Текст книги "На задворках Империи (СИ)"
Автор книги: Мария Самтенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)
Глава 37
Следующие несколько дней проходят спокойно и даже немного скучно. Минус Степанов с мышьяком, минус Боровицкий с его идиотскими жалобами и дуэлями – и у меня появляется свободное время на занятия с репетиторами и расследование таинственной смерти родителей и их духовников. И если по Степанову я немного даже скучаю, то отсутствие жениха только радует.
Славик передает, что Никитушка не только угомонился, но и твердо решил расторгать со мной, такой нехорошей, помолвку, и искать себе нормальную невесту без закидонов. Главная задача – объяснить это рассчитывающим на мои деньги родителям. Очень надеюсь, что этот прекрасный план нигде не провалится!
Репетиторов у меня сейчас целых три, и мы с ними очень плотно заняты моими попытками нагнать программу гимназии до конца лета. Потому что в дальнейшем я планирую уехать из Горячего Ключа и поступить на учебу – только еще не решила, куда. Екатеринодар, Москва или Петербург – где возьмут с учетом позднего обнаружения дара. Домашние этот план не одобряют, ворчат, что образование женщине не так уж и нужно, главное – удачно выйти замуж.
Я парирую тем, что уж Реметов-то должен знать, как сложно выдать замуж провинциальную девицу без образования, манер и талантов, только с деньгами. Ну, еще и с двумя мелкими сестренками, которых она собирается забирать из интерната. Ну и, конечно, не стоит забывать про условия – жених должен согласиться уйти в чужой род. На этом месте Реметов всегда багровеет и уходит к себе. Впрочем, его приобретенная после давнишнего эпизода с ремнем привычка избегать конфликта меня совсем не расстраивает. Главное, что дядюшка начал со мной считаться.
С высшими учебными заведениями, кстати, тут все довольно загадочно. Советской реформы системы образования в этом мире, конечно же, не было, так что мне было весьма непривычно. Плюс наличие магии, и ты невольно начинаешь натягивать на живой мир познания из «Гарри Поттера». А потом удивляешься, почему ничего так не работает.
Непривычны даже названия. Вместо начальной школы, например, сейчас в Российской Империи действуют народные училища с тремя классами образования. Они бесплатные и общеобязательные, туда взяли даже Прошку. А в гимназию, кстати, уже нет – я когда рылась в воспоминаниях Ольги, перепутала и подумала, что он как раз в гимназии и учился, но это не так.
Так вот, что касается высших учебных заведений. Их много, целых сто сорок штук: тринадцать университетов, сорок школ университетского типа, девять пединститутов, девять учебных заведений в сфере искусства, семь духовных академий, двадцать инженерных, пятнадцать сельскохозяйственных, десять военных и военно-морских, шесть коммерческих, шесть институтов благородных девиц и пять магических. Но поди выбери!
Первоначально я, конечно, присматривала что-нибудь военное. Но увы! Дам, к сожалению, туда не берут. Теоретически женщина может сделать карьеру в армии и даже во флоте, но получить соответствующее образование не получится.
Педагогические и сельскохозяйственные институты меня, конечно же, не привлекают, как и духовные академии. Инженерные не тяну по способностям, а в институт благородных девиц пусть поступает Боровицкий, он все равно ведет себя как баба.
Шесть коммерческих институтов держит купеческое сословье и под своих, учиться там очень дорого и не особо полезно, если потом ты не пойдешь в бизнес. К тому же среди дворян идти туда считается дурным тоном, так что это тоже не наш выбор.
Что такое «школы университетского типа» и почему их так много относительно всего остального, я понимаю далеко не сразу. Выясняется, что это либо женские курсы, но не чтобы быть хорошей женой, как в институтах благородных девиц, а вроде Бестужевских, либо наполовину частные структуры. Любопытно, но среди дворян почти не котируется, так что мимо.
Магические институты выглядят заманчиво ровно до тех пор, пока я не понимаю, что это специализированные учебные заведения для тех, у кого мощный дар с детства, и кто уже кучу лет посвятил его освоению. Там даже Боровицкого с его «самым сильным огненным даром на курсе» не ждут с распростертыми объятиями, и мне там тем более делать нечего.
