Текст книги "На задворках Империи (СИ)"
Автор книги: Мария Самтенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)
Глава 7
Боровицкий со вчерашнего дня изрядно поумнел.
Он не рискует лезть в драку при посторонних и просто смотрит, как мы проходим мимо. Его дружки тоже не дергаются, просто наблюдают за нами. Я запоминаю их просто на всякий случай – надо же знать в лицо тех, кто завтра побьет моего непутевого братца в гимназии. Не думаю, что Боровицкий все это так оставит – ясно же, что после допроса у Елисея Ивановича женишок пошел не отсыпаться, а друзей собирать.
Гимназии Славику, к сожалению, не миновать. Сегодня воскресенье, и если мы куда-то пойдем, то разве что в церковь, а вот завтра ему придется пойти на учебу. Без меня, разумеется – гимназии тут заканчивают в восемнадцать-девятнадцать, и я уже вышла из нужного возраста.
Хотя Ольга в свое время тоже туда не ходила. Но не потому, что девушка – просто потому, что без дара.
Славик, кстати, прекрасно понимает, что его ждет – от взгляда моего женишка он сразу же вжимает голову в плечи и пытается стать меньше ростом. Мда. Надо что-то делать с этой его пингвиньей привычкой. В семнадцать у него еще есть шанс не вырасти мелким домашним тираном, лебезящим перед сильными и срывающимся на близких.
– Боюсь, вам придется проводить меня до самой водолечебницы, – заявляет хромая светлость, когда мы доходим до улицы Псекупской. – Не хочу заблудиться.
– Так вам нужно прямо… – Славик с недоумением машет рукой.
В сторону водолечебницы, которую, кажется, даже отсюда видно.
– Конечно, мы проводим, – громко говорю я и с силой наступаю брату на ногу.
– Ай! – взвизгивает Славик. – Ольга!
– Ну чего сразу Ольга…
У Боровицкого на этом месте, кажется, глаз дергается. Он же так и стоит молчаливым конвоем в надежде, что мы с братом останемся вдвоем.
А Славик всю дорогу до водолечебницы хромает – я и забыла, что у меня на ногах туфли с каблуками.
Зато брат из-за этого составляет прекрасную пару с нашим случайным попутчиком. Он идет возле светлости и всячески к нему подлизывается. Рассказывая полушепотом всякие страшилки про то, как я обижаю его целый день. То есть несколько лет, когда он обижал старую Ольгу, не в счет? Чувствую, нас ждет долгий и интересный разговор!
Светлость все это с интересом выслушивает. Перебивает, лишь когда Славик начинает ругать наш городишко за грязь, провинциальность и за что там обычно коренные жители ругают свои города, и хвалить Санкт-Петербург.
– Горячий Ключ – замечательный город, сударь. Поверьте, Петроград – это не мачеха Белоснежки. Он не станет хуже от того, что вы похвалите другие города.
Это точно, а еще Славик остается придурком при любых обстоятельствах. Если бы этому господину не нравился наш город, он бы, наверно, поехал лечиться в Кисловодск или в Пятигорск.
– Да… но… я…мечтаю вырваться из этой дыры и уехать за границу, просвещение там… туда-сюда…
Славик мямлит, прозрачно-голубые глаза светлости от этих откровений неуловимо темнеют, Боровицкий с друзьями плетутся в отдалении как стая стервятников.
И только амбалы невозмутимы. Видно, картина «патрон общается с населением» для них привычна.
– Но теперь-то я могу его стукнуть? – с надеждой уточняю я, убедившись, что Славик окончательно испортил впечатление о себе.
Я бы подождала, когда светлость доковыляет до лечебницы, но, чую, тогда придется драться с Боровицким, а потом уже будет поздно.
– Нет, Ольга Николаевна, не нужно, – светлость снова смеется. – Будьте любезны, зайдите с нами.
Надо же, мы уже у ворот лечебницы! Это приземистое двухэтажное здание, покрашенное в успокаивающий бледно-зеленый цвет. Вокруг невысокий сплошной забор, а приоткрытые ворота украшают два каменных льва.
Я замираю у этих ворот, понимая, что подозрительная хромая светлость из Петрограда не должна знать, как меня зовут. Мы же не представлялись друг другу! Когда спрашиваешь у кого-то дорогу, не обязательно выяснять имена.
