Текст книги "Книжный дом на Амуре"

Автор книги: Мария Аксенова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 13

Долго находиться в воображаемом убежище Леонид Маркович не смог. Острое чувство несправедливости гоняло его по дому, разбирая на кусочки представившиеся в воображении пересуды и сплетни, уверяя, что он не должен прятаться из-за ошибочных обвинений, ведь не он поджег библиотеку. Его там вообще не было – он бродил по степи, уснул на холодной земле посреди травы, утонувший в переживаниях. Он и мельком не заметил происшествия той ночи. Он непременно должен пойти и рассказать, что они ошиблись. Так правильно и мудро. А играть в прятки с оговорщиками он не собирается.

А вдруг его не станут слушать, закидают упреками и обвинениями? Агате, наверное, говорить с ним будет сложнее остальных, и нужно хотя бы одно крохотное семечко надежды, скудное обещание, что случившееся можно исправить.

Он надел чистую рубаху, усердно причесал густую седину, смачивая расческу водой и рассматривая в маленьком зеркале свое явное, честное и чистое отражение. С грустью вспоминал Кешу, который всюду поспевал за хозяином и непременно запрыгнул бы на край раковины проказничать: ловить или сбивать тонкую водяную струю, а потом трясти намокшей лапой, раскидывая капли на стеклянные полочки и зеркальную плоскость.

Кешу ему было жаль не меньше тех, кто теперь остался без смысла в жизни. Пушистый друг привык к сельским будням, к этому дому, к размеренной, бессуетливой жизни на краю мира. Он прирос, породнился с крохотным зеленеющим островком. И как он поживает или выживает теперь там – в городской суете, в разнице движения и шума, в контрасте реальностей? Выживет ли? Привыкнет? Не станет ли тосковать по новому хозяину? Хотя, может, это только сам Леонид Маркович нафантазировал душевность и правильность, а на деле кот – это всего лишь кот. Создание без чувств и привязанностей. Живет себе как поведется. Ест, спит, точит когти где удобно и уютно, нуждается в теплых объятиях, когда на улице непогода и дом стремительно остывает. Ну привезут его в городскую квартиру, накормят вкусно, приласкают, он и думать забудет, что тут о нем беспокоится ворчливый старик, вечно недовольный проказами и по пустякам звонящий в колокольчик. Хотя беспокоиться Леонид Маркович себе запрещал – только ловил на мысли, сразу же отстранялся от воспоминаний. Все же Кеша не был его котом, и он никакого права не имел удерживать питомца.

Леонид Маркович привык объяснять ситуации, от которых следовало расстраиваться. Объяснять или отодвигать в сторонку, будто перешагнул маленький колючий сверток, прошел мимо – и проблема решена. Хотя на деле он чувствовал, что сильно привязался к коту и скучал по нему, как по родному.

Выходя за порог, Леонид Маркович подумал, что чувствует себя бодрее и радостнее, – у него была благая цель и даже зародилась неплохая идея, которой не терпелось поделиться. Он вдохновенно представлял, как обрадуются его друзья, как примут его задумку, выслушают и оценят порыв. Но лучше бы он последовал совету Дины и оставался дома до поры до времени.

– Ну ты даешь, етишкин кот! – возмутился Кузьма. – Мы от тебя такого не ожидали!

– Да не я это, говорю ж, – оправдывался Леонид Маркович. – Зато идея-то какая хорошая… Соберемся всем селом и выстроим библиотеку заново! Еще и лучше будет!

– Где выстроим-то? Кто соберется? Да ну тебя! Наворотил дел, а теперь «иде-ея», – Кузьма нарочито протянул последнее слово, безобразно скривив лицо.

– Иди в дом, нечего с ним разговаривать, – недовольно бубнила Алевтина, загоняя мужа внутрь и исподлобья посматривая на Леонида Марковича. – Чуть все село не спалил. Не ожидали мы от тебя, Леонид. Не по-людски теперь помощи просить, героем себя мнить. Ой не по-людски! Ну да что теперь, Бог тебе судья…

– А недостроенная администрация на краю села? Это брошенное здание мы и воскресим, – доказывал он Варваре, которая смотрела на него с укором и совсем не слушала. – Оно как раз у дороги, на перепутье, может, кто из соседних сел, из городских станет заглядывать.

