Текст книги "Книжный дом на Амуре"

Автор книги: Мария Аксенова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– Что ты сказал?

– Что слышал. Ты думал, я так просто от нее отступлюсь? Ну давай, посмотрим, кто из нас достойнее!

Гера принял решительную позу, выставив вперед кулаки.

– Дубина деревенская! – Петр испытующе смотрел в лицо сопернику, делая шаг навстречу и толкаясь с ним плечом. – Дай пройти, сказал. Она меня ждет.

Леонид Маркович, обессилевший от бега, задыхаясь и пытаясь подобрать слова, оборвал их стачку.

– Да он ко мне приехал… – просипел он и еле слышно, почти про себя, добавил: – Черт бы его побрал…

– К вам? – растерялся Гера. – А, то есть и вы с ним…

– Ага, старые друзья, – ухмыляясь, закончил фразу Петр.

– Вот, значит, как? А я-то думал, и чего вы все ко мне со своими советами лезете, про любовь, про философию. А вы за него, что ли? – Гера уронил руки и, точно дикий, уставился на Леонида Марковича. – Я перед вами душу выворачивал, а вы…

– Да гори она синим пламенем… – Леонид Маркович хотел договорить «такая дружба», но не успел: Гера взбрыкнул, точно разъяренный и упрямый молодой телок.

– Ноги моей больше здесь не будет!

– Гера… Гера… успокойся… – все еще повторял Леонид Маркович в попытках ухватить воздух.

Гера резко стукнул кулаком по заборчику, отчего тот закачался, будто картонный, пнул колесо машины и, смачно плюнув на лобовое стекло, зашагал в сторону дома.

– Отдай кота, Петя? – умоляюще начал Леонид Маркович, едва проводив Геру взглядом и опомнившись. – Да зачем он вам? Здесь его дом. В городе ему не выжить.

– Да идите вы лесом, сельские дегенераты! – возмущенно отрезал Петр, небрежно сунул что-то в почтовый ящик, запрыгнул в машину и включил омыватель лобового стекла.

Леонид Маркович наконец заметил Кешу, который жался на заднем сиденье к окошку. Кот принюхивался, в волнении пригибал спину, прижимал ушки и в тревоге царапал велюровые накидки. Это было последнее неожиданное и всколыхнувшее чувство отчаяния видение.

Петр поехал восвояси, оставляя людям за спиной разочарование и пыль. Впрочем, пыль через минуту улеглась, а что насчет жизни – как принять и успокоиться, – ответов не было.

Глава 10

На душе кружила тревога, в груди ныло, голову сдавливала тупая боль, возникшая то ли от падения, то ли от пережитого в этот день. Леонид Маркович сидел молча, опустив взгляд ниже вязаных ковриков, скомкавшихся на деревянных половицах.

Он не мог перестать думать о Кеше, к которому, как оказалось, привык и привязался и с которым ему даже не дали попрощаться, не позволили успокоить, погладить, подержать на руках перед разлукой.

Мельком всплывали обида Геры и разговор, в котором он что-то не так понял, решив, что Леонид Маркович дружит с Петром, а Петр, получается, и был тем самым городским женихом Аленки. Теперь и Аленка, и ее бабушка, и соседи плохо подумают о них, ведь они с Герой не дали Петру ступить на порог невестиного дома, угрожали, гнали прочь, накинулись, каждый со своим упреком.

Так он думал, думал и совсем не замечал и не слышал беседы остальных. Не сразу очнулся, вырванный из глубины переживаний эхом – повторяющимся зовом Агаты.

– Леонид Маркович… Вы меня слышите? С вами всё в порядке?

– А? Что? – Он вздрогнул.

– Вы сегодня какой-то странный. Молчите опять. Мы рассказываем, что прочитали или начали за выходные. Вы что-то принесли?

Он вдруг вспомнил, как Кеша уселся на книгу, укрыл ее пушистым телом, верно, чтобы понаблюдать, как забывчивый хозяин вернется и будет ворчать, что пришлось лишний раз тратить силы, ходить туда-сюда – еще репей вечно прицепится к краям штанин, когда минуешь узкий деревянный мостик. Книгу он, впрочем, все равно не взял.

