Текст книги "На задворках Империи (СИ)"
Автор книги: Мария Самтенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)
Глава 33
Три легких шага до первого барьера. Дойти, остановиться и обратиться к своей стихии.
Вода, иди сюда!
Река отзывается, горбится лежащим полицейским, поднимается в прозрачную стену с примесями водорослей и ила. Только без рыбы! Отпускаю ее обратно. Боровицкий не оценит лещом по морде!
Еще немного воды. Все, достаточно, мы же не хотим смыть Горячий Ключ. Масса воды плюхается на берег прозрачным элементалем, подползает ко мне, становится перед барьером и снова превращается в прозрачную, дышащую прохладой водную стену чуть выше моего роста.
Параллельно я наблюдаю за Боровицким. Он стягивает перчатки, трет руки, складывает ладони ковшиком, и в них появляется бурлящее оранжевое пламя. Раскаленная плазма льется к барьеру, собирается в шипящую и потрескивающую стену.
– Готовы? – кричит секундант. – Вперед! На счет «три»! Один… два… три!
Вода сама рвется к барьеру – мне нужно только заставить ее держать форму. Пять шагов пролетают за пять секунд, и я замираю, ожидая появления Боровицкого у своего барьера. Огненный вал катится медленно, словно с усилием – я, кажется, даже слышу напряженное дыхание бывшего жениха. А нет, это Славик.
Стена огня сжигает барьер и катится дальше.
– Начали! – запоздало кричит секундант.
И мир вокруг исчезает, оставляя лишь вал воды и стену пламени.
Ну, Боровицкий? Кто кого пересилит? Ползи быстрее, я не хочу ждать! Если драки не избежать, надо бить первым!
Водный вал рвется в схватку щенком на поводке. Сокращаю дистанцию, и вода с шумом врезается в огонь. Стену пламени отбрасывает назад, я только что выиграла у Боровицкого больше шага – но этого мало, потому что он снова берет контроль над стихией.
Пламя становится плотнее, напирает, вода отвечает шипением. Вверх рвется столб пара, и я понимаю, что Боровицкий пытается испарить чужеродную стихию.
Нет! Нельзя! Соберись! Усилить контроль!
Я заставляю воду остыть, чтобы предотвратить испарение. Сколько-то он успел сжечь, но плевать. Вперед, снова вперед. Еще плотнее! И холоднее, мы же не варим тут суп из водорослей!
Стена пламени светлеет – плазма раскаляется. Быстро, ярко, опасно! Отшатываюсь назад, и теперь уже Боровицкий отыграл свой шаг. Плевать, это допустимые потери! Мне нужна эта секунда, чтобы сделать воду плотнее. Или… или нет! Вспоминаю, что есть способ проще, я же читала про это.
Еще один шаг назад, и пламя вытягивается вверх – жених торжествует победу. Слишком рано! Это не отступление, Боровицкий, мне просто нужна эта маленькая полоска воздуха, чтобы замешать передний край водяного элементаля с пузырьками воздуха. Неглубоко, сантиметров на десять, а за ними – тонкая полоска льда.
Снова бросаю стену в атаку, но на этот раз меня так просто не испарить. Что, Никита, тебе не нравится смешение стихий? Казалось бы, это должно быть легко, кислород же прекрасно горит, но нет: Боровицкий теряет инициативу, и я отыгрываю шаги. И даже добавляю себе еще один.
Но расслабляться рано! Огненная стена становится жидкой, стремиться обнять моего элементаля, заключить в кольцо. Она стала настолько тонкой, что я могу рассмотреть бледное, напряженное лицо Боровицкого. Губы закушены, волосы растрепаны, по лицу течет пот.
Пламя липнет к водной стене, ощупывает защиту, пытаясь найти слабое место. Куда ты лезешь, скотина! Держаться! Укрепляю ледяную корку, чтобы пламя не прорвалось сквозь нее…
И слишком поздно понимаю, чего добивается Боровицкий!
Он не ощупывает защиту и не пытается ее продавать, а просто скользит по ней! Собирает своего огненного элементаля прямо передо мной!
Доли секунды хватает, чтобы оценить ситуацию. Бросаю быстрый взгляд на реку – далеко, не достать. Но в эти игры можно играть вдвоем!