– Ну зачем ты так? А? – Веки ее были красными и распухшими от слез. – Мы же с таким теплом наш книжный мирок создавали. Ну чем он тебе не угодил? Повздорили, пошумели, но рубить с плеча жестоко и неправильно, Леонид. Не о чем нам разговаривать. Иди домой.

Сердито махнув рукой, она поспешила в дом, даже не впустив Леонида Марковича на порог.

– Да вы знаете, сколько спасения было для нас в книгах? – кричала Агата. – Нет, вы же знаете! Вы же сами все слышали, своими ушами! Как вы могли так с нами поступить?

– Да не я это! – оправдывался Леонид Маркович. – Я даже не знал, что случился пожар, честное слово, Агата.

– Вы из тех людей, которые ищут счастье вокруг. А не понравилось что-то, так с глаз долой! А счастье надо искать внутри! С книгами надо было общаться, теплеть от их бесед, символы, подсказки выискивать. – От обиды она говорила все, что только могла подумать о каждой встрече, каждой произошедшей и неслучившейся ситуации.

Он понимал, что слова его звучат неубедительно, особенно после первых объяснений, попыток держаться, сносить колкие оговоры. Голос его уже не был уверенным и ровным, руки вспотели и дрожали, а волосы он сам растрепал, бесконечно поправляя их ладонью.

– Можно достроить новое брошенное здание администрации, а книги найдутся. Как говорят, если дело благое, то получишь больше, чем ожидаешь. Нужны книги – строй библиотеку. Вот мы и построим. И с книгами что-нибудь придумаем. Да у меня ведь их полно! Пожертвую новой библиотеке, хорошая же идея, – пытался донести он расстроенным сельчанам, но они отворачивались, закрывали двери, не желали слушать. Их мысли искали направление к человеку, который должен был ответить за содеянное, который разрушил и уничтожил крошечный светлый островок этого места. Быть может, все село существовало вокруг старенького дома с книгами, а теперь в центре – в груди – дыра, а по краям ожоговые пятна. И целый мир задыхается в дыму.

Дворы, заборы, калитки, скамейки и сады смотрели на него осуждающе. Собаки лаяли, боясь подпустить к крыльцу. Бесконечность дел переносилась во времени, чтобы не делить присутствия с оступившимся. Никто не хотел верить.

Он говорил, что нужно сплотиться и придумать, как возродить новое помещение для библиотеки, для сельских мероприятий. В одном из двориков встретил Гелю. Перед ней стояло ведро мелких садовых яблочек. Она неаккуратно очищала их от косточек и срезала почерневшие бока. Отвлекаясь и разрываясь между обязанностями и делами, Геля присматривала за Мишей, который строил нелепые башенки из песка, украшая верхушки камешками и одуванчиками.

Леонид Маркович решил, что она-то уж точно выслушает, не отвернется, поверит. Но ее гневный взгляд и тихий, переходящий на шепот тон напоминали змеиное шипение в момент готовящейся атаки.

– Вы хоть знаете, как нам дорого было это место? Мне дорого. – Она поглядывала в сторону внука, переживая, что он испугается ссоры. – Когда Мишка родился, я думала, что с ума сойду, сначала от отчаяния, что у дочери судьба не сложилась, потом от одиночества и свалившегося на меня груза обязанностей. Потому что, кроме меня, ей бы никто не помог. У меня же самой никого, вы понимаете, никого. Не сложилось счастье, так хоть дочке шанс дала жизнь устроить. Да я света белого не видела, только бесконечные пеленки, бессонные ночи и детский плач. Если бы Нина меня тогда не позвала в книжный клуб…

– Дина, – поправил Леонид Маркович.

– Что?

– Ее зовут Дина. Нина – ее сестра.

– Да что вы к словам цепляетесь! Хочет, пусть будет Ниной. Да хоть Екатериной Великой, ее право.

– Тоже верно, – виновато кивнул Леонид Маркович. – А Надежда в каком доме живет?

– Вы к ней даже не суйтесь, не вздумайте, – она решительно помотала головой.

– Почему это? Я уже от всех выслушал с лихвой, пусть и она свое слово скажет, – расстроенно произнес Леонид Маркович, осознавая, что хочет посмотреть в глаза каждого.

– У Нади муж, как бы помягче объяснить, строгий, в общем. Потому она тихая такая, бесцветная вся, собственной тени боится.