Оглядев присутствующих книжного клуба, беззаботно и радостно сидящих в кружке, болтающих и не знающих горестей, он хотел сказать, что забыл и пришел просто послушать их.

Но слова сами вырвались, и остановить их, удержать оказалось невозможным:

– Вы здесь опять о какой-то ерунде говорите… – Голос его полился протяжно и плотно, незнакомым тембром, прикрытым навязчивой хрипотцой, а взгляд совсем затуманился. Будто все вокруг, те, кто не познал, не прочувствовал его беды, были причастны и находились на стороне обидчика, а потому решительно определялись в ранг врага и виновника и на чистосердечные разговоры могли не рассчитывать.

Все смолкли. Непонимающе, но в ожидании ясности уставились на него.

– Даже не знаете, как нелегко бывает день за днем нести груз несчастий! И что мир не вертится только вокруг ваших этих бесполезных книжек! Как они могут здесь помочь? Побегут за машиной? Догонят? Дадут сдачи? Отберут украденное? Как?..

– Подождите-подождите, – Агата присела рядом и обняла за плечо. – У вас что-то украли? Успокойтесь. Объясните толком… Надо вызвать участкового. Что случилось?

– Ничего у меня не украли. Я сам, может, не свое взял…

Он все еще пребывал в странном волнении и непонимании, мог ли после всего считать Кешу своим питомцем или весь этот коротенький кусок лета был недоразумением, ошибкой, неверно истолкованным обстоятельством. Признаваться кому-то, рассказывать такое – смешно и глупо.

– Может, вам лучше домой пойти? Прилечь? Чаю попить? Как-то успокоиться, – растерянно протянула Варвара, раздуваясь при этом от важности и будто от обиды, точно конфликт относился к ней лично и задевал не хуже «груза несчастий», про который, как сказал Леонид Маркович, она вроде и не подозревала.

– Да ладно вам! – Анатолий попытался все уладить: подскочил, включил в розетку чайник, схватил с прогретого мармита блюдо с пышками. – Что такого могло произойти в нашем тихом, забытом богом селенье? Давайте сегодня начнем с угощений, заодно и поговорим… А книжки напоследок – на десерт оставим.

– У вас-то, конечно, ничего произойти не могло, – в сердцах кинул Леонид Маркович, вскакивая с места. – Только о булках своих да любовных романах думаете! Да ну вас! Бесполезное все! Сижу тут, время трачу…

– Ну зачем же вы так?..

– Вы бы поделились, может, вам полегчает…

– Конечно. А булки и книжки еще никому вреда не сделали. И очень, между прочим, целебное сочетание.

– Вот-вот…

– Да гори оно все синим пламенем! – бросил Леонид Маркович напоследок и хлопнул дверью, уходя.

– Чего это он? – вздрогнув от хлопка, испуганно спросила Геля, первой нарушив тишину, сковавшую пространство. – Может, случилось чего?

Но ответа не последовало. Сидящие отшутились плохим настроением, которое к старости будет мучить и их, да и ворчливость Леонида Марковича была не новостью. А что он говорил про украденное – видимо, по забывчивости положил вещь на новое место, а теперь мудрено найти. Геля, впрочем, пообещала зайти к нему позже, поговорить, проведать.

Сам же Леонид Маркович пребывал теперь в другой, новой тишине: беспокойной, колющей под ребрами, толкающей в плечо и зовущей метаться по комнате в неопределенности. Он прилег, уговаривая себя успокоиться, уснуть, чтобы поскорее преодолеть этот день. Но мысли вились и надоедали, как рой насекомых во дворе, хаотично вихляющийся потоками воздуха.

Они становились громче и невыносимее. Он поднялся, пошел вниз, по пути ворчливо произнося обрывки фраз, которые то ли про себя, то ли шепотом высказывал невидимому врагу, сопровождая их редким грозящим жестом указательного пальца для пущей строгости. На последней ступеньке он задержался и застыл в ожидании, оглядывая залу, – никого не было. Кеша, который обычно спал на тахте, ютился на маленьком коврике у камина или проказничал на кухне, теперь становился коротеньким воспоминанием. Оно зудело и ныло еле слышно, тянулось надеждой, что вот-вот, сейчас он проснется, выпрыгнет из-за книжных полок… Но нет – вокруг было сумрачно, зыбко, безжизненно. Тишина комнат прекратила свое дыхание, скрип и шепот. Все так, как сначала мечтал сам Леонид Маркович – ошибочно мечтал, неосторожно, глупо. Теперь воплощение этой мечты, как злобная усмешка, дразнило его и укладывало на плечи новый, невидимый груз вины.

