Текст книги "Книжный дом на Амуре"

Автор книги: Мария Аксенова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 2

«Немного за городом» оказалось не совсем верной формулировкой. Хотя, быть может, таковы проделки старости: бессилие и желание поскорее добраться до мягкого кресла, оказаться подальше от людей, их суеты и шума. Укачивающие движения поезда немного успокаивали нахлынувшее волнение, но снующие туда-сюда пассажиры снова разбивали мысленный защитный купол.

Трехчасовая поездка на поезде вылилась в недолгую тряску в душном автобусе, а потом в завершающую прогулку по абсолютно новым, цветущим и зеленеющим, каким-то диким просторным местам. Пройти нужно было совсем немного, если верить распечатанному и дорисованному Петром маршруту. Улица вела по прямой, сворачивала и огибала зеленые островки посреди песчаного и пыльного полотна, виляла неровной дорожкой, путалась в заросших травой полянах, расстилалась ковром из одуванчиков между двумя скромными рядами домов и снова уходила куда-то прямо, утыкаясь в заросли бесконечных деревьев, кустарников и трав…

* * *

– Ну и дыра, – присвистнув, заметил помощник Петра.

Не снимая обуви, они вдвоем прохаживались по квартире Леонида Марковича, изучая каждый сантиметр.

– Нормальная квартира, – бросил ему Петр, щелкая кнопку медной настольной лампы с узорами-завитками и бархатным потертым абажуром. – Планировка шикарная. Четыре просторные комнаты, считай, задаром. Легкий ремонт – и жилье станет золотым. – Он оглядел полки со статуэтками и добавил еле слышно: – А весь этот хлам порадует местную антикварную лавку.

– За сколько взял? – спросил коллега, расшторивая широкие окна.

– Обменял на бабкин дом. Все равно покупателей на него найти не мог. А бабка давно в город перебралась… Дом-то неплохой, коттедж… Уход только нужен. Но в эту глухомань никто ехать не хочет.

– Ну ты хват, – качая головой, похвалил коллега. – А где дом-то?

– В Сагибово, – с презрением фыркнул Петр. – Местные власти обещали возродить, вложиться в село, развивать, а потом все накрылось… Зря только землю выкупали и дом строили. Планы у меня кое-какие были. – Будто не коллеге, а себе он совсем тихо добавил: – Хотел бизнес кое-какой там замутить, но не вышло…

Коллега покачал головой, восхищенный ситуацией и хитростью Петра. Он поглядывал на него и снова шарил глазами по уставшему, но уютному интерьеру.

– Ловко же у тебя это выходит. Я даже завидую немного. Хорошо, когда язык подвешен. И идут же к тебе эти старички и старушки, ну ты глянь!

Петр делал вид, что не замечает зависти. Сияющий и воодушевленный, он оставлял в планшете скорые заметки, которые должны были превратиться в план ремонта и преображения квартиры. Мысленно распоряжался каждой фигуристой табуреткой и лакированной тумбой, каждой старой книгой на полке и ажурной салфеткой под вазами. Оценивал добро, выпирающее из тугих боков платяных шкафов. Расставлял по правилам моды и дизайна кривоногие столики, диваны и большое кресло, возглавляющее мебель зала. Хотя нет, от кресла, пожалуй, пора избавиться.

– Замок смени, – скомандовал он помощнику, проверяя розетки и выключатели.

Коллега кивнул и отправился в прихожую.

* * *

– Ну и дыра, – прохрипел Леонид Маркович, стоя за забором и не решаясь войти. – Неужто в Италии такое уныние.

Пока длилась его неторопливая прогулка по тропе, ведущей к новому дому, с остановками, чтобы осмотреться и еще раз изучить карту, он немного пришел в себя. На свежем воздухе прилив сил чувствовался особенно хорошо. Да и аппетит разыгрался, хотя Леонид Маркович давно не замечал за собой ничего подобного: ел он мало, радости от еды не испытывал и довольствовался скромным и однообразным меню. Это почти всегда были полуфабрикаты и быстрые обеды для микроволновки.

