Текст книги "Книжный дом на Амуре"

Автор книги: Мария Аксенова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6

Наутро Леонид Маркович пребывал в смятении: растерянно и взволнованно он лелеял возвышенность и свет, окутавшие его накануне, и по привычке противился, норовил снова закрыться от мира, отмахнуться от муторного настроения и жить по-старому. Ему казалось, что произошедшее вчера было благой переменой, но недоверие в душе пыталось погасить зачатки добра. Он чувствовал, что люди, в кругу которых довелось побывать, искренностью своей отогрели его душу, успокоили, подпитали сплоченностью.

Вся эта встреча и новое занятие, появившееся в его судьбе, неожиданно и нелепо обрели над ним влияние, побудили к ответственности за собственную жизнь, про которую он давно и думать забыл, намереваясь скрыться от всех в темноте комнат, а позже и вовсе в глухом поселке. Впрочем, он догадливо улавливал свои настроения и мысли и определенно соглашался с тем, что и место это не просто так возникло в его судьбе: все было к лучшему, все исцеляло, оздоравливало дух его незримо, понемногу, тайком, вытаскивало из омута тяжелой судьбы. Но он по-прежнему боялся и был убежден, что радости человеку положено меньше, чем горестей и преодолений.

– А может, это странное дело и не по мне вовсе, – порой спрашивал он себя, проходя мимо книжного шкафа и заглядываясь на него, будто смотрясь в зеркало. – И чего мне сдались эти книги? Дел, что ли, у меня нет других? Ерунда. Глупости. Курам на смех.

Так он возмущался наедине с собой, а все же тянулся на полку за книгой, рылся в пыльных книжных стопках дома, чтобы добыть заданный к следующей встрече томик. Через несколько встреч почти запомнил расстановку в домашней библиотеке и даже вывел в ней некую логику. Немного позже и вовсе расставлял книги уже по-своему, подмечая собственный книжный комфорт и уют.

В книжном клубе все больше углублялись в классику. В день знакомства, случайного визита, библиотека Сагибово предстала длинной, наполненной, выстланной бесконечными стеллажами и рядами книжных богатств, а позже, в привычном уже посещении, виделась ему как читателю скромной, недостаточной и бедной.

Классики, впрочем, и в его доме было немало. Леонид Маркович даже пару раз просил Геру привезти из города какую-нибудь интересную новинку, когда тот навещал его с продуктовыми пакетами. Гера изумлялся этим просьбам, вел бровью, нарочито заглядывал в глубь зала и кивал на книжные шкафы: мол, мало, что ли, у вас тут коллекций, и не вы ли, дядя Лёня, недавно грешили сбыть всю печатно-буквенную макулатуру на свалку?

Но Леонид Маркович долго не размышлял и не спорил. С Герой отныне мало делился личным, был скуп на беседы. Оказалось, что книги не так бесполезны, как он несправедливо считал ранее. И теперь он жаждал нового уединения, того, что пряталось на шуршащих, манящих, отнимающих волю и вволю дарующих новые сюжеты жизни пожелтевших и мятых или белых и ядовито-пахнущих страницах. Впрочем, наблюдать за беседами в книжном клубе он тоже был не прочь. Агата даже заметила, мол, такое поведение присуще полным интровертам, поэтому отстраненность и закрытость Леонида Марковича никому не в обиду. На что Варвара тут же возразила, мол, если рвется человек в компанию, желает находиться в гуще событий, то никакой он не интроверт – просто человеку никак не найти душевного спокойствия и мира, вот он и цепляется за каждый луч. А тут, среди книг, тепла и тишины предостаточно.

На последней книжной встрече говорили об «Обыкновенной истории» Ивана Гончарова. Леонид Маркович едва справлялся с волнами чувств, но продолжал молча слушать окружающих. Какие теплые и искренние изречения лились в пользу высокого искусства, любви, помыслов и намерений главного героя в начале. Какие споры завязались о концовке романа, и какими интересными деталями писательского пути делились участники.

– А как Гончаров любил Пушкина!