И в памяти Ольги этот тип тоже не значится.
Сзади топает амбал с вещами, и я делаю шаг вперед, рассудив, что лечебница – это все же публичное место, а не логово маньяка. Славик угрюмо плетется за мной, забыв, что должен хромать.
Светлость кивает одинокому охраннику, проходит к регистрационному столу, за котором дремлет пухлая женщина, открывает один из чемоданов, достает документы. Мы со Славиком и привычными ко всему амбалами терпеливо за этим наблюдаем.
Женщина вальяжно заполняет журнал, бормоча:
– Степанов Михаил, Опупенко Герасим, Тургенев Васисулий… на двоих молодых людей нет путевок…
– А могу я попросить разрешения вывести их с другого входа? – доброжелательно улыбается светлость. – Боюсь, как бы мордобоя не вышло, там ведь и без того двое в гипсе. Герасим?
Я ожидаю проблем, но нет – спустя минуту нас уже ведут к калитке в заборе. Герасим, вопреки ожиданиям, оказывается вполне себе разговорчивым. Он даже соглашается назвать имя патрона: Степанов Михаил Александрович, светлейший князь по титулу, заместитель министра Дворцового ведомства по должности. Приехал на лечение из Петрограда.
– Вообще-то я и так это знал, – фыркает Славик, когда мы остаемся наедине. – Он уже приезжал лечиться в прошлом году. Мы с отцом часто видели его на прогулке. А ты все просидела за книжками!
Ну, ясно. Поэтому брат и держался так нагло. Ну, еще и потому, что Боровицкий остался караулить нас с другого входа. Сейчас пройдем парком, немного обойдем квартал и пешком вернемся в усадьбу.
Но Славик, зараза, мог бы хоть намекнуть, чтобы я не позорилась при Герасиме!
Впрочем, плевать.
– Вернемся домой, и ты успокоишь отца, – говорю я. – А потом я немного посплю и прогуляюсь до церкви.
– Решила отмолить сегодняшние грехи? – смелеет брательник.
Еще бы: он не любитель посещать церковь, хотя у них в семье это принято. Боится, видимо, вычитать в священных книгах что-нибудь о своем поведении.
– Нет, Славик. Хочу поговорить кое с кем. Но это не твое дело.
– Больно надо!..
Вспоминаю, что Славик и раньше не слишком-то интересовался Ольгиными делами – а она сама старалась держаться от него подальше. Теперь, к сожалению, так не получится: придется держать брата при себе. Другой семьи у меня тут нет, если не считать пока-еще-женишка Боровицкого.
Но то, что он не пойдет со мной в церковь, как раз очень на руку.
Я собираюсь пообщаться с тем служкой, который видел меня мертвой, наедине.
Глава 8
– А-а-а! Упыриха! – доносится из подпола. – Упыриха! Ведьма! Спасите! Помогите!
Именно так начинается мой визит в церковь. С того, что служка Прохор прячется от меня в подполе посреди пожарища и орет. А я стою рядом, царапаю ногтями обгоревшие деревянные стены – пожар потушили быстро и, ничего почти даже не обвалилось – и думаю, что с этим делать.
Лучше бы, в самом деле, так начинался визит к Реметову! Но нет! Беседа конструктивной не получилась. Отец Славика вспылил, обозвал меня дрянью неблагодарной и вытащил ремень из брюк, собираясь преподать нам с братом урок. Мне за трехдневный побег, а Славику за то, что связывается с дурными компаниями.
Я выхватила ремень из дядюшкиных пальцев и заявила, что мне уже двадцать. И графья Реметовы, что старший, что младший, обязаны считаться со мной, пока живут в моем доме и тратят деньги с маминых счетов. Не нравится – пусть чешут хоть в гостиницу, хоть в свою собственную развалившуюся усадьбу. Плевать, что там нет отопления, сейчас уже почти лето.
Граф, может, и собирался возразить, но воспитательный момент был упущен, когда с Реметова начали сползать плохо подогнанные по фигуре штаны. Багровый, трясущийся от злости граф удалился на свою половину, а я пошла к себе – выслушивать нотации от Марфуши.
На вечную тему «да как так можно», «да он же тебя с младых ногтей воспитывал», и, шедевральное, «да ты же девушка, а не мужик в юбке». У меня от этого еще в старом мире скулы сводило.