– Может, он строгий, но справедливый, – возразил Леонид Маркович. – Может, он меня и выслушает.

– Не выслушает, – оборвала его Геля. – Я однажды ее обнять хотела, так она так шарахнулась от моих рук. Будто ожидала пощечины, а не тепла. Мы тогда поняли, откуда у нее синяки то на запястье, то на плече, а то и хуже случалось. Хотя она долго нас уверяла, что невнимательная, неуклюжая, ударилась.

Леонид Маркович не нашел что ответить. Слова застыли у него в горле. Он опять почувствовал тяжесть и непосильную усталость. Будто ноша, от которой его избавляли травы и степи этих мест, возвращается. Будто каждый, кто рассказал ему о своей нелегкой жизни, непременно поделился не бедой, не словом, а неподъемным камнем, от которого не избавиться. И каждый словесный груз был отчасти знаком, прожит или прочувствован Леонидом Марковичем. В каждой истории он видел и собственную боль – где-то полностью погружаясь, утопая в воспоминаниях, где-то едва касаясь, но вновь ранясь и унося с собой жалящую частицу.

Он уже неспешно ковылял домой, когда его догнал взъерошенный Гера. Взгляд его был шальным, нездоровым. От сияющей простотой улыбки не было и следа. Гера размахивал руками, сокрушенно и взволнованно кричал, будто пытаясь сдержать в груди ураган, который, если не придавить, не запереть, вырвется и безжалостно выкорчует, разметает по округе деревья, дома и людей с червоточиной вместо сердца.

– Вы что, а? Вы в своем уме?.. А если б все село загорелось! У вас ум есть? Совесть, в конце концов?..

– А, и ты туда же, – устало и обреченно Леонид Маркович протащил слова, будто погибающую соломинку в водовороте обвинений. – Да не я это. Не я. Устал уже повторять. С чего вы взяли-то, что я на поджоги способен?

– Как не вы? Как не вы? Когда вы сами кричали, чтоб сгорело все синим пламенем? Мне эти, как их там, ботаники ваши сказали.

– Не припомню такого… Ну, может, и сказал, что с того-то? Сказать не значит сделать.

– Да ну. У нас в селе по-другому говорят: сказал, значит, отвечай за свои слова.

– Ну что мы тут, еще в детские игры начнем соревноваться, – возмутился Леонид Маркович. – Первое слово съела корова, или как там…

– Ага. Первое слово дороже второго, – укорительно передразнил Гера.

– Тьфу ты!

Леонид Маркович оттолкнул Геру, который мельтешил перед ним, преграждая путь. Поспешно, опасаясь наказания, он направился домой.

– Ну топай, топай, вредный старикашка!

Гера яростно и размашисто пнул траву вслед Леониду Марковичу, задевая пыль и камни широким носком кроссовки. Тяжелый угловатый булыжник отлетел и догнал плечо Леонида Марковича. Тот вздрогнул, схватился за больное место, обернулся, глянул на обидчика, заметался в панике и побежал в сторону дома как можно скорее.

Глава 14

Он не находил себе места, топтался из угла в угол, напряженно обдумывал произошедшее и беспрестанно поглядывал на запертую дверь. Но никто не приходил, никто не стучал и не вызывал на разговор. Поначалу он часто метался по первому этажу, мучимый тревогой и обидой, заглядывал за шторы, теперь плотно закрывающие окна и преграждающие путь солнечному свету, – там, снаружи, никто не являлся во двор. Привычный стук по стеклу заждавшегося Геры, как и его жизнерадостное и немного глупое выражение лица, исчезли из утренних и обеденных расписаний.

Леонид Маркович, съедаемый печалью и одиночеством, все чаще вспоминал Кешу. Вспоминал, как кот, будто чувствуя состояние хозяина, не покидал дом, не просился на улицу, торопился следом из комнаты в комнату, жался к ногам. Леонид Маркович присаживался на кухне или поднимался в спальню, где долго сидел на краешке незаправленной кровати. Безмолвно и мрачно уставившись на искалеченную водой фотографию Зои, он думал, что Кеша, будь он дома, присел бы рядом, борясь с дремотой, в каких-то своих звериных предчувствиях стерег и оберегал бы хозяина, сам не ведая от чего. Но пушистого друга забрали, и с этим тоже надо было как-то смириться.