– Точно, любил и восхищался… Я где-то помечала об этом, сейчас зачитаю. – Нина пролистала внушительной толщины тетрадь с яркой надписью «Читательский дневник». – Вот. «Не умею выразить, как велико было наше наслаждение, – записывает от их имени Гончаров, – видеть и слушать нашего кумира». Это был не просто визит любопытствующего посетителя. Студенты видели перед собой поэта, находившегося на вершине славы и успеха, на которого именно в то время начинали смотреть как на национальную гордость России[2]2
  В статье И. А. Гончарова «Солнце над аудиториями…» рассказывается о посещении А. С. Пушкиным Московского университета 27 сентября 1832 года. Прим. авт.


[Закрыть].

– А про лекцию Давыдова вы прочли? – перебила Агата с горящими глазами.

– Это где он сказал про теоретиков и искусство?

– Да, да!

– О-о-о, я представила этот момент!

Они смеялись, оживлялись так рьяно, обсуждая судьбу писателя, про которого Леонид Маркович в своей обычной жизни и думать бы не стал. Впрочем, он бы и о других не подумал, но тут такая лавина эмоций! Сложно оставаться недвижимым камнем, когда вокруг тебя все колышется – тут или заденет и уронит, или накинется и заразит.

– А как это красиво звучит: «Я писал свою жизнь и то, что к ней прирастало».

– Удивительно красиво.

– Ну, мы уже слишком отвлеклись. Давайте вернемся к Адуевым?

– Да, да…

– Как вы думаете, концовка обязана ли идее того времени? Это годы, когда романтизм вымещался реализмом. Повлияло ли это на финал?

– Белинский пишет…

– Если подумать, эпоха была активная, деятельная. Это то, что Гончаров пронесет в своем творчестве…

– Ой, а у вас не было ощущения, что Александр уведет тетушку у дяди?

– У меня при каждой их беседе было такое ощущение!

– Ой, а как смешно Евсей докладывал матери Александра об обедах и ужинах!

– Точно, огурцы-то дорогие!

– Угу, едят что попало!

– Ну что сказать, Евсей-то не поужинал, вот и разговоры такие!

Живая беседа вспыхивала заразительным хохотом. Леонид Маркович находил интересными, талантливыми, иногда удивительными факты биографии и моменты сюжета, но оставался сдержанным. Он по-прежнему считал трепетные излияния лишними, не баловал окружающих улыбками, молчал.

– Мы так долго это обсуждаем, а в то время писали, что это «бесталанная история», – перебила Агата очередную волну эмоций.

– Кто это писал?!

– Да! Кто этот нехороший человек?!

И снова волна неудержимого хохота.

Леонид Маркович разглядывал их, смеющихся и каких-то родных, разгаданных – открытых и прочитанных, не полностью, но уже с очевидными, предугадываемыми развязками и финалами. Он словно узнавал в них себя – отдаленно, еле уловимо. Они были уже другими, но виделось, ощущалось, что однажды каждый из них был ранен и им тоже пришлось столкнуться с несправедливостью. Шрамы остались глубоко внутри, но глаза уже не выражали болезненности. Люди, которые исцелились книгами и разговорами о них, нашли в них утешение и опору и теперь становились таинственными историями. Их непростые судьбы достойно бы обернуть в темные дорогие переплеты, украсить завитками позолоченных надписей и поставить на полку, где они будут проживать свой век, но кто-то обязательно заглянет, дотронется, прочтет и узнает. Наверное, это будет судьбоносный момент – для читателя, конечно.

Когда принялись зачитывать цитаты и отмеченные «особенные» места, Леонид Маркович, в который раз уступая слово, махнул рукой. Чтецы привыкли, понимали и не спорили; следующий быстро подхватывал свой черед, делился драгоценным куском текста, а Леонид Маркович задумчиво наблюдал, слушал.

И как много общего находил он с дядей Александра. Племянник был человеком хрупкой душевной организации, тонко чувствующим, увлеченным поэзией и окрыляющими душу мотивами. А дядюшка был его полной противоположностью: учил изнеженного родственника правильности и манерности, отпускал жесточайшие советы по поводу всей его открытости и чуткости.

«Что за человек! Таким и следует быть, чтобы не раниться об этот мир, об уроки судьбы, – думал Леонид Маркович, преодолевая главу за главой. – А племянник – ну сущий рохля и бестолочь. И повезло же ему иметь такого мудрого наставника в лице дядюшки. Хотя что толку! И где-то же споткнется он, где-то же образумится – пошли ему, наконец, урок посерьезнее», – бубнил еле слышно Леонид Маркович, перелистывая страницы. Он зачитывался, забывал о времени, предчувствуя, предугадывая тот самый урок, как только речь зашла о новой любви, о милой Наденьке в ее прелестном синем платье и о графе, ворвавшемся неожиданно и в жизни влюбленных, и в планы Александра о женитьбе, и в мысли самого Леонида Марковича.