Только Марфа любила Ольгу и не обижала ее, поэтому я промолчала. Зачем расстраивать старую кормилицу? Я даже терпеливо дослушала все, что она сказала, прежде чем провалиться в сон.
Проснулась я ближе к вечеру.
Горячий ключ образца тысяча девятьсот сороковых годов, но без Советского Союза и с магией вокруг меня никуда не делся. Как и остро нуждающаюся в ремонте усадьба.
В тусклом зеркале отражалась миниатюрная тоненькая светловолосая девушка двадцати лет, довольно миловидная. К новому телу тоже придется привыкать.
Нет, ну уж к молодости и красоте я, допустим, привыкну! Но физическая форма, увы, оставляет желать лучшего. Боюсь, того же же Боровицкого я в случае чего и не догоню. Значит, нужны тренировки. Сегодня и начну, благо сон более-менее привел в порядок память. То, что помнила Ольга, кое-как уложилось с моими собственными воспоминаниями, так что жить можно.
Правда, начинаю я не с пробежки, а со спортивной ходьбы, потому что заблудилась. Целый час блуждаю по городу загадочными кругами, выходя то к вокзалу, то к парку, то к водолечебнице.
Наконец дохожу до пострадавшей при пожаре церкви, и тут начинается самое веселье.
Потому что служка Прохор при виде меня залетает в подпол возле входа и запирается изнутри!
И вопит оттуда:
– Уйди, ведьма проклятая! Упыриха! Да я ж тебя своими руками!..
– Чего ты меня «своими руками», Прошка? – говорю я обожженной деревянной двери. – Мне, может, Елисея Ивановича позвать?
Грозное имя начальника местной полиции на служку, увы, не действует.
Но я продолжаю увещивания:
– Выходи, Прохор, надо поговорить про вчерашнее.
– Нет, упыриха! Не выйду, пока ты не уберешься! – вопит служка.
Видела я этого Прошку – так он лишь немногим поменьше охранников давешней светлости. Глупое, но доброе лицо, неуловимо неправильные черты лица. У Прохора дар управления ветром, но в гимназии он не учился. Да и в школе окончил всего три класса. Отец Гавриил привлекал его к хозяйству.
Добрый батюшка был, жалел всех подряд. А мне этого Прохора прибить хочется.
Ладно, попробуем по-другому.
– Прохор, миленький, да какие упырицы могут быть в церкви? Тут же святая земля! Место намоленное!
– Дык запросто, – мрачно доносится из погреба. – Церковь-то проклята!
Ого! Это что-то новенькое! В памяти Ольги об этом ничего нет.
– С чего ты взял?
Зря, наверно, спросила. Сейчас еще придумает, что церковь была нормальная до пожара, и проклята она, собственно, исключительно из-за меня.
– Батюшки мрут как мухи, – понижает голос Прохор, и я прижимаюсь к обгоревшей двери, чтобы хоть что-то расслышать. – Отец Гавриил, упокой Господь его душу, был третий! Третий!..
Дверь в погреб распахивается – чудом успеваю заметить неладное и отскочить, но…
В следующую секунду мне в голову прилетает пудовый кулак.
Глава 9
Чудом успеваю повернуть голову, и удар проходится вскользь. Миг звенящей головной боли, попытка удержать равновесие и не свалиться в тот самый погреб – а Прошка в это время удирает.
– Стой! – кричу я. – А ну, «цензура», стоять…
Бегу за ним. Прохор мчится дворами, а я следом. Служка, конечно, быстрее, но главное, я успеваю заметить, как он залетает в ворота дома на соседней улице. Дом батюшки Гавриила, конечно же. Куда еще податься непутевому Прошке?
Останавливаюсь перед забором и пытаюсь отдышаться. Вот она, пробежка подъехала. Еще голова пройдет, вообще отлично будет. Хорошо, что попало не сильно, я в свое время и не так получала.
– Матушка Фекла! – кричу я, с трудом вспомнив, как зовут жену отца Гавриила. – Матушка, дело есть! Откройте! Откройте и выдайте этого идиота Прохора!