– Как они могли решить, что я?.. Как им все это в голову могло прийти?.. – редко вырывалось из ноющей груди Леонида Марковича. В такие минуты он острее чувствовал комок в пересохшем горле и заставлял себя спуститься на кухню за стаканом воды. А в другой раз сидел неподвижно, сглатывая тоску, пока внутри не начинало неприятно ныть, давить, намекая на погибель.

Дни потянулись медленно и больно. Он был один, оставленный, забытый всеми, в покое и однообразии, как и мечтал раньше. Мечтал, но не ведал, что наступившее, просимое им окажется гнетущим, противным на вкус, совершенно несносным. Как справиться всякий раз с нахлынувшими и душившими эмоциями, он не знал. Болел грустью и беспомощностью. Не решался снова пойти к людям, объясниться заново, попробовать примириться, выпросить второй шанс.

Когда день уже смешался с ночью, а ночь покрыла все вокруг, он почти не вставал с постели, ничего не ел, не включал свет, не двигался. Наверное, Кеша в такой момент был бы единственным, кто заставил его редкий раз подняться, потому что непростительно бросить заботу о питомце. Порой Леонид Маркович подумывал завести котенка, но тут же возвращался к реальности – опомнившись, окинув взглядом свое положение и положение дел, понимал: идея плоха уже тем, что никто из сельчан не отдаст ему животное, пусть даже и некуда девать этих котят; лучше уж утопить или подкинуть в неизвестный двор, чем в добрые руки врага.

Глава 15

Кажется, прошли сотни дней и ночей в одиночестве и взаперти. Дом стал крепостью, неприступной и молчаливой, и одновременно тюрьмой, холодной и мрачной. Пространство обездушилось, пульс очага смолк, похолодел.

Порой, спускаясь в кухню за стаканом воды или скромным и быстрым обедом, Леонид Маркович всматривался в календарь, невольно вздрагивал от мысли, что многолетнее постылое было всего лишь одним днем. А ведь он так хотел, чтобы его оставили в покое, не заметили, не тронули, не потревожили в свой час. А теперь все это холодное молчание и отрешение походили на поветрие, бегство и прятки во время чумы, когда где-то вдалеке еще слышна жизнь, но на твоей стороне улицы болезненно выглядывают плакучие иссохшие вьюнки над дверью, тоскливо шелестят уставшие от солнца черемухи, падают на пол золотистые квадраты окон, отразившиеся в летних лучах. Грудь дома больше не колышется, вздымаясь и опускаясь от торжества и предчувствия жизни, она связана паутиной немоты и, боясь теперь уже осуждения и наказания хозяина, поддается, вверяется в объятия саморазрушения.

Один день. Два дня. Три… Счет становится беспричинным и бессмысленным. Смысла больше в сновидениях, которые укутывают и человека, и место. Плохо различимо время: то, которого всегда было недостаточно в нужный момент; то, которое останавливается во сне, чтобы мутное и неясное исцеляло беспамятством, закрадывалось горькой привычкой, нежеланием существовать в том, реальном мире; и то, которого, кажется, осталось еще на один дурной или добрый поступок – и скорее на дурной, если уж судить по неумело прожитому, по частоте и величине ошибок, по коллекции неудач и падений.

Он почувствовал себя загнанным в капкан зверьком, когда в дверь постучали. Стук оказался настолько пронзительным и неожиданным, как если бы острый луч прожектора ударил посреди слепоты в сонное лицо, нарушая тьму и тишину. Хотя способен ли свет нарушить тишину? Этот, видимо, был таким лучом. Настойчивым, множественным, дробящимся и дробящим сердце в мелкие щепки.

Леонид Маркович дернулся, но остался на месте. Он будто окаменел от неподвижности выпавших ему дней и мыслей.

Стук повторился. Его взгляд прояснился, сердце встрепенулось, заметалось в груди, смолкло, прижалось в угол и колотилось уже стремительно-ровно, словно не могло отдышаться после долгого забега.

– Открывайте, дядь Лёнь! Я же слышал, половицы скрипят! Я знаю, вы дома.

Это был Гера. Он узнал. Радостный ровный тембр, по-прежнему дружелюбный и участливый. Леонид Маркович представил его широкую улыбку, представил, как Гера сейчас ждет на пороге, топчется с одного края на другой, заглядывает в окна, подергивает ручку двери, хотя и понимает, что заперто.

