Текст книги "Книжный дом на Амуре"

Автор книги: Мария Аксенова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 19

Дождь поутих, выровнял шумную мелодию, но через мгновение, отдышавшись, продолжился с новой силой. Ночь была непроглядной, темнота имела плотность, запах и вкус. Летний мрак затаившимся зверем следил за нерешительной тенью, которая пряталась от дождевых потоков под широкостволым тополем и наблюдала, как в нескольких метрах в окошечке деревянного домика горит свет. Пробиваясь сквозь стихию, тусклый теплый луч, словно дарующий надежду свет маяка, разрезал тревожный омут, манил, ласково указывал на тропу, еще не утонувшую в грязных ручьях.

Лес вокруг подвижно дышал, плавно покачивая верхушками многовековых сосен. Деревья плотным кольцом смыкались вокруг дома, тропы и путника. Хищная темень пугала, но освещенная дорожка обещала добрый, безопасный приют.

Гера решительно вынырнул из-под шумливой листвы и направился на свет.

Во двор он зашел без особой осторожности, даже калитку не придержал – стихия заглушала любое движение, выравнивала любой посторонний звук. Гера оперся одной ногой о кривую завалинку, чуть не скатившись по скользкому от дождя покрытию, но успел ухватиться руками за окошко и, мигом распахнув его, ворвался внутрь.

Аленка вздрогнула, ахнула от испуга, подскочила с кровати, выронив книгу.

– Я пришел тебе кое-что сказать, – Гера вытер мокрое лицо ладонью и шагнул вперед.

– А что, через дверь мы уже не ходим? – взволнованно спросила Аленка.

– Тогда твоя бабушка проснется. – Он подступился ближе, взял ее ладони и, прижимая к широкой своей груди, добавил: – Я хотел тебе сказать… Уже давно, но все духу не хватало.

В голове тут же замелькали картины, как счастливая Аленка при каждой встрече с Петром вылетала со двора кружащимся в воздухе легким бутоном вишни. Проносилась мимо них, сияющая, загадочная, хрупкая, точно украденная ветром мелодия. Он тут же прогнал дурные предчувствия, потому что обещал себе во всем ей признаться.

– Так что ты хотел сказать, Федь? – Волнуясь, она вся трепетала, рассматривая его какое-то теперь чужое лицо.

– Я… тебя…

– Этого в книжке не было! – перебила Аленка его размеренную паузами фразу.

– Что?

– Этого не было в книжке, – повторила она, отрицательно мотая головой и отнимая ладони от его груди. – Вот, посмотри…

Он опустил голову и увидел в ее руках красный клубок шерстяных ниток.

– Нужно бросить через плечо и не оборачиваться, вот так!

Она ловко запустила клубок в окно, где теперь стоял Леонид Маркович. Ставни тут же захлопнулись, заглушив невообразимо страшным грохотом громовые раскаты. Он поймал клубок, один конец нити которого остался заперт ставнями. Новый громовой удар в который раз разрубил голос дождя и мрака, и Леонид Маркович вздрогнул, выронив клубок. Вздрогнул и открыл глаза…

– Приснится же такое, – проворчал он, приходя в себя и вспоминая, где находится. – Надо бы к Гере наведаться, поговорить, помириться, в конце концов.

Он с трудом поднялся из скрипучего кресла, прикрыл окошко на кухне, которое, видимо, распахнул сильный ветер и которое Анатолий закрыл не на щеколду; и направился наверх, чтобы остаток ночи провести как подобает, в спальне.

Глава 20

– У нас нереальные новости!

Варвара Степановна и Дина ворвались в дом и, отбросив всяческие правила приличия, не здороваясь и не снимая обуви, вторглись в начавшийся без них кружок.

Варвара Степановна была похожа на ажурную наседку – ее одежда и пышные бока так же спускались кудрявыми слоями книзу, расширяясь и разлетаясь в стороны. Сама она вся раскраснелась и не знала, куда ей деть от волнения руки, то заламывала их, то плотно прижимала к лицу.

Дина вела себя чуть скромнее, в силу ее тихости и кротости. Больше поглядывала на Варвару и ожидала, когда та наконец решится начать разговор.