– Вы чего? Заблудились? В гости к кому-то приехали?

Высокий плечистый парень неожиданно окликнул Леонида Марковича, напугав его. Голубоглазый, с зачесанными ежиком русыми волосами. С одной стороны, он страшил своим чересчур спортивным телосложением, а с другой – казался добрым и немного смешным из-за торчащих ушей.

– Сам ты заблудился. Домой я приехал. Городскую квартиру на дом этот обменял. – Леонид Маркович схватился за чемоданы и поскорее перепрыгнул деревянный порожек, пихнув беззащитную калитку. Та, будто зевнув, скрипнула и поползла обратно.

– А, так вы новый жилец? – радостно пробасил парень. – Ну и отлично. Хоть дом в порядок приведете, а то столько простаивает зря, травой вон весь двор порос. Мрак, одним словом. Да вы не переживайте, обращайтесь, если что нужно будет. Село у нас маленькое, зато дружное. Завсегда поможем.

Парень, нависая над калиткой, протянул Леониду Марковичу ладонь.

– Гера, – представился он. – Я тут местный доставщик.

– Кто? – уточнил Леонид Маркович, будто сощуриваясь от яркого света.

Помешкав и не протянув ему руки в ответ, он принялся отцеплять пестрые шарики репейника, повисшие на его штанинах.

– Ну, доставщик. Магазинов у нас тут нет. Единственный киоск был – и тот хозяева не вытянули. В город добраться тоже проблемка. У меня в Сагибово у одного уазик на ходу. Я обхожу дома два раза в неделю, собираю списки, кому что понадобилось: продукты, лекарства, по мелочи тоже привожу – подрабатываю на доставке. Теперь и к вам заглядывать стану. Так как, вы говорите, вас зовут?

– Я не говорил, – буркнул Леонид Маркович, не желая знакомиться с назойливым прохожим.

Но Гера все с той же светлой улыбкой, будто и не задетый недовольным тоном, смотрел своими иссиня-прозрачными глазами, заставляя Леонида Марковича чувствовать неловкость за собственные недружелюбность и грубость.

– Леонид Маркович, – сдавшись, буркнул он в ответ, протягивая морщинистую ладонь. – А Гера – это что же, Геракл, что ли?

Он снова оглядел паренька с ног до головы – богатырская стать его внушала незатейливую мысль о подвигах и олимпийских свершениях. Парень же без тени обиды улыбнулся одним уголком рта и с прежней приветливой интонацией ответил:

– Нет, конечно. В школе так звали, вот и прижилось. Из-за фамилии – Геращенко. А так меня Федором звать. Ну, приятно познакомиться, дядя Лёня. Еще зайду к вам.

Гера махнул рукой и поспешил по тропинке, спускающейся к соседнему дому. Леонид Маркович хотел было возразить что-то на невежливо брошенное в его сторону «дядя Лёня», но от растерянности не успел: Гера пропал за пышными кустами колючего шиповника и переплетающимися ветвями ив.

Леонид Маркович рассеянно огляделся, будто осторожно приоткрыл дверь в неизведанное, опасаясь впустить мысль, что теперь он вдали от городского шума и беспокойства. Встретивший его дом выглядел мрачным и неухоженным, но широким и добротным, раскинувшим внушительные бока по обе стороны; полукруглое крыльцо его было обращено в сторону леса. Двор порос травой, кустарники и цветы иссохли и спутались, переплетясь в тусклый венок. Леонид Маркович оглядел одинокое устройство никем не любимого дома и почувствовал с ним необъяснимое родство и единение – то ли понимал это место, как себя, то ли… Ну нет, он и допустить не мог мысли, что придется потрудиться, вместо того чтобы сидеть объятым полудремой в кресле-качалке.