Он вышел во двор, сомневаясь в своих силах. Ноги не слушались, спотыкались, но тревога не позволяла оставаться на месте. Он шел к степи неловкими, неосторожными шагами, запинаясь о зеленеющие верхушки кочек, натыкаясь на крапиву и надоедливый репейник. Не шел, а бежал, неспокойно плыл, будто оброненный в ручей сухой лист – ударяясь о края берега, задерживаясь у торчащих корней, чудом обходя острые каменные выступы. Дойдя до середины травного моря, он сел прямо на ставшую к вечеру прохладной почву. Уронил голову, закрыл лицо руками, впился пальцами в седые волосы, и… сутулые широкие мужские плечи редким подрагиванием выдавали слабость и последнюю побежденную крупицу колючей стойкости, все это время маскирующейся под личиной недовольства и недоброжелательности.

Леонид Маркович думал о том, что в жизни его слишком много несправедливости и горя и что плакал он в последний раз, когда Зоя оставила его: нет, не во время траурных приготовлений и даже не на кладбище. Соседи тогда, провожая взглядом его поникшую фигуру, наверное, судачили, что он бесчувственный и каменный, раз так спокойно перенес утрату. Но это спокойствие рассыпалось, стоило ему оказаться в пустоте и тишине собственной квартиры, где до того долгие годы все оживало, дышало, пело, имело смысл только потому, что она была с ним.

Одиночество, в котором ты остался вдруг, будто кривое зеркало: с издевкой смотрит, уверяя, что реальность такова и неизменна. Хотя ты-то знаешь, что рядом опустевшее место, что ладонь больше не сжимает руку покинувшего тебя. Ты будто стоишь перед открытой дверью, ждешь, что сейчас кто-то войдет из темноты, но фонарь над крыльцом не загорается, пустота и тишина остаются на своих местах, а сам ты не решаешься сделать шаг, потому что поверить и принять обстоятельства больнее.

Леонид Маркович откинулся на спину, и ничего не было вокруг, кроме перешептывающихся колосьев, стрекота насекомых, жалобной и однообразной песни кукушки, тотчас подхваченной и передразненной сорокой, и провисшего серого неба, которое становилось пурпурным и мрачным по краям, вбирая в себя вечерние пасмурные краски сумерек.

Глава 11

– Батюшки мои! Да как же это? Что же это делается?

Геля кричала в такт остальным, вскидывала руки, растерянно кутаясь в цветастый платок, который догадалась схватить впопыхах и накинуть на плечи, прикрывая тонкие бретели потускневшей ночной сорочки.

– Пожарных вызвали? – кричал кто-то из толпы.

– Вызвали-вызвали, – отозвались в другом краю.

– Давно уже вызвали. К нам пока доедут…

– Хоть бы на дома не перекинулось…

– Да не должно. Здание, слава богу, в центре стоит, к дворам не примыкает…

– Полыхает-то как…

– Неужели поджог?

– Ну не само же!

– Да кому оно понадобилось? Сто лет стояло, взять нечего… Проводка, наверное, старая, само загорелось…

– Как же, само! Нашелся, видать, тот, кому помешал наш Дом культуры…

Геля растерянно осматривала толпу. В суматохе заметила Варвару, за ней Агату, Надю и Нину и обреченно направилась к ним. Анатолий вертел головой по сторонам, будто разбуженный филин, в испуге пытающийся разглядеть причину атаковавшей его тревоги. Он что-то бормотал о поджоге.

Люди вокруг бегали, суетились, кто-то таскал ведра с водой или песком, будто это могло помочь; кто-то просто стоял и глазел разинув рот. Все члены книжного клуба, кроме одного, кучковались в сторонке, наблюдая, как огонь пожирает старенькое здание, внутри которого теперь погибали библиотека и целый мир, сроднивший их, наполнивший смыслом дни, дарящий ускользающее и необъяснимое, что исцеляло и отмеряло каждому силы.