– Вы запоздали, и заметно, – Агата сделала им замечание, подкрепив строгость и важность поступка недовольным взглядом на наручные часы. – Давайте впредь уважать друг друга.

– Книжному дому быть! – перебив негодования Агаты, выпалила Варвара Степановна, точно после долгого мучения под водой вынырнула и вдохнула воздуха. – Книжному дому быть! – чуть расторопнее повторила она.

Дина утвердительно закивала, сжав губы в сдержанной улыбке, которая на самом деле плохо скрывала ее бьющую через край радость.

– Вы обе что, к Кузьме на квас заходили? – неловко предположил Леонид Маркович, хмуро разглядывая их волнующуюся и трепещущую сценку.

– Книжному дому быть, – в третий раз, но спокойнее повторила Варвара Степановна. – У нас все получилось. Я даже не думала, что столько людей любят книги и верят в их силу, представляете. Не думала, что откликнутся, захотят помочь…

Она с трудом сдерживала слезы и прибывающие к ее сердцу чувства. Снова сложила ладони у губ, перевела дух и начала рассказывать по порядку, насколько это было в ее силах. Дина тем временем, не обращая уже внимания на потрясение Варвары Степановны, ее запинки и заикания от избытка эмоций, не думая о случившемся, присела на свободные подушки и, притянув к себе блюдо с хворостом и кувшином молока, наслаждалась очередным кулинарным шедевром Анатолия.

Варвара Степановна вязала коврики и пледы, шила подушки, плела кашпо, вышивала салфетки, потому что в них находила спасение, утешение, отвлечение от собственного горя. Трудно было по неопытности разбираться в схемах, непростых описаниях узоров по книгам, не имея подсказок и примеров. Это переносило ее мысли к другим берегам, отделяло и отдаляло от реальности, в которой боль продолжала жить – да, уже легче, монотоннее, не так остро, но продолжала. А в мире творчества царили забытье и легкость.

Когда подушки стало некуда складывать, бесчисленные коврики и салфетки передаривались при случае и без, а очередная партия шерстяного узорчатого творчества оказывалась никому не нужной, заняв каждую полку, любой уголок и шкаф, весь дом, тогда Варвара Степановна решила, что пора придумать другой вариант сбыта своих изделий.

Как-то после встречи в книжном клубе она перемолвилась с Диной, шутя ненавязчиво, мол, да, я мастерица, но кому это нужно, уже и складывать некуда все эти дары пряжи и умелых рук. Дина посоветовала выставить все на продажу через соцсети. Сама она, как оказалось, вела блог о книгах. Хотя вела его скромно, неактивно – в виде дневника. В общем-то все ее истории были посвящены прочитанным книгам, о себе в этих статьях она не говорила ни слова. Но понимала, что ее блог – великая вещь, раз привлек тысячи людей, а значит, Варваре тоже стоит попробовать.

Дина помогла Варваре Степановне установить приложение, создать канал, рассказала и научила, что и к фотографиям работ нужно проявить особое внимание. Варвара Степановна удивилась, когда ей пришло первое письмо с вопросом, как купить комплект ее замечательных интерьерных подушек. Она не знала, как реагировать и что делать. Постепенно привыкла, покупателей становилось все больше, потому что любители уюта и домашнего ручного украшения никогда не переведутся. Вырученных денег ей не придумалось, куда девать, и снова выручила подсказка Дины. Варвара Степановна отправляла заработанное в разные фонды – помогала больным, больше детям, успокаивая себя, что хоть теперь у нее есть шанс спасти кого-то и она обязательно использует его.

Никогда не знаешь, на что способны мысли людей, задетых чувствами других. Причем искренними, пылающими чувствами – иначе контакт не состоится, раны не вскроются, синапсы не достигнут пункта назначения и не отправят огонек дальше. Дина и Варвара Степановна сняли ролик. Дину пришлось долго уговаривать, настраивать, но в конце концов она согласилась. Сняла очки, распустила волосы, присела на стул перед камерой телефона и записала короткую речь. Это было ее первое видео. О чем рассказать, они заранее договорились. Видео разместили на двух своих каналах, а на следующий день не поверили произошедшему.