Он запнулся о проржавевшее ведро и чуть не упал. Ведро загремело, покатилось в сторону и наполнило двор шумом, будто оповещая все вокруг, что пришло время воспрянуть и вернуться к жизни. Или хотя бы приветственно выглянуть и поклониться, на худой конец.

– Тьфу ты! Ржавая рухлядь! – выругался Леонид Маркович, проводив грохочущую утварь недовольным взглядом, и поднялся по каменным ступеням высокого крыльца.

Колонны, придерживающие резной козырек, были оплетены погибшими ветками вьющегося клематиса, теперь уже высушенного солнцем и напоминающего гирлянду из каменных звездочек.

Леонид Маркович снова поставил чемоданы и порылся в нагрудном кармане пиджака. Длинный медный ключ лежал в его ладони. Дом ждал, когда новый хозяин оповестит тишину комнат о своем прибытии.

Зачарованно оглядев массивную лепнину, Леонид Маркович провел рукой по объемным узорам, обрамляющим верхнюю часть двери, смахнул налипшую паутину, покрутил круглую янтарную ручку и вставил ключ в замочную скважину.

Не успел он провернуть его, как за спиной послышалось надрывное и протяжное «мя-ау». Леонид Маркович вздрогнул и обернулся. Худощавый трехмастный кот в нетерпении ожидал приглашения, заискивающе дергая головой в попытках разглядеть путь в дом.

– Мя-ау, – нагло протянул кот еще раз, глядя на Леонида Марковича с явным осуждением за нерасторопность.

– Что за пакость, – возмутился тот и попытался прогнать пятнистого нахала. – Тебе чего здесь надо? Кыш! Брысь отсюда! Пошел, пошел!

Кот пригнулся, увернулся, спрыгнул с крыльца, но, как только Леонид Маркович открыл массивную входную дверь, пулей влетел в дом и затерялся в его коридорах.

Внутри дом выглядел даже просторнее, чем казался снаружи. Новый хозяин замешкался на пороге, осматривая покрытые мраком очертания длинных рядов книжных шкафов, закрученной лестницы и резной деревянной мебели. Ему неожиданно захотелось крикнуть что-нибудь в эту темную даль, чтобы услышать эхо в ответ, но он подавил безрассудный до неприличия порыв.

Леонид Маркович пошарил по стене в поисках выключателя, который почему-то оказался внизу – прямо под рукой, а не сверху – на уровне глаз, как он привык. Свет был включен. Кот мяукнул, уверенно проносясь куда-то мимо книжных шкафов, будто хорошо знал этот дом. А дом молча смотрел на Леонида Марковича, и оба словно не знали, что делать дальше и что сказать друг другу в эту негаданную для них минуту.

Наконец Леонид Маркович успокоился, решив, что сейчас ему нужно перекусить и прилечь отдохнуть. Хватит на сегодня приключений, он устал еще в поезде. Ему непременно нужны бутерброд и крепкий сон, а уж потом он решит, с чего начинать знакомство с новым местом.

Леонид Маркович осторожно зашагал на кухню, прислушиваясь к поскрипыванию половиц. Большой холл не имел перегородок и с одного бока плавно перетекал в просторную кухню, а с другого – в комнату с книжными шкафами и полками, упирающимися в самый потолок. Книг, как Леонид Маркович заметил сразу, здесь было на удивление невероятно много. Они отдыхали на полках, стояли ровными стопками в углах стен, покрывали тумбы и комоды неряшливыми кучками, на тахте или кресле виднелся недочитанный томик с выглядывающей из него закладкой, на подоконнике под цветочным горшком возвышалась стройная пирамида из тяжелых справочников в твердых переплетах, на кухонном столе на широкой деревянной подставке, напоминающей мольберт, лежало три романа в мягких цветных обложках, каждый из которых был раскрыт примерно на середине.

– Этот дом что, принадлежал чокнутому библиотекарю? – растерянно заметил Леонид Маркович, закатывая глаза. – Надеюсь, это не заразно.