Фекла, естественно, выходит вся в черном, траурном. Помню, она и без того похожа на монашку, а сейчас еще больше. У Ольги не сложилось с ней каких-то теплых отношений. Отец Гавриил был духовником молодой княжны Черкасской и жалел ее, а более прагматичная Фекла относилась скорее так, как относится строгий родитель к очередному бездомному щенку, которого притащило непутевое дитя.
Но для меня это, конечно, к лучшему. Чем меньше они общались, тем меньше вероятности, что Фекла сейчас заподозрит неладное и решит присоединиться к Прохору. Я даже не рискую заходить к ней домой, хотя она приглашает.
– Матушка, вчера, на пожаре, я, кажется, сильно ударилась. Половину воспоминаний как корова языком слизала, – вот нравится мне это сравнение, ничего не могу с собой поделать. – Елисей Иванович говорит, что меня вытащил Прохор, вот я и хотела расспросить его, что и как. А он…
Заинтригованная Фекла получает историю про «упырицу», «ведьму» и «проклятую церковь» с бонусом про то, как я получила по морде.
Спасибо, что не осиновым колом! Или как тут обращаются с упырями?
Будь на месте Феклы моя кормилица, она бы уже нарезала вокруг меня десятый круг, причитая, что я, во-первых, бедненькая, а, во-вторых, не должна лезть к мужчинам. Но попадья смотрит спокойно, только спрашивает, не нужен ли мне врач. Или, может, помазать чем-то ушиб?
Опять-таки, будь на ее месте Марфуша, я уже была бы измазана с головы до ног, и вокруг меня танцевало бы десять врачей!
– Я помню, что Прошка у вас деревенский дурачок, но я хочу знать, что там случилось! Матушка, это важно! Елисей Иванович…
Замолкаю. Сначала хотела сказать, что меня могут снова попытаться убить, и я хочу знать все подробности. Но понимаю, что не хочу обсуждать это с Феклой. А убийство отца Гавриила? Знает ли матушка, что он не просто задохнулся в дыму? Должна знать, но мало ли что. Вдруг моя откровенность помешает расследованию Елисея Ивановича?
Пожалуй, я не буду говорить про убийство, пока Фекла сама не поднимет эту тему.
А пока мы скажем по-другому:
– Елисей Иванович предположил, что вчера у меня открылся спящий магический дар. Поэтому я и спаслась. Вот я и пытаюсь понять, так это или нет.
Фекла снова пытается зазвать меня за ворота, но я не хочу. У нее есть очаровательная привычка привлекать всех подопечных ее мужа к хозяйству. Она и воскресную школу держит, и огород, так что работа найдется. Ольга хоть и княжна, но отказать не могла. А мне всевозможных субботников на добровольно-принудительных началах и в прошлом мире хватило.
Вдвоем с матушкой идем к обгоревшей церкви – прибила бы этих поджигателей! – и спускаемся в тот самый погреб. Дверь не в полу, в деревянной стене и под углом. По сути в пристройке, так что прихожане о ней даже и не знали.
Пять ступенек вниз и будет маленькая комнатка. Чуланчик по сути, но все его называют «погреб». Вспоминаю, что Ольга тут и пряталась, но не постоянно – только когда в церковь приходили люди, которые могут ее опознать. Обстановка совсем простая, нет даже кровати, только матрас и стул, на нем лежат три иконы на реставрацию. На полу банки с соленьями. Окна нет, но с фонариком можно читать.
…читала, смотрю, а там дым, там, наверху, что-то горит, пожар, поднимаюсь, нечем дышать, тело на полу, все в огне, нет, нет, не выдержать, падаю…
Очень странно.
Дверь погреба обуглилась, но не сгорела. У самой церкви сильнее всего повреждена та часть, где центральный вход.
Кажется, пожар начался именно там, и там же лежало тело батюшки. И только потом перекинулся на пристройки. Если бы Ольга не отвлеклась на тело, она не наглоталась бы дыма и успела бы выбраться.
Допустим, некто собирался поговорить с отцом Гавриилом. Тот попросил Ольгу спрятаться и не подслушивать, завел визитера в церковь. После непродолжительной беседы гость попрощался, и батюшка пошел его провожать. Видимо, ему нужно было открыть дверь, потому что время было позднее, и церковь уже закрылась на ночь.
Пока отец Гавриил возился с замком, незнакомец нанес ему два удара ножом, вышел, прикрыл массивные двери снаружи, облил их чем-то горючим, поджег и быстро ушел. Или, как вариант, использовал для поджога магию.