Рву элементаля на два куска. Один тараном несется вперед, прорывая истончившуюся огненную полоску. Второй становится острой сосулькой, рвется назад, выпрыгивает из огненной стены прямо перед моим лицом.
И эта стена с ревом идет на меня.
Обжечь лицо? Жених явно хочет шашлык!
Вот только моя сосулька меняет форму и превращается в тонкий водяной щит. Держать! Надолго не хватит, но наплевать! Мне нужен всего один вдох!
Я не могу сдаться первой!
Большой водяной элементаль налетает на Боровицкого, сбивает с ног, волочет по земле. Жених теряет концентрацию, его пламя темнеет – но все еще прет на меня.
Один вдох!
Я знаю, что Никита не может дышать под водой и начнет терять сознание, и мне нужно выстоять, потому что его огненный вал не ослабевает. Он рвется пробить мой щит – а не пробить, так обойти, напасть. И я уже чувствую дыхание жара на своих щеках.
Но водный щит еще держится. Последние секунды, вода – почти кипяток, и вместе это как жаркая баня, и только на губах привкус первого снега.
Боровицкий не выдерживает первым.
Стена начинает дрожать и наконец падает. Опускаю уже ненужный щит и бегу вперед – а ну как перестаралась?! Последнее, что мне нужно, это делать искусственное дыхание Боровицкому! Но нет, он еще шевелится, дергается в водном коконе – и тоже пытается сжечь его из последних сил.
Достаточно?
Отпускаю воду, она растекается лужей. Боровицкий судорожно откашливается, пытаясь восстановить дыхание.
– Хватит! – командуют секунданты. – Дуэль закончена!
Киваю. Пожалуйста, нам не жалко. Искупали и хватит.
Откашлявшись, Боровицкий поднимается на четвереньки – и с головы у него падает мелкая рыбешка. Вареная, судя по цвету.
Мы смотрим на нее с одинаковым недоумением. Наконец я развожу руками:
– Я вроде следила, чтобы вся рыба ушла обратно в реку. Не знаю, как она просочилась.
Боровицкий поднимается на ноги и выдает кривую усмешку. И в ней, как ни странно, гораздо больше живого и человеческого, чем во всем, что было с момента нашей встречи.
– Теперь можете пожать друг другу руки, – объявляет секундант.
Не то чтобы я горела желанием, но правила есть правила. Шагаю к Боровицкому первой, протягиваю руку. Рукопожатие жениха оказывается твердым и горячим.
– Все, мир? Надеюсь, в этот раз без полиции? Я сохранила твою записку с вызовом, так что мы оба влетим на штрафы.
Секунда, другая – в глазах шатающегося Боровицкого разгорается багровое пламя. И отпускать мою ладонь он отчего-то не спешит. Но на третьей секунде, когда я всерьез раздумываю, а не пора ли кому-то получить по морде, жених на что-то отвлекается. Смотрит налево, и пламя в глазах гаснет.
– Ну так что?
– Без полиции, слово чести, – облизывает губы жених.
И снова этот взгляд налево, куда-то за мое плечо. Оборачиваюсь и вижу Степанова. Дорожная одежда, трость – и непривычно-острый, холодный взгляд. И какие-то подозрительно бледные охранники за спиной. Герасим вот натурально бледно-зеленый, а губы поджал, будто его вот-вот стошнит. От Боровицкого и от рыбы, не иначе.
– Михаил Александрович, какая неожиданность! – говорю я. – Я думала, вы еще в Екатеринодаре.
Глаза светлости теплеют и снова становятся ясными и прозрачными, как горная вода.
– Пожалуй, да. Получилось чуть-чуть быстрее, чем я планировал, – спокойно говорит Степанов, а потом вдруг обращается к Боровицкому. – Никита Иванович, можно вас на два слова? Наедине.
Наедине так наедине! Секунданты моего жениха уже испарились, и Степанов, хромая, отводит чуть ошалевшего Боровицкого к реке. Как бы мне не хотелось подслушать, это будет невежливо – так что я беру за локоть растерянного Славика и отхожу к Герасиму с Васей.
Аккурат к их милой беседе про светлость, его причуды и «да меня в этой машине два раза стошнило». Впрочем, при виде меня амбалы затихают и выдают улыбочки.