– А вы знаете, что городские никогда не поймут сельской жизни до конца? – Кажется, он присел прямо на крыльце, опершись спиной о дверь или угол стены, где недавно свисали погибшие вьюнки. – Я вот сижу у себя дома на диване, телевизор смотрю, чай пью. И вдруг в комнату входит кот. Представляете, кот?! И это вовсе не мой кот. Я его и не знаю. А он идет как к себе домой, запрыгивает на диван, укладывается поудобнее, смотрит на меня нагло, просит чего-то. Знакомая ситуация, правда, дядь Лёнь? Вы-то соображаете, о чем я. Вы ж теперь свой, родной и кота вон приютили…

Лицо Леонида Марковича искривилось от непонимания. Он недоверчиво попытался разглядеть в этой то ли шутке, то ли глупости семечко истины, но получалось с трудом. Хотя где-то под ребрами кольнуло и занемело, раскачиваясь, заражая волнением и надеждой. Он еще мгновение не решался, а потом бросился, трясущимися руками приоткрыл дверь. Приоткрыл не полностью, всматриваясь в тонкую щель, щурясь от яркости и свежести, опасаясь обмана и не доверяя собственным догадкам.

Гера держал в руках Кешу.

– Сбежал он от вас, что ли? Как не заблудился, не знаю. Хорошо, что ко мне зашел, другие-то не знакомы с ним…

– Не от меня, – Леонид Маркович высунулся в щель, дрожащими руками схватил животное и заперся снова, продолжая разговор уже через закрытую дверь. – Не от меня, а от этого негодяя Петра сбежал!

Леонид Маркович крепко прижал к груди Кешу, закрыл глаза и присел с ним на пол. Избыток чувств снова вверг его в бессилие и немощность. Он тихонько заплакал.

– Молодец, молодец, – повторял Леонид Маркович, бесконечно поглаживая кота по голове. – Правильно, что вернулся. Я по тебе тосковал…

– А почему негодяя-то? Вам-то он чего сделал? – осведомился Гера, нарочно произнося слова громче, но Леонид Маркович уже не отвечал. – Ну ладно, как хотите. Я пойду, дядь Лёнь, если чего надо будет, зовите. Я позже зайду. Кстати, я бумагу съездил забрал – написали, что причина пожара – невыключенный электроприбор. Провод неисправный был… Вы уж нас простите, дураков… Особенно меня… Стыдоба-то какая, накинулись на вас, даже не разобрались…

Леонид Маркович не ответил. Он продолжал неподвижно сидеть под дверью. Прижимал и бесконечно гладил Кешу, будто кот нуждался в этих нервных и усиленных поглаживаниях, как в чистом воздухе. Кеша в конце концов устал от прикосновений и ласки, вырвался и побежал на кухню. Леонид Маркович заторопился следом, понимая, что теперь у него есть о ком заботиться и нельзя просто лежать, провалившись в темное кроватно-сонное дно. Теперь нужно заставлять себя просыпаться, заводить хрупкий механизм жизни и подстраивать его движение под неслышный топот маленьких мягких лап.

Глава 16

– И зачем тебе осел?

Геля уминала богатый на начинку пирог Алевтины, пытаясь ловить выпадающие из серединки ломтя сахарные кусочки медовых яблок.

– Как зачем? Вот глупые вы, бабы. – Кузьма важно разглаживал усы, выпячивал грудь и посматривал на гостей свысока. – Осел в развивающемся хозяйничестве – первое дело… Помощником моим будет. Доверю ему сыры и колбасы на рынок везти.

– Так у вас и так живности невпроворот, – заметила Варвара Степановна, удивленно и насмешливо улыбаясь.

– Ой не говорите, девоньки. – Алевтина нервно махнула салфеткой, будто смахивая стаю глупых и непрошеных идей, которые зарождались в голове ее мужа ежечасно, а порой и ежеминутно. – Есть же две коровы, ему все мало. Козы, барашек, свиней развели, хряк еще непослушный. Так и норовил, зараза, своих покусать, пришлось отгораживать. А птицы сколько: индюшки, куры, гуси – я как кормить иду, чувствую себя в домашнем зоопарке, а ему все мало… Теперь осла подавай.