Он добыл кружку в одном из кухонных шкафчиков. В декоративном чайном домике, расписанном розами и больше похожем на скворечник, даже нашлось несколько пакетиков с бергамотом и черным цейлонским. Леонид Маркович вскипятил чайник и достал из чемодана пластиковый контейнер. Уставшие от жары бутерброды из золотистых тостов и тонко нарезанного сыра дождались своего часа.

Наглый питомец мяукнул и, спрыгнув откуда-то с верхних полок, приземлился на стул в тот момент, когда новый хозяин принялся за перекус. Кот театрально облизнулся, рассматривая, как Леонид Маркович усердно пережевывает размякший в закрытом контейнере хлеб.

Тот отмахнулся от кота и от мыслей о беготне за ним. Он очень устал и решил, что прогонит прыткое животное уже завтра. Однако устоять перед пристальным голодным взглядом все же не смог – кинул на пол начатый бутерброд. Кот спрыгнул и осторожно обнюхал пищу. Отсыревший хлеб он демонстративно отпихнул назад, а початый кусочек сыра, покрывшийся капельками масла и затвердевший с краев, принялся недоверчиво обнюхивать и облизывать.

Когда кот проглотил остатки сыра, Леонид Маркович дожевал второй бутерброд и хлебнул крепко заваренный кипяток. Кот снова мяукнул, и они с Леонидом Марковичем бросили друг на друга понимающие взгляды. Бутерброд в контейнере оставался всего один.

– Чтоб тебя разорвало, проглот уличный, – возмутился Леонид Маркович, но все же бросил коту последний кусочек сыра. – На, ешь. И чтобы завтра духу твоего здесь не было! Дожуешь – и проваливай.

Простенький ужин и странный, похожий на историю из книги день были завершены. Леонид Маркович, поддавшись бессилию, навалившемуся на его плечи, даже не стал разбирать свои скромные чемоданы. Он пренебрег ванной и свежей постелью – лег прямо в большом зале на тахте, которая, вероятно, предназначалась для уютных посиделок с книгой и чашкой какао или для встречи гостей у жаркого камина, – и лишь достал из переднего кармана маленькую черно-белую фотокарточку.

– Если бы ты знала, как мне одиноко без тебя, – погладил он дрожащей рукой искрящееся улыбкой лицо супруги. – Всем от меня что-то нужно, а сам я не нужен никому.

Он вздохнул и поставил фотографию на столике у тахты, оперев крошечное изображение на стопку книг.

– Небось, нескоро хватятся. – Его потухший взгляд медленно касался замершего родного образа. – Пожалуйста, Зоя, подскажи, как мне привыкнуть жить без тебя. Как мне жить дальше…

Но Зоя молчала, продолжая лучиться счастьем и тускнеть, как и полагается фотокарточкам и ценным воспоминаниям.

Леонид Маркович улегся на спину, сложив руки в замок на высоком животе, и закрыл глаза.

В темноте он вспоминал уютные ужины с Зоей.

Они почти всегда были наполнены радостными разговорами о произошедшем за день. И даже если день был серым и неинтересным, она умела находить поводы и детали, замечала хрупкие события, от которых на душе становилось тепло.

Кухня наполнялась их беседами и такими вкусными ароматами. Кулинария, наверное, была ее талантом. Так искусно она готовила супы, дополняя их мягчайшим домашним хлебом с семенами льна и тыквы. А ее гарниры с отварным мясом или ежиками на пару, которые так сочетались с сочными овощными салатами или зеленым горошком, который был у нее в чести. А печеные яблоки с медом к холодному чаю – он бы ни за что в жизни не решился попробовать сморщенный, потемневший в духовке фрукт, но, доверяя ее легкой руке и избирательности в рецептах, полюбил необычные и полезные десерты.