Впрочем, не все книги так увлекали его. Сам он пока не понимал, что выбирать к чтению и что больше всего ему по душе. Терялся, заплутав в дремучем лесу мыслей и философий вместе с Данте, бросал незавершенную «Божественную комедию» на середине, хватался за короткие рассказы Шолохова, Бунина, Паустовского. Понимал, что необычайная достоверность историй и их трагизм не выдумка автора или отчасти не выдумка. Снова метался в поисках книги, которая бы что-то исправила, может не в настоящем, не в будущем, а там – в прошлом, где все еще не заживало. Брался по совету Агаты за Лилиан Войнич, Маргарет Митчелл, сестер Бронте и, наконец, возвращался к Александру Дюма, Грибоедову, Островскому. Он знакомился с авторами и произведениями по порядку – будто имелся таинственный список заданной на лето литературы. Списка не было, да и порядка, само собой, тоже, но были полки, ломившиеся от книг, и он просто брал одну за другой, по очереди, не растрачиваясь на муки выбора.

Но на встречах, каким бы насыщенным ни было прозаическое путешествие накануне, Леонид Маркович чаще оставался вольным слушателем. Окружающие высказывались, восхищались прочитанным, трясли в руках принесенные томики. Леонид Маркович, манерно махнув ладонью и небрежно кивнув, угрюмо отрезал: «Я пропущу ход». Его не уговаривали, понимали, привыкли. И уже следующий рассказывал с задором и любовью. А Леонид Маркович вспоминал и думал о том, что привело его в их компанию, – вовсе не любовь к книгам, а угощения и холодные напитки сманили, завлекли, заставили соврать и остаться. Но, побывав однажды в кругу открытых и интересных разговоров, он и их стал любить, привязался, чувствовал необходимость в этих встречах и жажду к чтению. Хотя и не сознавался на людях, скрывал заинтересованность. Все так же бурчал, о себе не рассказывал, мало проявлял участия и инициативы. Но его принимали и любили даже таким. В конце концов, как сказала Агата, книги рады каждому читателю: жизнелюбивому и угрюмому, тихому и говорливому, спокойному и неуемному, выплескивающему чувства напоказ или таящему их в себе непреложно и строго – любому. А они уж тем более.

Агата была хорошенькой. Доброй, чуткой, внимательной. Она скромно улыбалась каждому и озарялась сияющей улыбкой, когда кто-то говорил о книге больше, чем просто «мне понравилась эта история». Она говорила, что в книгах можно найти ответы на любые вопросы и рецепты от любых недугов.

Правда, рецепта от своей беды она еще не нашла, наверное, потому и продолжала читать книги, пока все они не иссякнут в библиотечных списках или пока не случится чудо.

– Мне и правда легчает, – созналась она неожиданно, не растеряв при этом своей лучистой улыбки и все того же скромного и милого очарования простой сельской девушки. – На мой вопрос ответа нет, но я успокаиваюсь, перебирая чужие судьбы. Утешаюсь тем, что в конце концов каждый обретает то, что ищет. Разве не это главное? Если нет ответа, то обязательно найдется пример, символ или путь, знаменующий, что надо продолжать идти. И я буду идти, пока во всех книгах мира не закончатся слова. А если для меня слов не найдется, значит, смысл был в том, чтобы быть символом, примером или ответом для кого-то другого.

Ее случайное признание коснулось Леонида Марковича, когда в один из вечеров он задержался, доедая сахарный пирог с облепиховым вареньем и допивая остатки холодного ягодного чая. Он обещал, что поможет прибрать кабинет после встречи, вытряхнуть и сложить на полки коврики и подушки, вымыть чашки и блюдца.

Агата была взволнована, как, впрочем, в конце каждой встречи, подводя ее итоги и так поэтично философствуя, как в обычной, некнижной жизни не сумела бы выразить ни одну свою горькую мысль. Она сгребала со столика крошки и мятые салфетки и вдруг начала рассказывать:

– Я, наверное, эгоистка, раз все это создала? Вы же так думаете? Собираю вас всех, отнимаю время, заставляю делиться чувствами, читать, в конце концов, все эти печальные истории… Да кому они вообще нужны, эти книги!