Получается плохо.
Глава 34
Светлость общается с Боровицким недолго, всего пару минут, и возвращается один.
– Надеюсь, вы не утопили его в речке Псекупс? – спрашиваю я, и Славик испуганно распахивает глаза.
– Просто небольшая профилактическая беседа о соблюдении дуэльного кодекса, – мягко улыбается светлость. – То, что я видел, ни в какие рамки не лезет. Честный поединок так не проходит. Но Никита Иванович вроде бы понял и осознал. Не знаю только, на сколько хватит.
Вспоминаю багровое пламя в глазах Боровицкого, вспыхнувшее, когда он жал мне руку. И чуть раньше – огненную стену перед лицом.
Степанов до этого никогда не вмешивался в наш конфликт напрямую, только давал советы – получается, он тоже что-то там рассмотрел?
Очень хочется догнать Боровицкого, расспросить и накостылять! Или хотя бы его подозрительных секундантов, они-то куда подевались после дуэли?
Единственное, не очень тянет искать их по городу. Тем более, что мне надо домой. Сейчас провожу светлость до лечебницы, нам все равно почти по пути, и пойду.
Пока мы идем через парк, решаю расспросить Степанова о поездке. Как там его уникальный специалист по искажениям дара?
– Вы знаете, отвратительно, – улыбается Степанов. – Абсолютно бесполезная поездка, зря потратили время. Этот профессор оказался альтернативно одаренным специалистом и прописал мне два листа всякой оккультной мерзости, начиная от пиявок и заканчивая порошком из мумий. Ужас!
– Говорят, пиявки полезны, – поддерживает беседу Славик.
– Они отвратительны и ужасны, – не соглашается светлость. – Не в такой степени, Вячеслав, как народовольцы и прочие террористы, но лишь потому, что пока не пытались меня убить.
– Но на остальное-то вы могли согласиться, – внезапно подает голос Вася, и в его басе слышится грубоватая забота.
Но только Вася, Герасим по-прежнему недовольно сопит и зеленеет лицом.
Светлость с улыбкой лезет в карман дорожного сюртука:
– А на что из? – он разворачивает желтоватый листочек. – Порошок из мумий, засушенный помет летучих мышей, чьи-то желудки, не могу разобрать…
Список препаратов у светлости действительно напоминает рекламную газетку из тех, что подсовывали в почтовые ящики.
В общем, у Степанова от этой поездки сплошное разочарование. Одна радость, что успели вернуться и посмотреть хотя бы финал дуэли. Правда, Вася с Герасимом неосторожно позавтракали, пока светлость сидел у врача, ах, простите, повелителя сушеного помета и пиявок, и в машине их укачало.
– Спасибо, ваша светлость, – искренне говорю я. – Очень рада, что вы пришли.
– Ах, было бы, о чем говорить! – с улыбкой отмахивается Степанов. – Я просто хотел убедиться, что город не смоет в реку, если что-то пойдет не так.
Мы прощаемся у ворот водолечебницы. Провожаю светлость с охраной взглядом и вспоминаю, что, когда я встретила его первый раз, амбалы, кажется, шли к нему ближе. Почему, интересно? Попали в немилость после покушения? Или он сам их немного подозревает? Но не настолько, чтобы отправлять в отставку? Быстрей бы пришли анализы на мышьяк!
Впрочем, кроме светлости, есть и другие заботы. Во-первых, интересно, угомонился ли Боровицкий. Может, это он сейчас такой смирный, а завтрашнее утро начнется с визита в полицию, где меня будут обвинять в подпольной дуэли с нарушением всех правил кодекса?
Во-вторых, мне нужно вернуться к расследованию смерти родителей и их духовников. Вынужденная пауза из-за хлопот с даром и Боровицкого закончилась, надо вернуться к делу.
В памяти как по заказу всплывает воспоминание. То самое, что вспыхнуло аккурат перед дуэлью: княгиня кричит на моего отца, Николая Реметова-Черкасского, угрожает вызвать его на дуэль и называет бабой. Насколько я помню, это была их чуть ли не последняя крупная ссора.