Она и умерла-то за столом…

Леонид Маркович повернулся на бок, пытаясь прогнать горькие воспоминания. Ему все еще чудились ароматы запеченных свиных медальонов и томатного супа. Будто на минуту он вернулся в тот самый день, когда приемы пищи для него еще не превратились в скудные перекусы тостами с сыром, пересоленной и подгоревшей яичницей, быстрыми обедами для микроволновки, состоящими из треугольников пиццы, жареной картошки, лепешек с мясом, больше напоминающих жеваную бумагу, и пересушенных овощных смесей.

«Все мы однажды сгинем, как прочитанная и закрытая книга. Покроемся пылью и будем забыты», – подумал он, вспоминая представшую перед ним атмосферу дома, проникаясь подступающими к сердцу истинами и утопая в бездне, которая роднила его с этим местом.

Глава 3

Смелый и настойчивый стук в дверь, точно раскатистый гром, обрушился на беззащитного, еще спящего Леонида Марковича. Тот вздрогнул, открыл глаза и обвел взглядом комнату.

– Чего стучать, звонок же есть, – заворчал он, не сразу приходя в себя и понемногу вспоминая, где находится.

Он опустил ноги на пол и почувствовал неприятный холод – не было привычного ковра с густым согревающим ворсом. Да и сквозняк просочился сквозь приоткрытое окно и остудил дом, хотя, видимо, он и был причиной крепкого сна Леонида Марковича: этой ночью он впервые не мучился от бессонницы, не ворочался с боку на бок, не взбивал и не переворачивал подушку и не бегал в туалет.

Леонид Маркович решил все же сначала найти уборную в своем новом доме, а уж потом открывать дверь. Да и чего скрывать, медленно шаркая ногами, неторопливо исследуя первый этаж и поднимаясь по лестнице на второй, он надеялся: незваные гости решат, что дома никого нет, и уберутся восвояси.

Туалет оказался в самом конце коридора на втором этаже – длинная узкая дверь посередине с наклеенной на ней фигуркой писающего мальчика с приспущенными штанишками.

– Италия как она есть, – проворчал Леонид Маркович, рассматривая объемную наклейку, и заторопился: больше не мог ждать – живот неприятно ныл еще с момента его пробуждения.

Когда он спускался обратно, незваный гость стучал уже в окно, приставляя ладони к грязному от дождевых потеков стеклу.

– Дядь Лёнь, вы чего не открываете? Я уж думал, случилось что, – с удивленной улыбкой, будто общаясь с ребенком, начал Гера, когда Леонид Маркович наконец распахнул дверь.

– И тебе доброе утро. Проходи, располагайся, чувствуй себя… как хочешь…

Леонид Маркович собирался сказать что-то другое – грубое и неприветливое, обычно подсказывающее окружающим, что общаться он не намерен, и возвещающее всему человечеству оставить его в покое, но растерялся, и слова сами выпали из его рта. Быть может, здесь так принято, подумал Леонид Маркович, глядя, как смело Гера врывается в дом, расставляет принесенные им пластиковые корзины-ящики, прикрытые вафельными полотенцами, расхаживает по кухне, будто у себя дома.

– А у вас здесь в селе что, все такие? – Леонид Маркович медленно проследовал на кухню, настороженно наблюдая за перемещениями гостя.

– Какие?

Гера как ни в чем не бывало выкладывал огурцы и редис из корзины.

– Прыткие.

Леонид Маркович хотел сказать «наглые» или «надоедливые, как ошалелые июньские мухи», но, в который раз оглядев с ног до головы сельского богатыря, решил, что осторожность не помешает.