Леонид Маркович подумал, что последний кусок пирога был лишним и сейчас застрял у него в горле сухим острым комком.

– Получается, мне нужно было какое-то спасение, и я нашла его здесь. – Агата будто нечаянно присела напротив, небрежно уронив на стол блестящий чайный поднос. С него тут же просыпались обратно бумажный мусор, фантики и запеченные до черноты карамельные звездочки, которые не удались сегодня в десерте и которые никто не ел. Она продолжила, не дожидаясь ответа. Впрочем, по всей видимости, он ей был не нужен. Леонид Маркович понял это и просто приготовился выслушать.

– Вот вы думаете, что я всегда такая улыбчивая и заботливая, что у меня и проблем-то никаких нет, да? Знаю, что думаете. И другие так думают. А на самом деле все не так. Никто же не знает, о чем я по-настоящему страдаю.

Леонид Маркович раскрыл было рот, чтобы что-то возразить или поддержать беседу, но тут же смолк. Он и правда не знал, что ее могло тревожить. Жизнерадостность, которую источала Агата, ее теплый голос и участие во взгляде говорили о другом: она живет свою лучшую жизнь, легкую, беззаботную, наполняет себя радостью любимых увлечений, уверенностью удач и светом искренних откликов ее друзей, совершенно не тронутая и не раненная еще жизненными истинами.

– Мне порой кажется, что все, кто с нами тут обсуждают истории, смотрят на них из своих пережитых окошек. И каждую книгу примеряют к себе, к своей боли, к своей проблеме. Ответы в книгах множатся, но в руках нуждающихся фразы приобретают форму мази или таблетки от любого недуга. Вот нас тут много, а лекарство одно на всех, потому что каждый понял и принял его по-своему. Каждый нашел в книге свой смысл и свое исцеление, понимаете?

Леонид Маркович едва кивнул. Тень мрачной задумчивости пролегла поверх глубоких морщин на его лице. Он невольно слушал, молча, почти окаменев и не выражая никаких эмоций ни мышцей морщинистого лица, ни похлопыванием по плечу, ни теплым объятием – никак. Будто его и не было в этих стенах, а история должна была быть рассказана…

Агата гордилась и безумно радовалась, что ей удалось вырваться, оставить жизнь в провинции, поехать в большой город и поступить. Большой город хоть и был в нескольких часах на поезде от Сагибово, а все же столица области – есть чем похвастать.

В университет ее не взяли, но зато в педколледж с руками и ногами ухватили, еще и общежитие бесплатное оформили – нарадоваться не могла. Учитель музыки – немудреная профессия, а работать везде возьмут: и в школе, и в саду, да и в Доме культуры пригодится.

Училась Агата прилежно, преподавателям полюбилась сразу, и Ольга Владимировна, ее наставница по дирижированию, упросила директора взять Агату в их ансамбль. Так Агата познакомилась с Николаем.

В ансамбль определяли исключительные таланты колледжа, самородки, а потому ребята выступали и в областной филармонии, и в театрах, на площади в День города, да и во всех университетах и школах были желанными гостями. Репетировали, не жалея связок, каждую свободную минуту. И любую минуту они – Коля и Агата – ждали внеплановых распевок, сборов в дирижерском кабинете после пар, репетиций общих и отчетных – каждых, чтобы постоять рядом, скромно улыбнуться, раствориться от огонька во взгляде друг друга, легонько и незаметно прикоснуться кончиками пальцев.

И все завертелось, вскружило голову: от безумной радости, уносящей под небеса, до тошноты, когда день бросает тебя в объятия разлуке, – будто те самые качели, о которых они пели в новой динамичной и эмоциональной аранжировке Ольги Владимировны:

Lesti, lesti! Via! Montiam su la! Lesti, lesti! Via! Montiam su la! Funiculi funicula…[3]3
  «Выше, выше, к белым облакам! Выше, выше к белым облакам! Качели тут, качели там!..» – отрывок из песни Funiculi funicula («На качелях»). Слова К. Валькадоса, музыка Л. Денца. Прим. авт.


[Закрыть]

Все стремительно началось и так же стремительно закончилось.