За чернеющими и лопающимися стеклами им мерещились малочисленные книжные полки: языки пламени жадно скользили по хрупким томикам, обгладывали беззащитные издания, взвивались до потолка, обдавая жаром пространство и закручивая гарью место, ставшее живым сердцем маленького села. Сагибово задыхалось. Агата и остальные смотрели, как умирает и перестает биться их другая жизнь. К утру этот крошечный деревянный островок должен был обратиться в пепел. Агата закрыла лицо руками и заплакала. Анатолий приблизился и бережно обнял ее, все еще не в силах сказать связное и внятное.

– Куда дуля – туда дым, куда дуля – туда дым. – Дед Ибрагим топтался вокруг толпы и всего действа, как безумец повторяя дурацкую поговорку и тыча в полыхающее бедствие нелицеприятные жесты.

– Кто?.. Кто это сделал? – опомнившись, прошептал Анатолий. Он сдвинул очки и потер покрасневшие от дыма глаза. В круглых перепачканных линзах отражался пожар.

Гера, который метался с ведрами, случайно толкнул стоящих в обнимку и чуть не сбил их с ног. Он мельком услышал бормотание Анатолия и будто осознал, что у произошедшего есть виновники. Гера остановился, смотря на их встревоженные догадками лица, и приготовился слушать.

– Разве у этого сарая были недоброжелатели? – тихо спросил он.

– Недоброжелатели? – переспросила Агата, отпрянув от Анатолия.

– Врагов, может, и не было, – вмешалась Варвара, – но кое-кто сегодня был крайне зол на всех нас, ругался, крушил все вокруг, дверью хлопнул!

– Варвара, ну что ты говоришь, ничего он не крушил, – Агата понимала, к чему клонит Варвара, но не решалась до конца встать на защиту «виновника». – Повздорили немного. Не о чем говорить, по-моему…

– А как он дверью хлопнул, – Геля подступила ближе и понизила голос. – Я аж вся вздрогнула от удара.

– И в конце сказал что-то такое, будто пожелал, чтобы все сгорело, – неуверенно подытожила Нина.

Все они смотрели на Геру, будто он что-то решал в этой ситуации и в этой беседе. А он слушал их и вспоминал личные ссоры и неприязненные беседы с Леонидом Марковичем.

– Ясно, – протянул он, утвердительно кивая. – Я знаю, кто поджег. Знаю, – Гера говорил все громче, в конце совсем переходя на крик. – Проклятый старик! Он! Кто же еще! Ему тут все было не так! Везде он вмешивался, всюду свое слово вворачивал!

Оставляя позади и пожар, и рассыпающуюся толпу, и осиротевший книжный кружок, Гера разъяренно мчался к дому Леонида Марковича. Он не знал, что скажет ему, не знал, что собирается сделать, – он был зол до глубины души на дурной и непонятный поступок. Гера с трудом усмирял гнев, от которого ладони сжимались в кулаки, а грудь обдавало жаром. Он нуждался во встрече, в которой ему, по собственным душевным заключениям, положено было первое и решающее слово.

В окнах наверху горел свет, входная дверь была заперта. Гера долго и упорно стучал, кричал, обходил дом кругами и колотил в окна. Никто не открывал, не подавал признаков жизни. В ответ лишь тишина слушала его, смотрела бездонными глазами через широкие стекла первого этажа, молчаливо и беспомощно пожимала плечами.

– Струсил. Прячется, значит. – Гера присел на крыльцо, опустив перепачканные руки. – Что ж, ладно. Все равно каждый свое получит.

Он вытер вспотевшее лицо тыльной стороной ладони и пошагал обратно – к людям. Там он еще мог быть чем-то полезен. По крайней мере, надеялся, верил, что все еще можно исправить. Так его учила мать: и в детстве – не наказывая, но поучая за дурные поступки наставлениями и моралями, в которых суть – дурное нужно и можно исправить, что бы ни приключилось, что бы ни натворил сам; и потом – когда детство кончилось и он узнал горести взрослой жизни.