Тысячи людей посмотрели запись. Тысячи людей прокомментировали и продолжали писать, делиться роликом и, самое главное, отправлять деньги. Дина рассказала о сгоревшей библиотеке, о книжном клубе, который перекочевал в гостиную одинокого старичка; о том, как книги спасли ее и исцелили участников книжного клуба, каждого по-своему, помогли найти и обрести себя. Строить книжный дом на перепутье дорог в забытом богом селе – дурная и гиблая затея, но вот она впервые перед ними и не боится говорить, не боится осуждения и непонимания, а значит, верит, что дело правое, чувствует, что оно того стоит, и нужно людям, и поможет, сыграет еще свою роль. Да что там людям, это и книгам необходимо. Иначе где искать ответы и исцеление, где прятаться от реальности, когда тяжело, где искать мечты и примерять на себя какие угодно роли, не страшась осуждения и усмешки.

Когда Дина и Варвара Степановна рассказали свою историю Наде, Агате, Анатолию, Геле и Леониду Марковичу, мир их друзей перевернулся, а воображаемый маятник Анатолия набрал неимоверную скорость.

Они совершили невозможное и будто рассказывали сон, потому что такие сюжеты обретали смысл и явь в другом, далеком мире, к которому и прикоснуться-то сложно.

Напоследок, добив финальным торжественным аккордом эту сельскую оду к радости, к их посиделкам присоединились Кузьма и Алевтина. Принесли Леониду Марковичу внушительную миску салата из папоротника, а заодно и газетный сверток, в котором беспорядочно жались к друг дружке потрепанные купюры.

– Мы тоже решили помочь, – радостно объявила Алевтина.

– Я подумал, да ну его, этого осла! На кой он мне сдался, – гордо махнув рукой, заявил Кузьма и тут же скомандовал: – Леонид, ставь чайник.

– Так вы ж задаток внесли? – растроганно и обеспокоенно начала Геля.

– Ну что поделать, – развел руками Кузьма. – Для дела тут все равно осталось.

– Не можем мы это принять, – запротестовал Леонид Маркович. – Как-то нехорошо получается…

– Да ну что ты! Берите, берите! Глядишь, и я с вами разживусь, если городские зачастят. Свою сыро-колбасную лавку открою.

– Идейный ты, Кузьма Ильич, – похвалил его Анатолий, которому больше всех нравилась история с домашними колбасой и сыром и который даже имел некоторые планы на все эти изделия.

Все спешило и двигалось будто по предначертанному и верному пути. Казалось, получается перешагнуть даже внушительные сложности. И от осознания, от общей вовлеченности в важное действие будто и их собственные жизни менялись в лучшую сторону. Хотя, если подумать, в судьбе каждого все оставалось по-старому, кроме того, что село ожидало обновления и перемен.

Глава 21

– Вам не кажется странным, что местечко выходит таким идеальным и родным одновременно? – Агата оторвалась от бумаг и радостно оглядела друзей. – Это будто награда, но я пока не понимаю, за что…

Взгляд Агаты снова скользнул и спрятался где-то в стопке важных бумаг, щеки порозовели; утопая или прячась в мыслях, она будто смутилась и расстроилась одновременно.

– Главное, что наше общее доброе дело принесет пользу и удовольствие другим, – с теплотой в голосе произнес Анатолий.

Он смотрел на Агату и будто ожидал ее слова, но она только молча улыбнулась, не оторвав взгляда от страниц.

– Нет, ну чертежи и сметы, о которых вы так печетесь, у вас, конечно, под контролем. Вы молодцы. – Надя заглянула в бумаги, разложенные ровными рядами перед Агатой. – Но мы забыли одну очень важную деталь.

Компания направила в ее сторону пристальные взгляды. Друзья ожидали ответа, а заодно копались в собственных мыслях и представлениях об идеальном книжном, будто безмолвно соревнуясь, кто первый разгадает задачу Надежды.

– Это какую еще деталь? – Леонид Маркович весь вытянулся, будто подобная поза помогла бы ему расслышать каждую важную мысль.

– Название!

– Название?

– Да, название. Мы не придумали название, – Надя развела руками.

– Ты права, – Анатолий многозначительно свел ладони, прислонив их к губам. – И как мы могли оставить такое важное место безымянным!