Но до финала как же красиво и нежно он за ней ухаживал! В общежитии они больше не прятались, сцепились в одно целое, нерушимое и целыми днями сидели возле друг друга. Занимались учебой, ели, ходили в магазин, в библиотеку, распечатывать ноты – да что угодно, лишь бы вдвоем! Плавились от собственного жара, словно кусок еще сырого, незавершенного глиняного шедевра. Сливались, соединялись полностью, всем своим присутствием знаменуя единство и верность, которые непременно суждены и утверждены.

Обещали друг другу во что бы то ни стало старательно доучиться в колледже, а после поехать вместе в Хабаровск – поступать в Институт искусств. Обещали, клялись, скрещивали пальцы на удачу, радуясь общим мечтам и целям.

– А после, конечно, поженимся, – мечтательно добавлял Николай. – Снимем квартиру, будем работать в одном театре, ты всегда будешь моей музой, моей Джульеттой, и я буду целовать тебя даже на большой сцене, перед тысячами зрителей…

Когда у Агаты умерла мать, ей пришлось все бросить и вернуться в Сагибово. Николая она бросать не собиралась никогда и ни за что на свете. Верила, что он поймет ее положение и не раздумывая примчится следом, сюда, в этот спокойный, прекрасный край. А как иначе поступают любящие и верные?

Посреди учебного года, посреди жизни и любви, оставив за спиной надежды о будущем и вверяясь страху неизвестности и потери, Агата вернулась в село ради младшего брата. Он и с непутевой пьющей матерью-то совсем от рук отбился, а один бы точно пропал. Да и как оставить малолетнего мальчишку? Некому было поручить заботу о нем. А характер-то у него держись – он бы и не послушал постороннего.

– Ничего, Кирюша, не пропадем, – наставляла она брата. – Вот Коля мой диплом защитит, приедет к нам, научит тебя жизни. Совсем ты у меня от рук отбился.

Но, окончив колледж, Коля не торопился. А чуть погодя и вовсе предложил оставить брата, мол, не пропадет он в селе – привычный к сельской жизни. Зато самостоятельности быстро научится, опыта нахватается, ничего с ним не случится. Да и звонить будем, узнавать, как он там, советовать… Все время на связи будем… Не ломать же себе жизнь из-за таких пустяков.

После того Агата еще долго и настойчиво звонила ему. Упрашивала, уговаривала, слезно молила, как могла. То начинала спокойно, то рыдала во весь голос и обвиняла его в том, в чем он, возможно, был не виноват и бессилен; под конец закатывала истерики, бросала трубку, перезванивала; потом и он обрывал разговор. Позже совсем перестал отвечать на ее звонки. Она писала сообщения и тут же обещала себе, что сдержится, покажет ему гордую и мудрую Агату. Но ночью снова плакала и снова набирала текст о том, что тоскует, что больше не может без него и что жизнь ее стала совершенно невыносимой оттого, что он так с ней поступил.

Когда после долгих выворачиваний чувств и трепания нервов сообщение оказалось не доставлено, Агата поняла, что Коля сменил номер телефона и что все ее слезные номера для него пустая истерика. Он двигается дальше, поет, творит, дышит той самой жизнью, которую она не могла с ним разделить, потому что у нее появились обязательства и ответственность.

Бывшие одногруппницы рассказали, что он уехал и благополучно поступил в институт Хабаровска, как и мечтал. Как они мечтали. Устроился в театр уже на первом курсе и зажил своей сказочной жизнью. Ах да, и, кажется, он там с кем-то встречался… Да, точно встречался – из театральных… Хорошенькая, волосы длинные, худенькая, высокая, играет первые роли.

Счастливые качели и дальше летели то вниз, то вверх, уносили в облака и тянули обратно, а потом снова и снова, кружа голову от переполняющей радости жизни, – но только не Агату. Она давно потеряла веру в то, что вдвоем возможно усидеть на тонкой перекладине, – соскользнула, спрыгнула нечаянно и осталась навсегда на твердой земле. Одна. Не в одиночестве, но уже одна.

– Получается, все дело в любви? В разбитом сердце? – Леонид Маркович первым нарушил повисшую паузу. – Что ж, таких ответов разве нет в книгах?