Когда отец его свалился с инсультом, а потерянное время в ожидании скорой утекало безвозвратно, оставляя тяжелейшие последствия, мать верила, учила верить и упрекала за уныние, за неумение видеть главное. Она одна тогда искала пути и решения, одна сделала все, что было ей по силам. Верила даже в глупости, в деревенские сказки – заговоры и отвары из ковыля. Гера не верил, но поддерживал и выполнял любые поручения. И загаданное, выпрошенное чудо случилось – глава семейства тогда пришел в себя.

Почему же теперь у Геры все не ладится: ни с любовью, ни с людьми, в которых он верит? Почему люди, которым он помогает, которых считает друзьями, на деле оказываются мерзавцами, предателями, способными на поджог? Ведь теперь он стал сильнее, повзрослел и многое понял. Теперь он, кажется, научился видеть главное – или еще нет?

* * *

Когда он открыл глаза, то с трудом осознал, где находится. Леонид Маркович осторожно поднялся, отряхивая с себя траву, пыль и насекомых. Он замерз, а спина ныла от долгого лежания на твердой земле.

Леонид Маркович посмотрел на небо, огляделся, пытаясь хоть немного понять, который час. Небесная тьма подсвечивалась густым туманом или дымом. Воздух был смешан с предрассветным влажным холодом и горьким привкусом прогоревшего костра. Дышать было тяжело, муторно.

Понемногу приходя в себя, Леонид Маркович направлялся в сторону дома.

Просыпающиеся травы и луговые цветы провожали его тяжелым шелестом, роняя вслед еще не опавшую росу и поднимая освобожденные стебли выше. Двор глядел на него опустошенно и устало, щурясь еле заметными бликами и отзвуками былого дня.

Половицы в сонных комнатах простодушно поскрипывали, ловили в движениях протяжную неуклюжесть, скованность, скоро смолкали, предупредив пространство о хозяйском присутствии и продолжив досматривать странный ночной кошмар.

Плотно задернув шторы спальни, Леонид Маркович погрузился на мягкую кровать, даже не расправив ее. Голова его мгновенно утонула в пышно взбитой перьевой подушке, стоящей аккуратным уголком. Веки тотчас же сомкнулись, предавая его крепкому сну.

Глава 12

Странная, но оживляющая мысль – пройтись по селу рано утром, когда заря только разлилась по горизонту, когда птицы еще нерешительны, берут свои ноты ласково и мягко; травы тяжелы от неопавшей росы, а воздух точно янтарный медовый отвар – чистый и насыщенный, с привкусом гречишной горькости и дурманящей цветочной сладости. Впрочем, подхваченная прохладными струйками ветерка горчинка в это утро расцветала не только в ароматах медоносной гречихи. До головной боли пахло костром.

Леонид Маркович проснулся раньше обычного. Он посмотрел на часы, перевернулся на бок, попытался снова уснуть. Воспоминания и думы тут же накинулись на него, сон окончательно отступил, да и лопатка ныла после падения. За окном было уже светло, солнце без остатка вторглось в спальню, освещая каждый ее угол.

Леонид Маркович умылся, выпил травяного чая и отправился на прогулку. Он собирался побродить в одиночестве там, за широким лугом, где узкие тропинки прячут прохожих, обступив их пышными зарослями трав и кустарников по обе стороны. Но когда доверяешься лесным тропкам – теряешь бдительность, и выбранный путь твой потихоньку ускользает, меняется на верный, нужный. Леонид Маркович прошел мимо мостика, не ступая на основную дорожку, ведущую на центральную улицу. Осматриваясь, свернул с тропы, обогнул дома с другой стороны – тут он еще не гулял.

Сельские дворы интересны в любое время дня, и каждый раз старенькие душевные домики и кособокие огороды встречают тебя с новой историей. Дома будто разговаривают с прохожими: они также приветствуют спешащих мимо, как и их хозяева в свой час; по-своему вздыхают вслед, хвастаются обновкой в виде распустившейся сливы или крашенной намедни скамейки, говорят, что и твоя история им интересна. Вот куда ты идешь? И зачем? Ты знаешь? Знаешь ли? Ну ступай. Только не оглядывайся теперь, не засматривайся на танцующие от сквозняка занавески в приоткрытых окнах, на поскрипывающие калитки и ворчащих спросонья собак. Иди, иди. Вернешься, расскажешь, куда дорожка завела.