Так что нет, наш выбор – это классический университет, и нужно подобрать что-нибудь заочное или вечернее, потому что у меня совершенно нет желания ходить туда четыре года «от звонка до звонка». Но это в любом случае не скоро, а только с осени.
Расследование же идет медленно, потому что я снова сижу в библиотеке – проверяю версию с Шереметевыми и параллельно ищу кровных врагов Реметовых и Черкасских. Мне нужно выяснить, насколько неведомые враги готовы преследовать несколько поколений ненавистной семейки.
Глотая библиотечную пыль, я вспоминаю слова Степанова тогда, на прогулке – за несколько минут до взрыва:
«Аристократия постоянно режет друг друга. Особенно здесь, на юге. Но, знаете, я вот так, сходу не могу никого припомнить. У вас были старые конфликты с Суриковыми и Аладьевыми, но не настолько серьезные, чтобы затевать что-то подобное. Разве что Синявские. Но у них, простите, кишка тонка».
После изучения документов – половину которых я забираю у Реметова, заявив, что все, касающееся моего рода, должно лежать у меня – предварительно вычеркиваю из списка всех троих. Все их взаимные обиды слишком мелкие и не серьезные. Кто будет убивать из-за затяжного земельного спора в Пятигорске? Княгиня, конечно, знатно ругалась с Синявскими, те даже строчили на нее жалобы в Петербург, но спорный кусок земли она, как выяснилось, продала перед свадьбой с Николаем Реметовым.
Претензии к Черкасским у Суриковых касаются какой-то картинной галереи. Ее вроде бы делали вскладчину, но потом поругались, стали делить бизнес, судиться и все такое. И это было еще до княгини, она получила семейную долю в картинной галерее и семейную же ненависть по наследству. Не уверена, что наши Суриковы имеют отношение к великому русскому художнику Василию Сурикову, но мало ли. На всякий случай пишу по имеющимся контактам, что вот, я такая-то княжна, обрела дар, собираюсь вступить в род с чистого листа и оставить в прошлом вражду, поэтому предлагаю Суриковым забрать эту несчастную долю на тех условиях, которые они изволят мне предложить. И что время подумать у них есть до моего вступления в род, потому что пока все имущество рода находится на доверительном управлении. Есть небольшой вариант, что Суриковы таки держат фигу в кармане и от галереи откажутся – но тогда мы и рассмотрим их повнимательнее.
С Аладьевыми, как выясняется, княгиня помирилась самостоятельно, незадолго до смерти. В памяти Ольги даже мелькает их наследник, молодой красавчик Роман Аладьев, широкоплечий и синеглазый. Княгиня какое-то время прочила его на место Боровицкого, но так и не сложилось – Аладьевы не захотели уходить в ее род. Да и живут они далековато, а княгиня не хотела отпускать дочь.
Так что остаются Шереметевы, и я, поразмыслив, тоже пишу им письмо. Так, мол, и так, вступаю в род, слышала, у вас были разногласия с моим отцом, а я хочу начать жизнь с чистого листа. Глава Шереметевых отвечает быстро: да, были, но совсем небольшие, и это дела минувших дней, меня как наследницу это не должно волновать. Они, Шереметевы, всегда готовы к сотрудничеству, вступайте в род, приезжайте знакомиться, мы хоть и дальняя, но родня. Пожалуй, они действительно удовлетворились тем, что сняли с довольствия род Реметовых. А может, сорванная помолвка и была только предлогом?
Так или иначе, у меня остаются два направления для поисков: сомнительные показания Прошки и проработка той версии, что убить хотели не Черкасских, а Реметовых.
С кем там ссорился мой отец?
Глава 38
К сожалению, я не могу просто подойти к Реметову и спросить, с кем там ссорился мой отец. Уже проверено, что дядя на подобные вопросы принципиально не отвечает.
Приходится расспрашивать на эту тему Марфушу, но и она тоже ничего не рассказывает. Реметовы, мол, жили совсем тихо, никуда не лезли, и это, можно сказать, был один из критериев выбора у княгини.