– Ну давайте придумывать, – Гера, который в последнее время проявлял интерес к их встречам и был частым гостем, решительно потер руки и размял костяшки пальцев, будто собирался рубить дрова или помогать Леониду Марковичу в борьбе с сорняками.

Леонид Маркович посмотрел на Геру недоверчиво, не ожидая от того порядочных идей. Про себя отметил, что парень зачастил только из-за сдобы, сластей и напитков и надо бы гнать его в шею, а то ведь и обленится, и форму подрастеряет с их читательско-чаевными собраниями.

– Может, просто «библиотека»? По мне, так нормально, – буркнул он, убежденный, что друзья углубляются в лишнее и абсолютно ненужное.

– Это обязательно должно быть что-то душевное и теплое, как наши посиделки. – Варвара Степановна возвела под потолок мечтательный взгляд, ее улыбка туго растянулась опрокинутым коромыслом, а пухлые щеки заалели.

– И наверное, что-то связанное с нашим поселком, – прибавила Агата. – Что-то историческое и многозначительное.

– А может, попроще? Но чтобы и правда с душой. – Дина скромно тревожила уголок книжной обложки, тканевой, с вышитыми цветами, – нового изделия и увлечения Варвары. – Как насчет «Книжного дома» или «Книжного дома на Амуре»?

Она в волнении оглядела их, боясь усмешки и неодобрения.

– «Книжный дом» – это неплохо. Да, очень даже неплохо. Интересно, с душой, – закачали головами и положительно затараторили ей в ответ.

– А может, «Дом дружбы»? – предложил воодушевленный Гера, без стеснения присоседившийся к угощениям. – Ну, раз книги – наши друзья и вы все сдружились благодаря книгам…

– Это тебе что, домик крокодила Гены, что ли? – пробурчал Леонид Маркович, в сердцах воображая, как отмеряет сельскому богатырю подзатыльник.

Дина и Варвара хихикнули.

– Ну сами тогда придумывайте, – обиженно отрезал Гера, сложив руки в замок.

– А может, взять что-то из книг? Из классики? – предложила Надя.

– Точно! – подскочила Геля. – Например, «Остановка Карениной». Проезжающие мимо станут непременно останавливаться и заглядывать к нам на посиделки.

– У меня смешанные чувства от названий в честь Карениной, – скептически отреагировал Анатолий.

– По-моему, вас всех понесло не в ту степь, – отрицательно замахала головой Агата. – Все не то.

– Хорошо, предлагайте варианты попроще, поинтереснее. Вам-то уж виднее. – Геля нервно дернула плечом, и улыбка спала с ее лица.

– «Книжный дом у озера»? «Дружный книжный»? – выпалила Дина.

– Может, в честь одного из наших амурских поэтов или писателей назовем? – назидательно предложила Агата. – Например, «Дом Петра Комарова»?

– Это еще кто такой? – поднялся Гера.

– Поэт наш дальневосточный, – Агата закатила глаза и цокнула. – Как можно не знать! Комаровские чтения в его честь устраивают. Дети в школе его стихи учат. Он столько о природе родного края написал! Да мы же с вами как-то читали его «Маньчжурскую тетрадь», что, не помните уже?

– У меня с Петрами плохие ассоциации, – поморщился Гера. – А может, в вашу честь назовем, а, дядь Лёнь? Ведь ваша же идея была, а?

Гера важно привстал, медленно расправляя плечи, будто стараясь передать окружающим ощущение собственного превосходства, наступившего незамедлительно в тот момент, когда в его голову пришла светлая, как ему показалось, мысль.

– О боже мой, – Леонид Маркович вскинул руки. – Нет уж, увольте. Ничего глупее в жизни не слыхивал! Нет, нет и нет! Ясно вам? Даже не смотрите на меня с такими улыбками.

– Зря вы так, Леонид Маркович, – ласково заметила Агата, – идея-то неплохая.

– Угу, – подхватила Надя, – «Книжный дом Меньшикова» – красота! Будто про дом богатого купца.

– В этом-то доме и книги, небось, из позолоты да парчи, – съязвил Леонид Маркович. – А на полках сплошь яйца Фаберже и малахитовые шкатулки.