Знал ли преступник про Ольгу? Или планировал убить только отца Гавриила?
А Фекла тем временем сухо рассказывает, что изначально не одобряла эту идею «давай спрячем у себя княжну, ну это всего на пару дней». И была в ужасе, когда Прошка рассказал, что в церкви пожар, и он лично вытащил два тела. И еще много мелких подробностей, только подтверждающих мою версию. Что Прохор не лез в огонь, он забрал тела после того, как пожар потушили маги из пожарной команды. Сам пошел на пожарище, а потом сам вызвался нести.
И что я, Ольга Черкасская, была мертва абсолютно и бесповоротно!
– Нет, ну как же мне это надоело!..
Второй день в новом теле, и только ленивый не привязался с претензиями, что я была мертва!
К счастью, Фекла склонна поддержать версию Елисея Ивановича с пробуждением дара, а не версию Прохора, что я – упыриха.
После короткой «экскурсии» по месту преступления мы с Феклой прощаемся. Вопрос насчет «проклятой церкви» и гибели предыдущих священников и приберегаю напоследок.
– Матушка, я что-то забыла, как и когда погибли предшественники отца Гавриила? От Прошкиного удара последние мозги…
Я замолкаю, понимая, что Фекла смотрит на меня с неожиданным сочувствием. Наверно, впервые за последний час. А потом и вовсе протягивает руку к лицу – потрогать мой свежий ушиб.
И говорит, что да, дурак-то силу вообще не соизмеряет. Это ж как надо было стукнуть, чтобы я забыла год смерти родителей!
Потому что отец Михаил сорвался со скалы Петушок спустя неделю после смерти моей мамы, а Никон до смерти надышался сероводородом от источника спустя месяц спустя несчастного случая с отцом!
Визуалы
Дорогие друзья, у меня есть примерный план церкви из книги «Атлас планов и фасадов церквей, иконостасов к ним и часовень» 1911 года издания. Лучше всего подходит «Проект деревянной церкви № 21» для вмещения 250 человек.
А вот тут я примерно отметила, где вход в погреб, а где – в саму церковь.
Глава 10
В воспоминаниях старой Ольги есть и мать, и отец. Но в памяти ничего, что указывало бы на криминал. Во всяком случае, если рассматривать каждую смерть по отдельности.
Отец Ольги, Николай Реметов-Черкасский, погиб в результате несчастного случая десять лет назад – разбился на горной дороге, не справившись с управлением подаренного княгиней Черкасской автомобиля. Сама княгиня на тот момент была беременна. Спустя полгода она родила двух дочек, близняшек.
Оправившись от горя, княгиня вышла замуж за старшего брата погибшего мужа. К тому времени Реметов развелся с женой и уже несколько лет один воспитывал Славика.
Он поженились, спустя год княгиня забеременела, но умерла при родах. Ребенок – у меня должен был быть братик – тоже не выжил. У Реметова на попечении остался Славик, три дочки княгини Черкасской и старенькая кормилица, Марфуша. Собственно, она нянчила Ольгу и сестер, но собственно кормилицей была только у княгини. Гигантское состояние Черкасских наследовали дочери, Реметов назначался душеприказчиком, а Марфе выделялось пожизненное содержание. Случилось это четыре года назад.
В принципе, пока ничего криминального.
Но если добавить смерти священников, картина становится в разы подозрительнее!
Князь Реметов-Черкасский разбивается в автокатастрофе – спустя месяц единственный батюшка в Горячем ключе травится парами сероводорода на источнике. Посмотреть надо, что еще за источник-то такой, больше похоже на коллектор. В минеральной воде такой страшной концентрации вроде не должно быть. Княгиня Черкасская погибает при родах – священник падает со скалы.
И вишенка на торте – молодая княжна Ольга Черкасская погибает в горящей церкви, и в это же время неизвестные убивают отца Гавриила. То, что в теле Ольги сейчас я, ничего не меняет.
Кому могла быть выгодна смерть Черкасских? Может, дело в том, что кто-то решил уничтожить целый род? Но причем тут батюшки Горячего Ключа?
Решено: попробую выяснить, общались ли они с Ольгиными родителями, считались ли их духовниками.
И со смертью родителей я тоже обязательно разберусь.