По правде говоря, я этих критериев уже достаточно услышала, и каждый раз они разные. То Николай Реметов был готов вступить в род Черкасских (он, кстати, и вступил), то родство с Шереметевыми, то теперь вот отсутствие привычки лезть в чужие дела и заводить врагов. Зато под это дело я выясняю о финансовом положении Бориса Реметова и Славика, и выглядит оно, если честно, не очень: имение Реметовых заложено-перезаложено, стоит, ветшает, потому что денег ремонтировать его у них нет. Поэтому, собственно, они и живут у меня. Сам Реметов работает приказчиком, и мне это, увы, мало о чем говорит, и Марфуша тоже не знает подробности. Содержание кормилицы оплачивается из состояния княгини, так что трудовая деятельность Реметова Марфу не особо волнует. Кстати, со временем мне тоже придется погружаться в родовые финансовые дела, но пока состояние княгини на доверительном управлении, и проблема не стоит так остро.
В результате у меня остаются две версии насчет Реметовых. Первая: это все-таки Шереметевы, а насчет того, что не имеют к Реметовым особых претензий и «только рады», они мне наврали. Единственное, дотягиваться из Москвы им как-то неудобно, нужно либо иметь агентов, либо… либо вообще этим не заниматься. Уплыло состояние и уплыло, не последнее же в Российский Империи.
Вторая версия: нужно попробовать поискать злоумышленника по линии деда-народовольца. Может, у него там были какие-то дружки, которым тихое поведение Реметовых как раз и не нравилось. Что, если рассчитывали на помощь в деле цареубийства – отдельный вопрос, что забыл император в Горячем Ключе – но обломали зубы и решили мстить? Но причем тогда княгиня? Ладно, допустим, ее могли зачистить как свидетеля (что довольно странно делать спустя пять лет). А священники? Тоже свидетели? В общем, сомнительно.
И волей-неволей приходится возвращаться к показаниям Прошки. Строго говоря, это неудачный свидетель, потому что его показания можно разделить на две части: собственно факты (примерно одна десятая часть) и зловещие знамения (девять десятых).
Это, например, жуткий туман в тот день, когда Николай Реметов-Черкасский погиб в автокатастрофе, и еще в день смерти отца Никона. Собственно, Прошка и запомнил про туман со слов отца Никона, тот сокрушался, зачем вообще ехать по горной дороге в такую непогоду – а потом такой же жуткий туман лег на землю в тот день, когда отца Никона обнаружили мертвым, задохнувшимся в сероводородном источнике. Потом еще кровавая луна и мечта Кунсткамеры – родившийся незадолго до гибели отца Михаила теленок с двумя головами. Сам отец Михаил, кстати, отчитал Прошку за приверженность глупым суевериям по поводу этого теленка, но потом умер, так что наука впрок не пошла.
Если перейти от знамений к фактам, получается, прямо скажем, негусто. Из интересного только то, что, когда отца Михаила вытащили из реки Псекупс, он был в сознании и дважды повторил, что упал со скалы Петушок сам и никто его не скидывал. Это слышал и оказавшийся на месте происшествия Прохор, и представители полиции. Отец Михаил умер уже в больнице, но до последнего стоял на своем: он сорвался сам, оступился и упал. Почему, интересно, он так говорил? Действительно упал сам? Или хотел выгородить убийцу? Поди разбери.
На всякий случай я спрашиваю Прошку, не говорили ли что-то отец Никон и отец Гавриил перед смертью, и служка отвечает, что нет: обоих он нашел уже мертвыми. Отец Никон лежал в источнике, отравленный сероводородом, и сам Прохор едва не надышался, пока вытаскивал тело. Отец Гавриил тоже был мертв – единственное, Прохора удивила кровь, служка-то думал, батюшка задохнулся в дыму.
В общем, пользы от этих рассказов немного, зато после беседы с церковным служкой у меня появляется еще одна версия, свеженькая. На закусочку. Просто потому, что уши ее фигуранта торчат отовсюду. Что, если и моих родных, и священников убивал сам Прошка? Но я не представляю, зачем.
Глава 39
– По Реметовым, Ольга Николаевна, ничего полезного. Никаких личных врагов на три поколения назад. Знаете, это нормально: не всем же их заводить.