– Ну а что вы предлагаете?

– Ничего.

– Как ничего?

– А вот так. Будет книжный дом без названия. Повесим заметную вывеску с надписью «При входе звонить в колокольчик», вот и готово. – Он достал из нагрудного кармана носовой платок, в который был завернут тот самый колокольчик его внука. – Вот. Этим колокольчиком мой внук будил меня, чтобы я продолжал читать ему сказку. Это, можно сказать, особенный колокольчик. Книжный. Вестник к чтению. Пробудитель. Так что берем его как символ и кончим дело.

Компания с трепетом слушала Леонида Марковича. История его и идея всем пришлись по душе. Только один Гера нахмурился.

– Внук? Откуда у вас внук? Вы же говорили, у вас нет детей, а тут еще и внук!

Леонид Маркович помрачнел. Его ясное настроение сгинуло, будто и не бывало, и скрывать, притворяться счастливым в этот миг ему не удавалось.

– Наврал, – прохрипел он после долгой паузы и поднял голову. – Когда мы с моей Зоей познакомились, она одна растила сына. Вот я и стал ему как родной отец. Правда, не все у нас гладко было последние годы. Натянуто. Напряженно. Сын про меня совсем забыл.

– Вам надо с ними обязательно поговорить и попробовать наладить отношения. – Варвара Степановна подошла и погладила Леонида Марковича по плечу.

Он посмотрел на нее и, не найдя во взгляде ни осуждения, ни упрека, воспрянул.

– Да, наверное, – согласился он, удивляясь своей сговорчивости и тому, как легко соглашается с чужими советами. – Позвоню. С делом только управимся, и сразу позвоню. Заодно будет о чем рассказать – хорошими-то новостями делиться приятнее.

– Как хорошо, что у нас уже появляются какие-то символы и традиции, – радостно подытожила Агата, взяв из рук Леонида Марковича колокольчик, и с горечью добавила: – Жаль только, от нашей бывшей библиотеки ничего не уцелело. Хоть бы на память что-то…

– Как же не уцелело, – неожиданно взволновался Леонид Маркович. – Где же она…

Он заметался по комнате, побежал на кухню, потом в спальню, вернулся к ним, метнулся к камину, порылся в шкафу и, наконец, вспомнив, снова заторопился на кухню.

– Нашел! – радостно оповестил он, держа над головой книгу Николя Жоливо «Мой сад. Путешествие к себе». – Я взял ее еще в день нашего знакомства, а вернуть все забывал.

– Это библиотечная? – Дина аккуратно взяла красивое издание и пролистала наполненные глубокомысленными иллюстрациями плотные страницы.

– Одна-единственная уцелевшая книга… – Анатолий подошел к ним, присоединяясь к любованию ценным экземпляром.

– Она станет символом и началом, – подхватила Варвара. – Прямо как спасенное семечко, из которого теперь возродится пышное яблоневое деревце. И все мы вместе его сбережем.

– Ну вы даете, дядь Лёнь! – усмехнулся Гера. – Получается, человек, который не вернул книгу в библиотеку, спас эту самую книгу. А мне, когда я в школе учился, за такое подзатыльник отвесили бы.

Глава 22

Воспоминания – это то, чего никогда не существовало, но их можно воскресить. Всеобъемлющие, точно стремительная воронка в горловине черной дыры. Неподвластные пониманию и скрывающие разгадки в невидимых разломах, покрытых пластами мутных водных масс, подобно Бермудскому треугольнику. Воспоминания не имеют плотности, цвета, веса и формы, но принимают любые обличья, окрашиваются во всякие оттенки и заполняют всевозможные пространства расползающихся сердечных трещин, стоит только дотронуться, всколыхнуть, обернуться…

Воспоминания подобны песку. Безжалостно ускользают, просыпаясь сквозь трещинки глиняных сосудов. Тонкие, едва уловимые песчаные полотна в мгновение пропадут из виду, подхваченные ветерком и растерзанные им. Сосуд будет наполнен снова, и снова, и снова… Песчаные нити продолжат рваться наружу сквозь острые щербатые дырочки. Но сосуд никогда не опустеет, его шепот не стихнет, а трещины не зарастут, чтобы больше не дать песку тревожить больную почву.