– Алевтина, ну чего ты, – Кузьма перебил жену обиженно, укоряя за отсутствие супружеского содействия. – Назад нельзя. Я договорился уже. Ждет меня Павлик. На следующей неделе поеду выкупать. Ушастый такой, а лоб лохматый-лохматый. Залог отдал, сама понимаешь.

– Угу, угу, угу, – покачиваясь, повторяла Алевтина после каждой фразы. – Павлик?

– Павлик, – утвердительно повторил Кузьма, предчувствуя новую волну насмешек и осуждений. – Осел Павлуша. Жди. Скоро с нами будет жить.

– Угу, угу…

– Что «угу»? – возмутился Кузьма. – Варвара, ну хоть ты скажи ей, что осел – это вам не… это…

Варвара, еле сдерживая смех, подергивала головой, широко распахнув глаза, в ожидании примера Кузьмы.

– Не книжки ваши читать. Вот, – обиженно, теперь и на Варвару, съязвил Кузьма.

– Ну ты скажешь тоже, Кузьма! – расхохоталась Варвара, а вслед за ней и остальные. – Где книжки, а где осел! Ой, умора!

Кузьма оглядел хохочущих за столом женщин, достал откуда-то из-под табуретки начатую бутылку кваса, быстро наполнил стакан и опустошил в четыре глотка, проливая липкий напиток на майку.

– Да все мы понимаем. Я понимаю, – Алевтина погладила мужа по плечу, подмигивая подругам. – Надо так надо. Купим еще осла, Павлика. Раз без него жизнь немила. – Она манерно выплеснула остатки кваса на землю и поставила перед Кузьмой, будто чистый, его же стакан, громко стукнув им по столу. – Налей-ка мне.

Кузьма взволнованно и растерянно покосился на нее.

– Да наливай уже! Будто мы не знаем, что ты там намешиваешь, правда, девоньки?

Подруги расхохотались. Кузьма, выдохнув и просияв в ответ широкой улыбкой, наполнил стакан и три эмалированные кружки квасом. Напиток вспенился, хлынул через края, пачкая белую ситцевую скатерть. Но за душевными дружескими разговорами никто не замечал неприятностей или пятен. Пятна оставались не только на грубой ткани, но, как незримые отпечатки, подсвечиваемые разговорами, пролегали по зеркальной поверхности памяти.

– Кому ослы, а кому книги. Тоже ведь важно, – вздохнув, заметила Геля. – Вот сидим теперь без дела, без цели. А между прочим, если бы не наши книги, я бы из тоски своей тогда не выкарабкалась, с вами бы не подружилась.

Взгляды женщин затуманились, устремились в сторону, прочь, за двор, перелетев через крашеный заборчик и коснувшись черного пустыря, где раньше трепетало старенькое книжное сердце села, а теперь уныло маячил больной и обуглившийся холм.

– Угу, – подхватила Варвара. – Жаль, что так случилось. В поселке и без того полтора человека, а нынче и вовсе молодежь в город сбежит.

– Так Леонид же что-то строить предлагал, – зычно отозвался раскрасневшийся от крепкого кваса Кузьма, закусывая пойло хрустким луковым пером. – Может, обдумать идею? Он так воодушевленно задвигал, что я бы поддержал.

– А к нему кто-то ходил после пожара? – Встревоженная Геля переводила взгляд с одного на другого и обратно, не находя верного ответа в их глазах.

– Нет, и не видели его больше, – покачала головой Варвара.

– Ни разу?

– Ни разу…

Неловкая пауза сковала дружный кружок. Застолье тут же померкло, ароматы и вкусы покатились в липкую лужу вины, стыда и жалости.

– Нехорошо как-то получилось, – прошептала Варвара, сжимая губы так, что на щеках пролегли тяжелые морщины, доходящие до самых ямочек, перечеркивая их символичную удачливость.

– Обвинили человека и ни разу не зашли потом. Не извинились, – Геля опустила голову, заметив наконец полукружия пятен на дворовой скатерти.

– Надо бы Агате сказать и всем нашим… Навестить его…

– Думаешь, пустит? Не поздно спохватились?

– Никогда не поздно.

– Конечно, сходите, – Алевтина подскочила, засуетилась, побежала наполнять корзинку сдобными вкусностями. – Навестите. Передайте от нас привет. И что в гости его ждем… Волнуемся.