– Я пока не нашла. – Она смутилась, глубоко вздохнула, вытерла нос ладошкой и заправила выбившиеся прядки за ухо. – Никто не знает, что я была влюблена. Наверное, окружающие списывают мою грусть на свалившуюся на меня заботу о брате. Мне кажется, я так и останусь одна, потому что второй раз встретить самого лучшего человека на Земле просто невозможно.

Леонид Маркович поднял на нее полный сожаления взгляд. Она смотрела куда-то в пол, пытаясь сдерживать подрагивающие губы.

– Я думаю, самого лучшего человека на Земле встретил твой Николай. В твоем лице, Агата, – тяжело, мучительно, на болезненном выдохе произнес Леонид Маркович. – А ты такого человека еще и не видела.

– Вы так говорите, потому что совсем его не знаете. – Она все-таки подняла красные, почти стеклянные от слез глаза. – Творчество – это болезнь. Медленная, затяжная, бескомпромиссная. И чем больше ты стремишься и делаешь, тем сильнее заболеваешь. Я не такая. Я легко смогла оставить все это, чувствуя ответственность за брата… Да и вообще, надеялась и представляла, что с Колей у нас могла бы получиться, ну не знаю, семья… Даже без музыки и театров. Просто здесь, «в шалаше», как говорится. Я верила как слепая. А он нет. Он не мог бросить музыку. Потому что уже был очень сильно заражен сценой, уже бредил театром, и яд искусства нещадно и бесповоротно, с каждой новой мыслью, новой нотой и партитурой, проникал в его кровь. Музыка отобрала его у меня. Он ни в чем не виноват. Если бы я могла быть рядом с ним, думаю, мне всю жизнь пришлось бы оберегать его тонкую натуру, как в тот раз – от мук выбора. Но мне потребовалось оставить его.

– Думаю, он не страдал и не мучился, – усмехнулся Леонид Маркович. – Ведь не предложил же он дождаться, когда Кирюша окончит школу. Тогда вы бы снова воссоединились, ты бы с братом приехала к нему, и жили бы, как вам мечталось.

– Я думала об этом, но все это слишком сложно. – Она замотала головой, будто убеждая себя в том, что Леонид Маркович не понимает, о чем говорит. – Извините, что я на вас тут обрушила, расчувствовалась что-то. Не знаю, что на меня нашло.

Агата подскочила, снова схватила поднос и наспех, неаккуратно поспешила завершить дела.

– Да нет, ничего, – скупо ответил Леонид Маркович и, помолчав, добавил: – Все, что касается любви и разлуки, я хорошо понимаю.

– Вас тоже кто-то бросил?

Агата выпрямила спину, глубоко вздохнула, ее выражение лица совершенно переменилось – на нем не было боли и тоски, только забота и вовлеченность, желание услышать и помочь. Она даже выдавила улыбку.

– Я бы назвал это «оставить». – Леонид Маркович кашлянул, глубоко вздохнул, будто освобождая путь новым словам, но сказал совсем немного: – Может, наши истории совершенно разные, но чувство покинутости мне знакомо. Со своей второй женой – Зоей – я познакомился поздно… Ну, или вовремя, кто знает, быть может, тогда было самое время для нашей встречи. Мы прожили с ней счастливых семнадцать лет, и это лучшее, что случилось со мной за последние годы.

– Тогда почему вы расстались?

– Всему виной зеленый горошек, – с горькой усмешкой ответил Леонид Маркович.

– Горошек? – переспросила Агата, рисуя в голове развязки истории, пытаясь представить, чем горох мог расстроить долгие годы крепкого брака.

– Да, да, так и есть, – Леонид Маркович кивал, роняя взгляд ниже деревянных половиц. – Зоя оставила меня за ужином. Она так вкусно готовила, ты себе не представляешь! В тот вечер мы пробовали какой-то новый рецепт – салат со свежим горошком. И она вдруг закашлялась, схватилась за грудь, впилась в меня стеклянными глазами, точно молила о помощи. Я подумал, что ей не хватает воздуха, что она, быть может, подавилась проклятым горохом. Я не сразу об этом догадался, но, когда осознал, бросился ее спасать…

Агата ахнула, прикрыв ладонями лицо, которое выражало и ужас, и глубокое сожаление, и волнение, будто все происходило в этот самый час и еще можно было исправить случившееся. Леонид Маркович почувствовал, что виноват в ее новых переживаниях, и постарался не раскрашивать эмоциями последние фразы:

– Я тогда так вскочил, что зацепил скатерть, сдернул ее со стола, и тарелки полетели на пол, – он всплеснул руками. – Все разбилось, просыпалось… Я пытался помочь Зое, пытался оказать ей первую помощь, но делал только хуже. Когда я позвонил в скорую, было уже поздно.