Воспоминания подобны воде. Не вовремя бурлят, пенятся, вздымают и безжалостно топят в своих пучинах заветные суда. Разыгравшаяся буря неподвластна ни сердцу, ни разуму. И только когда погибнет последний истерзанный луч света, когда обрывки и обломки сдавшихся чувств прибьются к уставшему берегу, когда рана до краев наполнится солью, зашипит, стерпит в очередной раз и вновь остынет, тогда муть спадет, и в воде прояснятся успокоение и надежда. Но ненадолго – до следующей схватки с обрывками прошлого.

Воспоминания подобны семени. Волей судьбы брошенное неловким движением семечко прорастает, крепчает, вонзается извивающимися корнями, дырявит острыми ветвями грудь. Выкосить или залить ядом не получится. Где-то останется нетленный росток, удержится за сердечный край, размножится заново. А в другой раз, когда это необходимо, засеять душу воспоминанием не получится. Капризное зерно не в каждом приживается, но если уж поселится, то не отбиться, не избавиться.

Порой люди боятся, что их воспоминаний меньше, чем того требует Бог, душа или что-то еще… Неизвестно, чем измеряется глубина пережитого, но память знает, насколько объемными и увесистыми должны быть последствия. Поэтому, откликаясь уже не в людях, точнее не только в людях, воспоминания становятся памятью природы, мира и даже Вселенной.

– Леонид Маркович, дорогой, могли бы вы поторопиться. Мы так до обеда не соберемся, а там такое пекло начнется…

Варвара Степановна подгоняла Леонида Марковича, следовала за ним по пятам, вздыхала и сетовала на убегающее время.

Он нехотя собирался, метался из угла в угол, толком ничего не совершая, изображая больную забывчивость и рассеянность.

– И чего я там не видел? – ворчал он. – Кешу вот как я оставлю? А? Кто за Кешей-то приглядит?

– Ничего вы там не видели, – с нетерпеливой радостью в голосе заканчивала его фразы Варвара. – А с Кешей за пару часов ничего не случится.

– С собой, может, его взять?

– Ну возьмите с собой.

– А вдруг дождь пойдет?

– Да какой дождь! Весь август пекло невыносимое.

– А если он сбежит? Потеряется?

– Ну не берите.

– Как же быть… Как быть…

Пока Леонид Маркович сопротивлялся и не принимал неожиданное известие о поездке на озеро, Варвара Степановна по-хозяйски прибирала беспорядок на кухонном столе, оставленный после завтрака. Расшторивала окна, поливала поникшие герани и декабристы. Уговоры и сборы длились слишком долго, и Гера, который должен был дожидаться их дома, решил забежать сам, предчувствуя, что заминка неспроста.

– Дядь Лёнь, ну все на озере уже, одни мы остались, – с неизменной улыбкой на лице и заботой в голосе укорил Гера.

– Что, прямо все?

– Конечно. Такое событие. Каждый год собираемся смотреть.

– Ладно, иду я, иду, – пробормотал Леонид Маркович, прижал Кешу к груди, а потом усадил его на вязаный коврик у камина. – Ты, дружок, охраняй дом, – наставительно наказал он.

Они вышли и направились за двор, минуя мостик и луг. Касаясь пышущей жаром листвы. Изнемогая от пекла и отмечая в другой раз не выходить в жару без головного убора, сокрушаясь на забывчивость.

– Еще за Аленкой зайдем, – переменившись в лице, серьезно добавил Гера.

Леонид Маркович с жалостью и упреком взглянул на него.

– Да ладно вам, дядь Лёнь, – Гера будто отмахнулся от взгляда словесными оправданиями. – Я уже все понял и принял.

– Правда?

– Правда. Так, только по-дружески предложил подвезти.

– А она что?

– Согласилась. Только спросила, можно ли поедет не одна.

– А ты что?

– А что я? Сказал: «Конечно».

– Так она что же, с бабушкой поедет? У той ведь давление, давно никуда не ходит, – взволнованно вставила Варвара Степановна.