До дуэли, конечно же, не дошло. Родители помирились, но спустя пару недель отец погиб в автокатастрофе. Жаль, что память Ольги не сохранила подробных воспоминаний – эмоций больше, чем фактов. Помнится, княгиня была чем-то страшно возмущена, но…
Но от нас, детей, это держалось в тайне.
Что ж. Кажется, пора поговорить с Реметовым.
Глава 35
– Что тебе надо, нечисть?!
Нет, это, конечно, не Реметов. У нас еще не такие высокие отношения! Дядюшка просто отказался со мной говорить, заявив, что негоже тревожить умерших. У меня-де и без того забот полон рот: стать главой рода, развивать дар, получить образование по магическому профилю, забрать из приюта сестренок и так далее.
Я молча выслушала эту тираду и пошла к Марфуше. Но та тоже оказалась не слишком полезной. Да, кормилица вспомнила ту ссору, когда княгиня чуть не вызвала мужа на дуэль, и даже немного добавила красок: после той ночи супруги Черкасские едва не побежали разводиться. Она, Марфуша, лично утешала рыдающую княгиню, пока та костерила супруга всякими нехорошими словами. Но изложить предмет обид она так и не удосужилась. Увы! Кормилица не входила в тот узкий круг доверенных лиц, которым позволялось знать такие подробности.
А кому позволялось, так это отцу Михаилу, духовнику княгини. По слухам, она и с ним тогда разругалась, потому что он отговаривал ее от развода. Вроде она даже ездила к нему в Екатеринодар, чтобы высказать все претензии в лицо, потому что в Горячий Ключ отец Михаил перевелся уже после гибели отца Никона.
Так что мой путь снова лежит в церковь, к суровой матушке Фекле и к бестолковому служке Прошке. Причем Прохор интересует меня больше матушки, потому что появилась она тут вместе с отцом Гавриилом, а служка отирается при церкви уже лет пятнадцать. А самому ему, кстати, тридцатник, хотя ни по виду, ни по поведению столько не дать. Деревенский дурачок и есть деревенский дурачок.
Фекла, увы, не способна развеять мое любопытство. Да и потом, они с детьми собираются сниматься с места и возвращаться куда-то к ее родне.
Недолго обсуждаем отца Гавриила. Фекла знает, что он убит ударом ножа, но называет это издержками профессии. Когда, мол, привечаешь всякие криминальные элементы, кто-нибудь может вот так тебе отплатить. Решит, например, ограбить – и привет. А то, что в церкви ничего не пропало, так это ни о чем не говорит. Фекла допускает, что батюшка, например, мог занять убийце денег и тот не захотел платить по счетам. В остальном Фекла бесполезна, и я прощаюсь сразу же, как слышу в ее речи тонкие намеки на помощь по огороду. А то знаем мы Феклу! В смысле, Ольга знала. Глазом моргнуть не успеешь, и ты уже вкалываешь на пользу воскресной школе.
И направляюсь к Прошке. Домой, он живет буквально в двух шагах от церкви. Мать давно умерла, так что живет служка с отцом, разнорабочим – но от церковных дел тот старается держаться подальше. За сыном смотрят и ладно.
С Прохором тоже почти все привычно. С двумя нюансами.
Нюанс первый: выясняется, что из «упырихи» я переименована в «нечисть». Понять бы только, повышение это или понижение.
Нюанс второй: Прошке не удается поставить мне второй фингал. Но это не значит, что он не пытается! Пудовый кулак свистит над моей головой, я приседаю, потом уклоняюсь, перехватываю руку служки, заглядываю ему в глаза… и Прошка выдирает руку и улепетывает.
И снова погоня! Не менее безумная, чем в прошлый раз. Но вместо обгоревшего здания церкви у нас Прошкин дом. Служка мечется по двору, призывая на голову «нечисти» все небесные кары, пока не попадает в медвежьи объятия собственного отца. С габаритами примерно как у Герасима.
– Уймись, дубина, – советует отец. – И отвечай на вопросы сударыни Ольги!
Папа у него, кстати, нормальный мужик. Сразу поверил, что я по делу, а не просто поглумиться над бестолковым служкой. Что, кстати, редкость, учитывая его привычку чуть что пускать в ход кулаки и дар ветра. Да и денег за помощь не стал просить, я впихивала чуть ли не насильно. Сказал только, что сам уже думал идти разбираться, потому что дитятко изрядно утомило его истериками насчет страшной и ужасной меня. Я, видите ли, уже снюсь в кошмарах, как Фредди Крюгер.