– Ее не спасли? – тихонько спросила Агата.

– Нет. И врачи сказали мне, что горошек ни при чем. Все дело в ее больном сердце. Просто так совпало. Она не подавилась. Виной были схожие симптомы, и этот салат, и упущенное время…

Агата посмотрела на Леонида Марковича, ощущая всем телом его боль и разочарование. Она понимала, как трудно ему признавать, что упущенное время в тот роковой час – отчасти его вина. Озвучить это он не смел. Зеленый горошек, который не был причиной, оставался единственной мишенью, в которую можно было метить неизбывную собственную вину. Безболезненнее от этого не становилось, но полегче, попроще, как и в любой истории с самообманом, точно.

Агата хотела подытожить разговор и переспросить, спасли бы его жену, если бы он не перепутал и не свел сердечные симптомы к глупости о застрявшей в горле горошине? Скорая бы успела вовремя, если бы он не тратил время на неловкое и бесполезное оказание первой помощи, а сразу помчался к телефону? Или нет? Она оставила вопросы при себе. Впрочем, Агата понимала, что и Леонид Маркович все это время тоже держал их за пазухой, но боялся на них посмотреть.

– Значит, все было предрешено, и, будь то другой салат, вы бы все равно ничего не смогли сделать, – она положила ладонь на его плечо и заботливо заглянула в лицо.

– Пожалуй, ты права, – он облегченно выдохнул, удивляясь, что позволил постороннему вторгнуться в его тайну и не отверг слова утешения.

Леонид Маркович вымученно улыбнулся, больше из вежливости и правильности, чем от истинных чувств. Неловко повертелся на стуле, будто оглядывая порядок комнаты, и, взглядом и жестом утвердив, что вокруг все убрано, встал с места.

Домой он снова возвращался в смятенных и растрепанных чувствах. Мысли беспорядочно метались, задевали за больное, навязчиво и беспричинно грызли укором: непозволительно делиться с посторонними личным – опрометчиво, напрасно. Но ядовитые фразы тут же ударялись о каменную стену, рассыпались и гибли в другой пучине – уверенной, ровной, спокойной, от шепота которой у него будто расправлялись плечи, спадала с них тяжелая ноша, и он мог ступать в любом направлении, не заботясь об ответственности перед грузом гнетущих дум.

Дома все переменилось, стерлось мгновенно, перечеркнулось проделками беспризорного пушистика. Кот в который раз напроказничал и скрылся в саду. Леонид Маркович схватил тапочку, метнулся к окну, будто разглядел Франческо среди веток цветущей спиреи. Кустарник неестественно закачал сердцевиной, воздушные соцветия нервно закивали пушистыми шапками и замерли. Леонид Маркович сердито погрозил в неизвестность и выпалил: «Вот я тебя! Только вернешься! Паршивец эдакий!»

Но что толку, кот назло или по воле игривого нрава испортил кружевную занавеску в спальне, оставив на тонком полотне затяжки и мелкие дырки. Занавеска поднималась и плавно ложилась к окну, развеваемая нежными струйками вечернего сквозняка, но теперь без былого изящества. Скромная красота ее ткани, увенчанная кошачьими проделками, и вовсе делала из нее унылую, негодную к уюту тряпку.

На полу у кровати валялись мелкие стекла. Леонид Маркович нарочно оставлял на тумбе стакан с водой, чтобы не вставать лишний раз ночью, и теперь забытое им представилось пакостнику потехой с последствиями.

– Издевается надо мной, – ворчал Леонид Маркович, краснея от злости.

Он сгреб платком стекло и аккуратно извлек из воды фотокарточку с Зоей. Изображение, пролежав во влаге, помутнело и теперь расползалось в руках, как песочная фигурка на речном берегу, с излишком смоченная волной.

Леонид Маркович бережно положил еле живую фотографию на окно, чтобы просушить. Оглядел комнату в поисках незамеченных разрушений и, присев на край кровати, подумал, что больше не позволит коту оставаться в доме одному и творить что вздумается.