– Ну мы же не в городе, дядь Лёнь. Все друг друга знают, дружат, помогают, если вдруг что случится. У нас в Сагибово народу-то мизер, дворы по пальцам можно пересчитать. – Он кивнул в сторону принесенных даров. – Тут вот вам передали. Овощи и зеленый лук – это от соседки нашей, тети Томы. Все свежее, полезное. У нее одной ранние огурцы, тепличные, аромат-то какой! Это вот картошка, прошлогодняя, поди, – баба Нюра передала. Через проулок и два дома от вас живет. И паста из чесночных стрелок – полезная штука, от всего помогает. Баба Нюра раньше у нас фельдшером работала, а теперь только лекарскими заготовками балуется. Так что вы к ней не ходите – она в случае чего только давление измерит да траву какую-нибудь выдаст. Варенье из крыжовника, мед и липовый чай – это от Ермолкиных, у них пасека небольшая. Колбаса вот домашняя от дядьки моего – Кузьмы Ильича. А это яблочки от Аленки – добрейшей души человек, – Гера не договорил, поднял над головой баночку с янтарным компотом, потряс, и оранжевые ранетки закружились в медовом водовороте. – Вы заглядывайте ко всем познакомиться, – продолжил он, опустив банку на стол. – Село у нас скромное, жителей мало, зато друг за дружку горой. Ну и так, пообщаться, поговорить на новые темы, интересно же народу.

– Спасибо, – безрадостно бросил Леонид Маркович, всем видом выказывая свою закрытость.

– А, и чуть не забыл. – Гера вынул из корзины пышный букет из петрушки, укропа и тонких перьев незрелого батуна, сгреб в сторону просыпавшуюся из холщового мешочка сушеную фасоль и достал газетный кулек, лежащий на самом дне. – Вот, от мамы моей.

Леонид Маркович принял теплый сверток из протянутой руки Геры, точно там было что-то ценное и живое. Он развернул верхний газетный лист и сглотнул слюну.

– Пирожки? – голос его дрогнул.

– Ага. С луком и грибами. Матушка моя стряпает как бог. Вы в своих городских ресторанах отродясь такого не ели, – смеясь, шутливо похвалил Гера материнскую стряпню, пристально наблюдая за каждым движением трясущихся рук собеседника.

Леонид Маркович, не в силах воспротивиться накрывшему его чувству голода, вынул один еще горячий, румяный пирог, искусно завернутый в треугольный конвертик с плетеной косичкой посередине.

– Будто моя Зоя стряпала, – неожиданно для себя выпалил он, набивая рот мягким тестом с начинкой из жареных лисичек.

– Зоя – это жена ваша? – спросил Гера, выбирая пирожок позажаристее.

– Не твоего ума дело. И вообще я занят, – Леонид Маркович вдруг помрачнел. Его голос и взгляд изменились – стали темнее и строже.

– Понял, – без обиды ответил Гера. – Зайду позже.

Он мигом засунул в рот половину пирожка и, пытаясь прожевать, принялся отряхивать упавшие на футболку крошки.

Леонид Маркович даже почувствовал долю уважения к парню. Со стороны можно было бы позавидовать, как легко он толкует с капризным дедушкой: не поддается на грубые выпады, отшучивается и с добром посмеивается над резкими фразами. Быть может, это опыт, ведь Гера почти ежедневно общается с пожилыми жителями села. А может, всему виной деревенская простота и широта души, которые не отнять и которые зарождаются в человеке с появлением на свет.

– Вы, кстати, список продуктов не забудьте составить. Крупы, масло, чай, хлеб, какой едите, рыбное и мясное, – напоследок заметил Гера и достал из кармана сложенный в четверть листок. – Тут примерные цены и магазины. Ну и мой прайс за доставку и закупку. Вы не пугайтесь, все демократично, по-соседски. Подработка у меня такая.

– Ладно.

Леонид Маркович впервые постарался ответить помягче. Последние годы одиночества и отрешенности изменили его. Давно он не получал столько внимания и заботы к себе, и ему стало неловко за свою грубость. Он протянул руку, чтобы взять листок, но выронил его, напуганный резким появлением кота.