– Тятя, она… она не… не живая! – формулирует Прохор, барахтаясь в медвежьих объятиях отца. – Она упыриха!..
Прекрасно, снова «упыриха»! Недолго я радовалась «нечисти»!
– Цыц, дубина! Ты что, не видишь, на ней крестик!
Отец служки даже поворачивает притихшего пленника лицом ко мне. Чтобы тот мог, так сказать, удостовериться. Вот только три класса Прошкиного образования внезапно выходят мне боком: служка начинает утверждать, что крестик у меня фальшивый! Специально, чтобы обманывать!
– Давай проверим ее на моем крестике, – разумно предлагает батя. –Вся нечисть рассыплется в прах.
Я не спешу рассыпаться в прах, но мне все равно проверяют двумя крестиками, распятьем, иконой и молитвенником. Результат, естественно, нулевой, и постепенно Прохор соглашается сотрудничать. Но перед этим приходится скормить ему внезапно почти правдивую версию, что я действительно погибла в церкви, но ангел-хранитель вернул меня к жизни и помог открыть дар воды, чтобы я навела порядок в Горячем Ключе и нашла убийцу отца Гавриила.
Только после этого он соглашается выдать мне жалкие крохи имеющейся информации. Сопровождая это, конечно же, рассказами про злой рок, нечисть и проклятую церковь.
От этой дурацкой беседы у меня начинает болеть голова, и я торопливо прощаюсь, опасаясь, что Прохор это заметит и запишет в подтверждение своим сомнительным теориям. Решаю обдумать все дома, в усадьбе.
Вот только дома становится решительно не до этого.
Потому что там меня встречает полуобморочная Марфуша, нервно пьющий сердечные капли Реметов, валяющийся в кровати в позе умирающего лебедя Славик и телеграмма, что в анализах «Вячеслава Реметова» действительно обнаружен мышьяк.
Глава 36
Домашние смотрят на меня с ужасом в глазах, того и гляди начнутся обмороки и сердечные приступы.
– Ольга, что это?! – вопрошает Реметов, обмахиваясь телеграммой на желтоватой почтовой бумаге. – Откуда в анализах Вячеслава мог взяться мышьяк?! Что это вообще за институт?
– Подождите, дайте я посмотрю! И вообще, что за дурацкая привычка без спроса брать мои вещи! Пришла телеграмма, положили на стол, все! Так нет, вы засунули нос!..
Вопреки ожиданию, Реметов даже не спорит. Просто сует мне телеграмму и снова хватается за капли. Оживляется Марфуша: квохчет, что ее принесла почтальонша, то есть работница телеграфа, сказала, что дело срочное. А так бы никто и не подумал читать! Но тут такие страсти: Славик, мышьяк!
Мрачно забираю телеграмму у дяди, читаю.
Профессор Болотов изучил волосы его светлости, благополучно нашел там мышьяк, написал концентрацию и сделал вывод: хроническая интоксикация. Но неравномерная: мышьяк поступал в организм с паузами. Прогнозы такие-то, лечение такое-то, и начать с того, что срочно удалить источник отравления.
Про то, что я просила отправить телеграмму до востребования, профессор тоже не забыл: я вижу соответствующую пометку. Только отзывчивость телеграфных работников он не учел. Как и то, что Горячий Ключ – город маленький, и семья Реметовых и Черкасских тут довольно известна. Сдается мне, надо сходить на этот дурацкий телеграф и учинить разборки с раздачей обвинений в возможных инфарктах.
А еще надо спешно решить, что сказать домашним. Говорить, что это анализы светлости, как-то не тянет. Общеизвестно, что Славик у нас не умеет держать язык за зубами, а еще я понятия не имею, как с этим у Реметова-старшего. Да и в любом случае, не их это дело.
– Уберите капли, дядя, со Славиком все в порядке, – решаю наконец я. – А ты, Марфуша, сходи и позови этого балбеса. Нет у него никакого отравления мышьяком.