Голос Степанова в телефонной трубке звучит спокойно и мягко, а вот на версии насчет Прошки он очень повеселился. Но все равно спросил, не отирался ли подозрительный служка возле княгини или Николая Реметова-Черкасского – и получил отрицательный ответ. Впрочем, я и сама это проверила в первую очередь, а то расклад был бы другой.
Пару дней назад я поняла, что завязла в этом дурацком расследовании, и рискнула написать светлости телеграмму с вопросами насчет Реметовых. Подумала, может, ему удастся что-нибудь вспомнить или найти. Всегда есть риск, что он не захочет отвечать или окажется слишком занят, но за спрос не бьют. Даже я.
Степанов написал, что поищет, а через несколько дней решил позвонить, и мы уже десять минут сплетничаем, обсуждая Реметовых, как две старые бабки.
Не представляю, во сколько светлости обходится междугородний телефонный звонок из Петербурга в Горячий Ключ. Кстати, не уверена, что в нашем мире в сороковые годы вот так звонили по межгороду – там, кажется, были телефонные будки. Впрочем, я не в первый раз замечаю, что технологическое развитие этого мира отличается от моих представлений о нем в лучшую сторону. Толи это связано с тем, что магия подстегивает технический прогресс, позволяя преодолевать некоторые ограничения, то ли повлияло отсутствие революции и гражданской войны. Хотя Первая мировая война тут затянулась еще на три года и оказалась еще более тяжелой и кровопролитной, чем в нашем мире.
– А если в целом по ситуации, Ольга Николаевна, то у меня есть довольно скверный совет, – осторожно говорит Степанов. – Достаточно опасный, чтобы доставить вам неприятности, если вы решите ему последователь, и достаточно безнравственный, чтобы стоить мне вашего расположения. Дворянин, разумеется, не должен такое советовать.
Мне страшно хочется пошутить про бордели. Держусь из последних сил, и только потому, что светлость очень серьезно отнесся к моему рассказу про смерть родителей и их духовников. Можно сказать, со всем опытом человека, на которого покушались восемнадцать раз.
– Так что же вы предлагаете, Михаил Александрович?
На самом деле, мы уже многое обсудили. Например, светлость навел меня на мысли про тайну исповеди. Неудивительно – он же недавно перечитывал Честертона. Что, интересно, Степанов хочет предложить? Особенно вдохновляет «дворянин не должен советовать».
– Мне кажется, вам стоит залезть к дяде и порыться в его документах. Просмотреть вообще все, что есть, – доносится из трубки. – Просто я успел немного изучить вас и знаю, насколько это может быть вам неприятно. А нанимать кого-то – небезопасно.
Степанов, конечно, прав, причем по обоим пунктам. Думать о том, что мне нужно влезть в комнату человека, который мне доверяет, и порыться в его личных вещах, неприятно. Но залезть туда все же надо. Может, у Реметова найдутся недостающие фрагменты мозаики? Я же нашла у него письмо Шереметевых.
– Ольга Николаевна?
– Что… а, простите! Все в порядке! Вы правы, я давно должна была это сделать. Совершенно вылетело из головы.
Светлость извиняется за настойчивость и сомнительные советы, хочет прощаться, и вдогонку я спрашиваю про мышьяк. Надо же довести вопрос до конца! В итоге светлость еще три минуты рассказывает, как за эту неделю он приобрел и с блеском подтвердил репутацию истеричного идиота, разругавшись с друзьями и лечащим врачом. Не в последнюю очередь потому, что отнес в лабораторию срезанные еще в поезде волосы – что многие близкие восприняли как личную обиду и недоверие.
– И что, яд подтвердился? – спрашиваю я, невольно понизив голос.
– Да.
Несколько коротких фраз: снова мышьяк, и снова у Вячеслава Реметова, светлость надеется, мы со Славиком просим ему такое наглое использование его фамилии. А еще Степанов подозревает кучу народу, но конкретных улик и показаний против кого-то нет. На работе он поменял кабинет, и его сочли параноиком. Охрану пока не поменял, но собирается, когда подберет кого-то. И еще специфическое лечение вдруг стало помогать, и уже не так болят ноги, и на работе светлость обходится без обезболивающего. Но…
– Представляете, на меня страшно обиделся Голицын! Это же он советовал того оккультного врача, любителя пиявок! А впрочем, плевать… Герасим? Посетители? Минуточку! Ольга Николаевна, спасибо за беседу.