Маленький мирок, в котором столько души и сказки, думал Леонид Маркович, рассматривая, как старушка полощет в тазу белье, а в соседнем доме паренек выбивает узорчатый красно-черный ковер; дальше – сохнут на веревке пестрые лоскутные одеяльца; а вон там – никого, но во дворе под деревянным резным куполом с ромбиками по краям и петушком на носу прячется колодец; дальше…

Дальше доносились крики… Неприятные, надрывные и будто отдаленно знакомые. Леонид Маркович остановился у дома с колодцем и присел на лавку за двором. Будто он незаметен, невидим тут, под тенью яблони. Он сидел и слушал и изредка вытягивал голову, стараясь разглядеть, что там происходило, за низеньким соседним заборчиком.

Ругались трое.

– Куда намылилась с утра пораньше? – яростно кричал мужчина, имеющий вид деревенского алкаша. – Матери бы хоть по хозяйству помогла, лентяйка! Куда собралась, спрашиваю?..

Он остановился на крыльце, нервно потрепал, будто расчесал ладонью, засаленную копну густых неряшливых волос, достал из кармана застиранных треников пачку сигарет.

Девушка рванулась к калитке, но остановилась на полпути, присела завязать шнурки.

– Не твое дело, – выпалила она.

Он усмехнулся, с упреком подернув головой, и выпустил облако густого дыма в сторону.

– Ты как с отцом разговариваешь, негодяйка? – Женщина, похожая на колобка с короткими ножками, поспешила на крыльцо. Ее платок, косо завязанный на голове, съехал и обнажал жидкие седые прядки волос. – А ну, вернись!

– Тише, не лезь, – осадил ее мужчина, преградив путь локтем.

– Он мне не отец, – огрызнулась девушка и бросилась за калитку.

– Динка! А ну, вернись сейчас же! Не позорь нас, сказала! – продолжала кричать женщина, пока супруг толкал ее обратно в дом.

Дина пролетела мимо Леонида Марковича, прикрывая ладонью распухшую и раскрасневшуюся щеку, ясное дело – от пощечины. Он окрикнул ее:

– Нина! Доброе утро…

– Доброе, – растерянно выпалила она, наспех вытирая слезы. – Вы чего тут забыли?

Леонид Маркович поднялся с лавки и поспешил за ней, чувствуя, что стоять и спокойно разговаривать она не может, да и не станет.

– Просто вот мимо проходил… На прогулку вышел.

– Ясно.

– А ты куда так рано?

– К Геле. У нас с ней дела, – нервно и неохотно отвечала девушка.

– Я тебя провожу, можно?

Она промолчала, но Леонид Маркович все равно шел следом.

– А почему родители тебя Диной называли?

– Вам-то какое дело?

– Да так, просто спросил, – пожал он плечами.

– Угу, – недовольно буркнула девушка, не глядя на собеседника.

– Твоя семья мне детство напомнила, – неожиданно признался Леонид Маркович, вспоминая атмосферу и образ родителей Дины. – Отец тоже пил. Вот такие же манеры и штаны эти с вытянутыми коленками… Майка с пятнами… Рычащий, сожженный алкоголем голос… Все будто из отражения.

– Он мне не отец, – чуть смягчившись, начала Дина. – Это отчим.

– А, вон как, – Леонид Маркович понимающе кивнул. – А чего кричал?

– Да ничего, – она вытерла красные глаза рукавом толстовки. – Бесятся просто, что я у Гели пропадаю, по двору ей помогаю, за Мишкой приглядываю. Да я бы и рада дома оставаться, только эту пьяную рожу видеть не могу. И как мать его терпит, не понимаю… Говорит, это я во всем виновата…

Дойдя до поворота, она вдруг остановилась, и Леонид Маркович с облегчением вздохнул. Он порядком притомился поспевать за широким молодым шагом.

На повороте у канавы лежало большое распиленное бревно, на котором, возможно, устраивали посиделки местные мальчишки или отдыхали после долгой пешей прогулки старушки. Дина присела и достала пачку разноцветных леденцов из кармана джинсов. Леонид Маркович присел рядом.