– А почему тогда…
– Это шифровка, – невозмутимо отвечаю я. – Чтобы никто не догадался. Я действительно отдавала волосы Славика на анализ, но там искали не мышьяк, а предрасположенность к дару. Таблицу Менделеева мы с профессором договорились использовать для того, чтобы зашифровать код. Мышьяк – это полуметалл, и профессор выбрал этот элемент, чтобы показать, что у Славика предрасположенность не к стихийному дару, а к дару на стыке с металлическим. Но это, конечно, еще нужно проверять. А про симптомы это просто для объема. Думаю, если бы у Славика действительно появилась хотя бы половина, мы бы это заметили.
– Ну, хорошо, если так, – настороженно говорит дядя.
– И вы же понимаете, почему это нужно держать в тайне? Я не хочу, чтобы кто-то задумался, а почему это мы ищем предрасположенность к дару в биологическом материале Славика, если он уже маг. Никому не слова, хорошо?
Никто, конечно, не спорит, и даже брательник максимально серьезен. И одновременно исполнен надежд. Что, если его дар и вправду не стихийного типа? Да, тип дара зачастую передается по наследству, но это не аксиома. Может, у него действительно металл или что-нибудь на стыке.
Так или иначе, единственная тайна, которую он точно может хранить, касается его собственного дара. Вернее, его отсутствия. Так что сейчас он точно не будет болтать.
А вот Реметов, кажется, мне не поверил. Шифровка действительно выглядит немного по-детски, а он у нас весь такой серьезный и умудренный жизнью. Наверно, нужно было просто сказать, что мне прислали анализы другого человека, но тот же Славик мог бы легко провести параллели со светлостью.
А впрочем, дело хозяйское. Не верит и не верит. Господин Реметов может сам взять у Славика волосы и попробовать поискать в них мышьяк.
Так или иначе, сердечные капли возвращаются в шкафчик, а Реметов уходит на свою половину.
– Славик, – нежно говорю я. – Ты не умираешь! То, что профессор пишет «с такой дозой пациент не протянет и полгода», тебя не касается! Так что давай, прекращай корчить из себя умирающего лебедя, мне нужно, чтобы ты сходил к Боровицкому!
– Вот еще, Олька! – задирает нос «лебедь». – Я не желаю с ним разговаривать!
– Забудь. Я должна быть уверена, что он не вынашивает насчет меня никаких идиотских планов. А ты – самый доступный и надежный источник информации.
Славик начинает ныть и торговаться, и в итоге мы сходимся на том, что он попробует возобновить отношения с Боровицким, но не сегодня, а завтра, в гимназии. Так будет и надежнее, и спокойнее.
Марфуша сначала пытается меня накормить, а когда мы остаемся вдвоем, намекает, что тоже не поверила в версию с шифровкой. Только кормилица считает, что история там не детективная, а амурная! И что я, якобы, завела в Екатеринодаре какого-то молодого врача, практикующего или даже студента, вот так романтично изъясняющегося в любви. И что все описанные в телеграмме симптомы настигнут влюбленного врача не от избытка мышьяка, а от недостатка меня!
– Марфуша, это просто…
Черт, да я даже не знаю, как это комментировать!
– И не комментируй, Оленька, не комментируй! Я никому не скажу! Главное, чтобы человек был хороший! А помолвка, так что ж помолвка, я же вижу, что Боровицкий тебе не люб!
Ага, так не люб, что прибила бы, если б могла. Но радует, что Марфа начала прислушиваться к моему мнению насчет Никитушки, потому что раньше она считала его идеальной партией.
Простившись с кормилицей, выскальзываю из дома и направляюсь к лечебнице по любимому маршруту через парк. После того, как телеграмму обсудили мои домашние, и, как я понимаю, весь Главпочтамт, пора бы поставить в известность самого Степанова.
Вечереет, так что он, наверно, уже закончил с ежедневным лечением и гуляет с охраной. А если и нет, то найду его через дежурную медсестру. Только Васю с Герасимом надо будет отогнать подальше – я не уверена, что готова вычеркнуть их из списка подозреваемых.
Со светлостью, как ни странно, везет. Видимо, это компенсация за фиаско с телеграммой.