Светлость прощается с теплотой в голосе, и еще раз напоминает, что я обещала держать его в курсе расследования. Хотя бы телеграммой, если неудобно звонить. И что у него нет возможности ездить из Петербурга сюда постоянно, но, если что-то пойдет не так, желательно иметь фору несколько дней. Не поезд, так прилететь.
Эти слова почти заставляют меня пожалеть о том, что я не рассказала светлости раньше. Почти. У него хватает забот с собственным мышьяком.
Прощаюсь, опускаю трубку на рычаг и иду на кухню, к поедающему блины Славику. Он, кстати, сначала пытался подслушивать, но я его заметила и прогнала.
– Что, Олька, закончила? – фыркает брат. – Я так долго даже с Никитой не разговариваю!
– Разговариваешь, не ври, – отмахиваюсь я. – Еще и дольше в три раза. Напомни, когда твоего отца звали в гости с ночевкой? Мне нужно будет ненадолго уйти из дома.
Глава 40
Увы! Новое направление тоже оказывается тупиковым. Стоит несколько дней выслеживать Бориса Реметова, потом договариваться со Славиком, чтобы он постоял на стреме, пока я лазаю в документах дяди, чтобы не увидеть у дяди ничего, проливающего свет на загадочные смерти!
С братом, кстати, я договариваться не планировала. Просто в какой-то момент поняла, что Славик заподозрил неладное из-за мои расспросов, и решила рассказать, чтобы не получилось как в прошлый раз. В результате он героически стоит у двери в Реметовский кабинет и сурово бдит, чтобы я не прихватила никаких документов с собой. Только на таких условиях брат согласился помогать.
Но выносить из дядюшкиного секретера все равно нечего.
Единственная ценная добыча – это тетрадка, куда дядя записывает расходы. Финансовые документы у него в страшном беспорядке, а вот расходы он скрупулезно отмечает, причем на меня и на сестричек отдельно, видимо, чтобы вычитать их из состояния княгини. Уже хорошо, что ничего не приписывает.
Я долго листаю эту тетрадку, но не нахожу ничего интересного. Самое странное – это платежи в адрес какого-то господина Б, повторяющиеся каждые две недели. Сумма довольно крупная, и я в первую очередь предполагаю, что Реметова кто-то шантажирует. Но по датам это все равно не сходится с остальным делом, потому что дядюшка платит около года, и последний платеж был десять дней назад. Даже если предположить, что его шантажировал, например, отец Гавриил, и Реметов решил с ним расправиться, платить-то он не перестал! Но сумма, конечно, большая, и регулярно выбивает в семейном бюджете неприятную дыру. То-то у них нет денег ни на ремонт собственной усадьбы, ни на что.
Первая мысль – поговорить с Реметовым, но потом решаю не лезть в чужие дела. Просто осторожно спрошу, не нужна ли им финансовая помощь. Небольшая, по-родственному. Откажется – так откажется.
Откладываю тетрадку и продолжаю рыться в секретере. Скучно, неинтересно, и скоро становится очевидно, что игра не стоит свеч.
Я дошла уже до личных документов нашего Славика, лениво рассматриваю их: аттестат, свидетельство о рождении, свидетельство об усыновлении...
Что?!
– Олька, ты там скоро? – стоящий у двери в кабинет брат как будто чувствует. – Эй, а что ты на меня так смотришь?
– Все хорошо, Славик, – мрачно говорю я. – Стой на месте.
Какой он, зараза, наблюдательный, когда не надо! Вот и сейчас подходит, чтобы посмотреть, что я такое нашла. И я понимаю, что не успею спрятать документы. О том, что мы, оказывается, брат и сестра по отцу. Славик – сын Николая Реметова-Черкасского, усыновленный Борисом Реметовым в годовалом возрасте!
А стоит ли вообще отбирать документы у Славика? Я что, должна врать брату следующие восемьдесят лет? Прикрывая родительский косяк?