– Сомневаюсь, – мрачно отрезал Гера. – Я машину Петра не видел, но он каждый год приезжает на цветение лотосов. Видимо, в этот раз на автобусе в Сагибово добирался.

– Не может быть! – Варвара Степановна решительно замотала головой. – Не такой он человек. Такие, как он, комфорт ценят, роскошь, чистоту, в конце концов. Ни в каком автобусе, так же как и в твоем захудалом уазике с запачканным салоном и твердыми креслами, он бы не поехал.

– Ну, кто его знает, – с надеждой вздохнул Гера, опуская взгляд под ноги, мысленно теряясь в бесконечных зарослях клевера и осоки.

– А вообще, я как-то мимо шла и разговор Аленкиной бабушки слышала. Он им в почтовом ящике лекарство оставил. Как я поняла, Аленка его раз в месяц просила об услуге, а в этот раз он не зашел, денег не взял, не сообщил – в ящик кинул, и все. Они расстроились, что отказался в следующий раз помогать.

– А я на что? – возмутился Гера. – В аптеку, что ли, не заеду?

– Ну, там по рецепту какое-то. Старушке каждый раз за бумажкой в город тяжело мотаться, в очередях сидеть, а Петр вроде как и без документов мог купить.

Гера ревниво прыснул, понимая, что дело в другом и встречи их случались совсем не поэтому.

У машины их ждали Геля с Мишкой. Мальчик недовольно хмурился, то и дело поправляя панамку, которая держалась за подбородок резинкой. Панамка норовила свалиться на пыльную землю и остаться незамеченной и брошенной. Уставшая от капризов бабушка сдвигала панамку обратно на лоб, идеально ровно и безукоризненно, будто на озере существовал панамочный фейсконтроль.

– Заждались? – Гера кивнул им и открыл двери авто. – Усаживайтесь. Я за Аленкой схожу. Быстро.

Он умчался, но пассажиры, кроме ребенка, не спешили занять свои места в душном, нагретом солнцем салоне. Да и любопытство одолевало каждого из них: взъерошенный, спешащий во двор напротив Гера выглядел бойко, будто готовился помериться с врагом силами. Расправив широкие плечи, выгнув и без того показательно могучую грудь, он богатырем остановился у низенькой калиточки, крикнув в сторону дома, будто нараспев: «А-ле-на-а-а!»

Девушка выскользнула из-за трепыхавшихся на сквозняке занавесок дверного проема, точно жемчужная ниточка, рассыпающаяся звуками, бликами, искрами прямо в его ладони. То есть ему хотелось бы, чтобы в его ладони, но он сжал их, а вместе с ними и чувства, решительно крепко и ответственно, чтобы не мешать чужому счастью.

– Ты же говорила, что будешь не одна? – пытаясь скрыть волнение, спросил он.

– Не одна, – радостно прозвенела она и вынула из вязаной сумочки пластиковый контейнер. – Посмотри, кого в огороде поймала! Надо этого товарища к озеру подвезти, как думаешь, Федюнь? Не место ему на капустной грядке.

Она засмеялась. Ее смех рассыпался по холодной почве увесистыми жемчужными камешками. Гера улыбнулся, а потом рассмеялся вместе с ней, взяв прозрачную коробочку с тритоном, который прижался к уголку и замер.

– Ну поехали, – с прежней мягкостью в голосе произнес Гера, выдыхая весомое напряжение.

– Поехали, – одаривая его все тем же искрящимся взглядом, ответила Алена.

Пассажиры на другой стороне улицы, будто расколдованные, зашевелились, оторвали взгляды и принялись усаживаться в темно-зеленое авто.

Леонид Маркович никогда не видел, как цветут лотосы. Всю свою городскую жизнь он любовался пестрыми клумбами и пышными венками, украшающими входы кофеен. Он даже не думал, что в маленьком поселке случаются особенные природные явления, ради которых собирается добрая часть жителей, чтобы просто посмотреть, полюбоваться, вспомнить…

Неожиданные затишье и радость разносились ветерком, бросались воздушными массами из рук в руки, били по лицам, отрезвляя и бодря. Солнце укрывало и обнимало золотой вуалью сказочные водяные цветы. Лотосы густым строем замерли на озерной глади, обступили воду со всех сторон и заняли полные позиции, оставив лишь скромный водяной ободок у берега. Они будто приглашали самых смелых шагнуть в ледяную воду, наклониться, прикоснуться, сорвать бутон, который, казалось, искусно вылеплен из тончайшего фарфора. Плотные темные листья, поддерживающие цветочные головки, как нельзя кстати подчеркивали всю нежность и сладость цвета – скользившего от призрачно-розового к невинно-белому.