Степанов обнаруживается на скамейке возле развалин фонтана. Народу тут теперь ходит совсем немного, так что он почти в одиночестве. Сидит в пижаме, трость поперек скамейки, в руках книга. Охрана не пойми где – ну, я уже заметила, что он все чаще отсылает их от себя.
– Михаил Александрович!
При виде меня светлость закрывает книгу – я замечаю, что это «Ортодоксия» Честертона – и встает. Глаза теплые и прозрачные, на губах появляется знакомая улыбка.
– Я принесу вам полный анализ, как заберу из Екатеринодара, – говорю я, чуть запыхавшись, – а пока вот, посмотрите! И знали бы вы, какой фурор эта телеграмма произвела у меня дома! Я даже специально попросила «до востребования», но нет! Эта проклятая забота чуть не оставила меня без половины семейства!
Светлость разворачивает телеграмму, вчитывается, и улыбка исчезает с его губ.
И я понимаю, что он все-таки не воспринимал мои изыскания насчет мышьяка всерьез – но теперь это не домыслы, а холодные цифры. С наилучшими пожеланиями от профессора.
– Господи, – говорит Степанов, а потом вдруг обнимает меня, прижимая к себе, и повторяет. – Господи.
Пальцы светлости путаются в моих волосах, растерянно перебирают. Он не находит больше слов, вообще никаких.
А у меня вот нет с этим проблем. Я стискиваю болезненно-хрупкое, острое плечо светлости и говорю:
– Только я не представляю, кто это и как они это делают. И почему врачи в Петербурге это не находили.
– О, тут у меня будет много вопросов!
Забавно, но это звучит без угрозы. Кажется, Степанова все это слишком измучило, так что новость про мышьяк – не приговор, а освобождение.
– Я уеду сегодня, не могу больше ждать, – решает светлость. – Ольга Николаевна, если я могу быть вам чем-то полезен, не важно, тут, в Петербурге или где-нибудь еще, я оставлю телефоны и адреса. В любое время, без срока давности. Буду рад.
Вот это последнее «буду рад» – совсем тихо, на выдохе, мне в волосы. И снова молчание. А еще – теплое, щемящее чувство, словно за это время он стал мне дорог.
Вася с Герасимом появляются как раз на том моменте, чтобы посмотреть, как светлость меня обнимает. И от их взглядов как-то сразу вспоминаются все эти светские, гражданские условности. О которых мы оба благополучно забыли.
– Ольга Николаевна все-таки девица и помолвлены-с, – обсуждает охрана словно между собой.
– А, точно, – легко говорит Степанов, отстраняясь. – Вообще не подумал, все мысли о другом.
Как и у меня. Только Герасим зря глазки-то отвел, потому что «другое» это мышьяк. Плюс та сволочь, которая его подсыпает, и та, которая маскирует. Почему яд не нашли в анализах светлости раньше? А еще у меня отдельный вопрос к врачам, ставившим Степанову искажение дара. А впрочем, у него вполне может быть бинго из того и другого.
– Вася, Герасим, у вас полчаса на сборы. Я хочу успеть на ближайшую электричку до Екатеринодара. Билеты до Петербурга будем брать на вокзале, не убирайте далеко документы. Герасим, пожалуйста, дай карандаш, я знаю, у тебя всегда при себе. Ольга Николаевна…
Светлость не хочет выдирать страницы из Честертона и в итоге записывает адрес и телефон на листочке из санаторно-курортной книжки. На обратной стороне какое-то жутковатое назначение с электрическим током дважды в день. Читаю адрес несколько раз, чтобы запомнить, и убираю в карман платья.
Прощальная улыбка Степанова, спокойное тепло в прозрачных глазах – и мне даже почти не грустно с ним расставаться. Так, самую чуточку.
– Я напишу вам через неделю, чтобы узнать, как поживает молодой граф Боровицкий, – напоследок обещает светлость. – Посмотрим, насколько хорошая у него память.
– Пожалуйста, пишите на Главпочтамт до востребования, – говорю я. – У меня дома, как выяснилось, никакой тайны переписки! Это ужас! Вы напишете, а мои потом будут глотать сердечные капли. Начиная с Марфуши. А еще, пожалуйста, – я смотрю в сторону, где скрылись Вася с Герасимом, – берегите себя.