– Хотите? – Она разорвала край и протянула ему пакетик.

Леонид Маркович с трудом выловил круглую ускользающую конфету в горстке гладких сияющих, будто речная галька, съедобных камешков.

– У меня была младшая сестра. Вот ее и звали Нина, – начала она. – Я просто ее именем называюсь… Вроде как, получается, что Нина есть. И она все еще жива.

Дина помолчала и продолжила. Леонид Маркович не мешал ей, не задавал вопросов, молча слушал, чувствуя и понимая, что она, наверное, ни с кем не делилась этой историей. Быть может, ему она доверила боль не потому, что считает другом, а потому, что пора было рассказать, а он просто старик, который не осудит и никому не расскажет.

– Я должна была присматривать за ней. День за днем. Но я постоянно перечила матери, высказывала, что мне надоело ходить «с хвостом», и что я не нянька, и что я уже взрослая и своих важных дел полно. Теперь жалею о своих словах. Если бы можно было отмотать время назад, я бы все отдала, чтобы исправить собственную глупость. Мы с Ниной пошли на озеро. Ей было шесть, и она на месте усидеть не могла. Я думала, ничего страшного, она побегает на берегу, островки из мокрого песка построит, камешки в воду побросает – ей нравилось, а я пока спокойно на пледе полежу, музыку в наушниках послушаю. Я даже не заметила, как задремала. На жаре так сморило, что, когда проснулась, не сразу поняла, где я. А Нины уже не было. Только сандалики у берега остались.

Дина вдруг оставила свой холодный и отрешенный тон, проглотила комок и разрыдалась, роняя голову в ладони.

– Она утонула из-за меня, – прошептала девушка сквозь всхлипывания. – Отчим с матерью до сих пор меня простить не могут.

Леонид Маркович обнял Дину за плечи и попытался успокоить.

– Ну что ты? Ты не должна себя винить. Наверное, такое невозможно принять, но с ней могла быть и твоя мать, и кто-то еще. Она могла сама пойти к озеру. Иногда происходят страшные вещи, боль от которых нам ничем не остудить, и кажется, что мы виноваты в произошедшем больше, чем можно представить. Кажется, что причина кроется в нас, в наших мыслях, в поступках, но это не так. Просто тебе выпало оказаться в этот час за руку с бедой, но ты бы не смогла развернуться и пойти другой дорогой – тогда был только этот путь.

Дина смолкла, подняла на него глаза, вытерла слезы.

– С того дня я прочитала сотни книг, чтобы не жить в этой реальности, – прошептала она. – Но видимо, их недостаточно, и нужно еще немного, потому что я все еще вспоминаю и виню себя…

– Может, тебе не стоит отбирать имя у своей сестры?

– Я его не отбирала. Просто так получается, что Нина есть. Она не умерла.

– Она и так есть. В твоей памяти и в твоем сердце. Только теперь получается, что она безымянная. Ты забрала ее имя и пытаешься прожить жизнь за нее. Так ты ее никогда не отпустишь.

– Вы так говорите, как будто теряли сестру, – буркнула Дина и отвернулась.

– Сестру не терял. А любимую супругу – да. Правда, я ее именем не назывался.

Дина посмотрела на него с кривой улыбкой.

– Да-а, – протянула она. – Уверена, вам бы не пошло, каким бы оно ни было.

– Зоя. Ее звали Зоя. Может, я и не могу до конца понять твоих чувств, но что, если после того, как ты отпустишь Нину, она будет существовать. Ну, может, в какой-то другой реальности, может, даже в твоих любимых книгах… Кто знает, вдруг про нее напишут рассказ или повесть или снимут фильм, и она будет реальна и вечна. Маленькая девочка, с тоненькими косицами, в летнем цветастом сарафане, в шляпке и ярких сандаликах. Девочка Нина, у которой было и будет собственное имя. И у которой есть сестра – Дина, и она не виновата, просто ей не повезло. И может, тебе нужно поговорить об этом с родителями, дать им понять, что тебе не все равно и тебе тоже очень больно.