– Это так прекрасно! Каждый год я смотрю на них, и чувство волшебства и вдохновения не ослабевает.

Агата поравнялась с Леонидом Марковичем, который наблюдал за озером в стороне ото всех. Она чувствовала его одиночество и тоску, нахлынувшие вдруг и отразившиеся в этом уверенно-устремленном в даль взгляде. Такой взгляд был у многих – наполненный воспоминаниями и жизнью, имеющий вес и температуру, способный обжечь или остудить, заразить или оттолкнуть. Агате он тоже был знаком.

– Лотосы входят в число семи чудес региона, – продолжила она, уже не обращая внимания на собеседника, рассказывая будто этой воде или солнечному свету, от которого приходилось сощуривать глаза. – Самые большие плантации лотосов находятся всего в двух озерах Архаринского района: первое – озеро Долгое, а второе – это наше озеро Кривое. Разве не удивительно, что нам выпал такой дар? А вы знаете, откуда на нашем озере взялись лотосы?

Леонид Маркович задумчиво посмотрел на нее и отрицательно мотнул головой. Он и не подозревал, что к чудесам природы временами причастны люди. Снова окинул взглядом озеро и приготовился слушать.

Где-то по отмели, с краю бело-розовой шапки промчался кулик, пытаясь поймать мельтешащую стрекозу, которая будто дразнила его, останавливаясь и замирая в полете и снова набирая скорость. В птичьей охоте и отстраненности к окружающим чувствовалось уже волнение приближающейся осени. Маленькие птицы готовятся к полету, не дожидаясь холодов, в поведении их заранее читаются и тоска о еще не покинутой родине, и предчувствие погибели в пучине, когда слабеющие выбиваются, покидают клин.

Агата помолчала и продолжила:

– В Ивановке живет удивительная семья. В общем-то, обычная, но совсем не простая. Это супруги Титоренко – Александр и Татьяна. У них случилось большое несчастье, которое мучило их, не успокаивалось, не затихало. В аварии погибла их дочка. А воспоминания такая вещь – или задушат, или наполнят силами до краев, – уж как сам решишь с ними мириться. Они решили не прятать, не хранить в темноте. Помню, в новостях тогда показывали, как Александр сказал, что до его плеча будто ангел дотронулся пером и шепнул, что нужно делать. И вот теперь каждый август мы любуемся этой небесной красотой. Каждый цветочек будто соткан из хрупких перышек.

– Так это они посадили лотосы на нашем озере? – уточнил Леонид Маркович.

– Нет, не здесь, – продолжила Агата. – В Ивановке. Они посадили лотосы в память о дочери. Правда, попытки их длились целых три года: семена не приживались, ростки погибали, поначалу все было впустую. Победную партию семян они даже возили к настоятелю в храм, чтобы освятить. А когда все удалось, случилось наводнение. Александр и Татьяна тогда переживали, что прижившиеся лотосы уничтожены. Но они не погибли, представляете? Вода унесла цветы и воспоминания дальше. И Кривое тоже ухватило частицу этой жизни. Я как представлю, что они пережили, как волновались за погибшие ростки, – у меня мурашки по коже… Если подумать, на земле столько горя, но если не хранить его внутри, выпустить, открыть душу, то непременно произойдет чудо, которое и остальных научит жить.

Леонид Маркович смотрел на нее, хотел похвалить, восхититься, поделиться грустью, но не знал, что на самом деле должен сказать: история, рассказанная Агатой, была как тот самый цветок лотоса – невероятной и неописуемой. Он представил, проникся историей, чувствовал, будто часть ее принадлежит и ему, а если и не принадлежит, то существует именно потому, чтобы донести что-то важное, что-то исцеляющее и подсказывающее.