***
Домой возвращаюсь уже затемно. Похожу к усадьбе, тихо открываю дверь, чтобы никого не разбудить. Прохожу в дом.
И слышу прекрасное:
– Мы должны преподать сестренке хороший урок…
Ого! Что это там за «преподаватель» выискался? По голосу подозрительно напоминает Славика. И он, кажется, разговаривает по телефону.
Тут есть городские телефоны, правда, не так уж и много, и в основном у знати. Установить проводной телефон стоит дорого, а до изобретения сотовой связи как до Китая пешком. Зато распространены телеграфы. У императора, говорят, есть тайная служба связи, куда отбирают магов с соответствующим даром, только на всю территорию Империи их, конечно, не хватит. Техникой обходятся.
– Главное, не подпускать ее близко, как в прошлый раз, – гнусит Славик в трубку. – Да не знаю я, где она научилась драться!..
Бесшумно ступаю по пыльному ковру. Я помню, где искать телефон: тут, в эркере, сейчас будет небольшой закуток, приспособленный для разговоров ответвление коридора. Сам телефонный аппарат установлен на стене, рядом столик и два кресла. В одном спиной ко мне развалился Славик.
Вообще, это половина Реметовых. На половине Черкасских был свой, но пару лет назад его отключили: Ольге, по их мнению, звонить было некому. Не мелким же сестренкам? Они уже три года как в интернате. Приезжают сюда на каникулы, и то не каждый раз, а только когда директор интерната совсем замучает Бориса Реметова звонками, письмами и телеграммами.
Невольно вспоминается, как я думала: «из хорошего в Реметове только то, что он не обижает моих мелких сестричек: кормит, обувает, одевает, гувернанток приставил». Так вот, это было ночью, когда я еще не совсем освоилась с памятью Ольги. Теперь-то я знаю, что эти воспоминания безнадежно устарели.
Сначала он действительно заботился о них: были и гувернантки, и все остальное. Но потом выяснилось, что вредные, шкодные близняшки это не тихая, безответная Ольга, и они не горят желанием молча сносить бесконечные побои и придирки. Когда у старшей Черкасской не открылся дар, девчонок отправили в интернат в Екатеринодаре. Реметов оплачивает их содержание из наследства.
– Так надо с дистанции, чтобы она не успела… все-все, не перебиваю!
Славик затыкается, и какое-то время я слышу его недовольное сопение. Кажется, у Боровицкого, или с кем он там разговаривает, свое мнение насчет стратегии и тактики боя с оборзевшей старшей сестрой. Жаль, что мне не слышно, что доносится из телефонной трубки – расстояние слишком большое. Спасибо, хоть у брата голос высокий и пронзительный.
– Не, выманить-то то ее не проблема. Поймать бы, сегодня целый день где-то шлялась! Проблемы? Какие проблемы, Никита, она же без дара!
О, тогда это точно Боровицкий. Граф Никита Иванович Боровицкий, вот кто он. Но его, конечно, редко называют по имени – оно ему не подходит. Слишком доброе имя для главаря оборзевшей шпаны.
– Да пусть жалуется куда хочет, никто за нее не вступится. Кому нужны проблемы из-за второго сорта?
Из трубки доносится смех, такой громкий, что даже мне слышно. Славик поддерживает его подобострастным хихиканьем. Я не двигаюсь с места, стараясь не пропустить момент, когда брательник закончит общаться с Боровицким, но и не уйти раньше. Может, удастся услышать еще что-нибудь интересное.
– А почему не завтра?.. Ладно, ты прав, пусть расслабится, потеряет бдительность.
Все, больше, кажется, ничего ценного. Славик и Боровицкий перестали обсуждать проблемы воспитания старших сестер и переключились на каких-то гимназисток.
Тихо ступая по ковру, ухожу к себе.
«Второй сорт», спасибо, Славик. Порадовал, братик, порадовал. С трудом удерживаюсь от того, чтобы не подойти к креслу и не врезать брату с ноги.
Так, сейчас нужно немного поспать, а потом подумать над… соразмерным ответом. Таким, чтобы ни Славику, ни Боровицкому мало не показалось.
И да, мне не нужно, чтобы за меня кто-то вступался. Это пускай они думают, как будут снова ябедничать на меня Елисею Ивановичу.