Да были бы эти родители моими! Мой настоящий папа, который из моего мира, кадровый офицер, точно не стал бы такое скрывать, и маме бы не разрешил! Потому что это только усугубляет проблему!
– Что это такое? – бормочет брат, перебирая желтоватые листы. – Да этого... да этого быть не может!
– Я сама в шоке, Славик, – мрачно говорю я. – Это какое-то индийское кино. Осталось начать петь и танцевать. Интересно, у светлость такая же хрень с мышьяком? Надо будет позвонить и спросить, не появлялось ли у него внезапных братьев.
– Я не понимаю, о чем ты говоришь! – кажется, Славик вот-вот начнет реветь.
Все, пора немного сбавить накал страстей. Я все-таки не рассчитала впечатлительность брата. Привыкла все по себе мерить, и вот результат. Сидит и глазами хлопает.
– Да тихо ты, тихо. Пойдем на кухню, чаю попьем. Я, может, и чего покрепче бы накатила, но я не бухаю на боевых задачах. Главное, Марфу не разбуди.
Я торопливо просматриваю все документы Реметова, чтобы больше не возвращаться к этому мерзкому занятию, убираю все, кроме свидетельств о рождении и усыновлении, назад, закрываю за собой кабинет и веду брата на кухню.
– Послушай, это даже неплохо. Зато у тебя есть родные сестры...
– И нет родителей, – хлюпает Славик.
И мне как-то даже вспоминается, что ему семнадцать. Гайдар в семнадцать полком командовал, а Славик у нас ну совсем не Гайдар. Куда ему полк? Брата можно только пожалеть.
– Есть у тебя родители. Славик, дядя же воспитывает тебя как сына! Какая разница, как там биологически?
Брат зачерпывает сахар из сахарницы, бездумно кладет в чай: ложку, другую, третью. Я сажусь рядом, обнимаю его за плечи. Молчу.
– А я-то думал, почему он меня не любит, – выдает Славик. – Считает жалким и негодным. Думал, это из-за дара.
– Ты не жалкий. И Реметов любит тебя. Ты же ему как сын.
Брат размазывает слезы по лицу. Рассказывает, что теперь это все объясняет. Вот вообще все! И то, что он пять лет жил у матери, хотя она вообще не дворянка, и так не принято, и то, что его потащили досрочно проверять на дар, когда выяснилось, что дара нет у меня. Хотя казалось бы, с чего это? Но Реметов сказал, что надо, и к нему тайно вызвали Петра Петровича. И обнаружилось, что обнаружилось.
Я понимаю, что тогда-то Славик и возненавидел Ольгу. Всей детской ненавистью обиженного ребенка. Не понимающего, почему его не любят.
– Он хотел от меня избавиться, – всхлипывает Славик. – Потому что я ему не сын!
– Это чушь, – твердо говорю я. – Чушь собачья. Не придумывай.
– Ну конечно, Олька! А с чего он тогда отправлял меня к маме? В глухую деревню? Я пять лет жил с ее полоумной бабкой!
У меня есть версия насчет этого. Если прикинуть по датам, получается, что Славик жил с матерью примерно с момента смерти настоящего отца, Николая Реметова-Черкасского, и вернулся только после смерти княгини. Похоже, внебрачный сын и есть основная причина размолвки между княгиней и ее мужем. Потому что, если, опять же, прикинуть по срокам, получается, что Славик родился, когда мои местные родители уже были женаты. И записали его – не представляю, почему! – на Николая Реметова, а Борис Реметов с женой усыновили Славика только год спустя.
Кстати, женщины в свидетельстве о рождении и в свидетельстве об усыновлении разные. Славик даже не обратил на это внимание.
Я достаю свидетельство о рождении, кладу его на стол, показываю фамилию:
– Славик, соберись. Маргарита Ильинская. Тебе что-то известно про эту женщину?
Брат мотает головой. Он всю жизнь считал матерью Анну Реметову – бывшую жену Бориса Реметова. Они прожили вместе совсем недолго, потом разбежались, вот и передают сына туда-сюда. Так, по крайней мере, считалось.
Ох, кажется, разговора с Реметовым все же не избежать.