Голос Леонида Марковича дрожал, он пытался усмирить его и смотрел куда-то вдаль, будто это помогало. Когда он договорил, Дина обняла его, резко выдохнула и сказала: «Спасибо».

– Вы знаете, дальше я одна пойду, – замявшись, произнесла она и начала осматриваться по сторонам. – Село вот-вот оживится, проснется, люди могут увидеть… Вы бы сами лучше домой отправлялись. Не хочу, чтобы и про меня толки пошли. Ну, понимаете, будто мы заодно.

– Почему? – Леонид Маркович оторопело посмотрел на нее и тоже зачем-то начал озираться. – О чем ты говоришь?

– Все решили, что это вы подожгли библиотеку, – тихо ответила она, заискивающе глядя в глаза.

– Чего? Какую библиотеку? – всполошился Леонид Маркович.

– Ну пожар… Вы что, ничего не знаете? Ночью старое здание Дома культуры сгорело… Все наши книги… И уютный кабинетик, где мы собирались почитать, поговорить по душам, поделиться личным. Больше ничего не будет…

До Леонида Марковича отдаленно, будто из того самого колодца, донеслись ее слова. Он медленно понимал подсказки, ненавязчиво окружающие его. Нерасторопно принимал ситуацию, о которой толком ничего не ведал.

– Вас Гера ночью искал. Говорит, чуть окно не выбил, стучал, а вы не открывали. Злился на вас. Да и наши из книжного сообщества тоже ничего хорошего не сказали. Анатолий такой потерянный был, стоял молча в сторонке, хотя мне виделось, как метались мысли в его взгляде, как он осознавал, что снова потерял цель. Он только в нашем книжном кружке раскрыл свои таланты, поверил в себя. В универ три раза поступал: и в пед, и в мед, и еще куда-то – провалился везде. Агата на первой нашей встрече сказала ему что-то о том, что не нужно стыдиться своих увлечений или пристрастий, что любое дело важное, а чтобы взращивать в себе навыки, надо читать книги. И на следующую встречу он принес пирог в ее честь. А Варвара – она же только через книги душевное спокойствие обрела, на жизнь смогла смотреть без сожаления. Даже не знаю, что теперь с ней будет. Надя с Гелей тоже… Все будто рухнуло в одно мгновение.

– А Агата? Что сказала Агата? – Леонид Маркович беспомощно топтался на месте, будто опаздывал и намеревался бежать неизведанным маршрутом.

– Агата сказала, что глубоко пожалела, что разрешила вам войти в тот день. Больше ничего.

Леонид Маркович почувствовал, как затряслись его ладони, как сильно затараторило сердце в груди и пересохло в горле и как он вдруг устал и ощутил необходимость прилечь. Он побрел в сторону дома, запинаясь, еле передвигая ослабевшие от груза дурных известий ноги.

– Куда вы, дядь Лёнь? Да не расстраивайтесь вы так. Ну правда, побудьте пока дома, – Дина надрывно проговаривала мысли, смотря на удаляющуюся спину Леонида Марковича, и нервничала, не зря ли обрушила на него негодные новости. – Поуляжется немного, народ поуспокоится, потом поговорите… Пока лучше под горячую руку не попадаться…

Но он не слышал ее. Погруженный в туман собственных раздумий и переживаний, подавленный, брел он в сторону дома. В сторону стен, за которыми можно было скрыться, отгородиться от ядовитых языков, дурных взглядов и дум. Сложно доказывать людям свою правоту и невиновность, если они убеждены в обратном.

Вернувшись, он подумал, что каждый новый шаг за порог сопровождается неприятностью. Лучше уж вообще не открывать дверь в этот мир. Там, внутри дома, в его тихих и просторных объятиях, все было ровно, спокойно. Вечное текло неизменным своим чередом: половицы поскрипывали, догоняя отзвуком нерасторопный хозяйский шаг, настенные часы отмеряли движение жизни, книги выглядывали с полок, широкие окна впускали лишь свет и прохладу, а пышные деревья во дворе заслоняли дом от непрошеных взглядов. Устройство скромного домашнего мирка существовало так, как ему хотелось тогда в душной городской квартире: одиночество и покой. Странно только, но теперь они не казались настолько желанными.