Питомец спрыгнул то ли с холодильника, то ли с верхней полки буфета, сопроводив приземление на пол громким бархатным «мур-мяу». Промчавшись между ног Геры и Леонида Марковича, кот мгновенно оказался на столешнице у корзинок.

– Ого! А ты здесь откуда?

Гера поднял листок, подошел и погладил кота, который замурлыкал от удовольствия, но от намеченной цели не отвлекся: обнюхал торчащий пучок зелени, а потом с аппетитом набросился на румяную выпечку.

– Пошел прочь!

Леонид Маркович поторопился прогнать животное, но Гера остановил его:

– Ну вы чего, дядь Лёнь? Он голодный, наверное. Надо покормить.

– Знаешь этого беспризорника? – Леонид Маркович кивнул в сторону кота, сощурив один глаз, отчего на лице его пролегло еще больше недобрых морщин.

– Да это ж питомец хозяйки дома, – начал Гера и тут же поправил себя: – Бывшей хозяйки.

– Она что же, кота вместе с домом бросила? – вознегодовал Леонид Маркович, постепенно осознавая, какая напасть ворвалась в его план о тихой и спокойной старости.

– Да ну вы что! Не могла она его бросить. Сам, наверное, сбежал. Не может сельский кот в город перекочевать – это ж как льва из джунглей в клетку пересадить.

– Львы в джунглях не живут, – сердито перебил Леонид Маркович. – Тоже мне зоолог.

– Ну это я так. – Гера почесал затылок. – Для примера сказал. В общем, он и раньше сбегал, когда она на лето в город перебиралась. Тоскует, видать, пушистик по родным местам, по воздуху дикому, по воле.

– И что мне с ним теперь делать? – Леонид Маркович развел руками. – Может, к себе возьмешь, раз вы знакомы?

– Да я бы рад. – Гера набрал полную грудь воздуха, будто отвечал на экзаменационный билет и от ответа сейчас зависела его судьба. – Но у меня своих полный двор – и коты, и собаки. Да и не пойдет он ко мне – тут его дом. Не силой же брать.

– Вот же напасть, – расстроенно бросил Леонид Маркович куда-то себе под ноги.

– Да вы не переживайте, дядь Лёнь, – успокаивал его Гера, а сам тем временем отламывал пирожки, бросая смачные половинки трущемуся о ноги коту. – Думаю, она пропажу уже обнаружила и вернется за ним. Руфина Григорьевна этого кота из Италии привезла, гордилась им, хвасталась даже, будто кот в селе – невидаль какая.

– Тьфу ты! – Леонид Маркович и слышать больше не хотел ничего об Италии и всем, что с ней связано. – Скорее бы уж забрала.

– Ну скорее не получится. Летом точно не ждите.

– Это еще почему?

– А вы не заметили, что ваш дом на лес смотрит, а окружен степью.

– Ну и что?

– Ковыльной степью. Когда ковыль зацветал, Руфина Григорьевна в город сбегала. Аллергия у нее. А у нас тут степь из нескольких видов – красота, конечно, невозможная, но период цветения долгий – с мая до самого августа. Еще и из-за погоды может сдвинуться. Короче, до сентября Руфина точно не сунется в Сагибово. С возрастом-то все эти болезни тяжелее переносить. Душно ей тут стало.

Леонид Маркович попытался не подавать виду, но на лбу его пролегла настолько глубокая морщина, что сошла бы за одну из книжных полок на другом конце зала.

– И что мне с ним, до самой осени мучиться? – хмыкнул он.

– Ну почему мучиться? Подружились бы. Все же не в одиночестве прозябать.

– А чего, эту ковыль-траву не извести, что ли?

– Ну как же, сын ее приезжал, пытался скосить, я сам видел. Но ему, городскому, невдомек, что ковылю покосы только на пользу – он тогда и живее, и бодрее колосится. Я, конечно, не подсказал ему ничего. Не понравился он мне – было дело, понял я, что он гадкий человечишка…

– Гадкий, – задумчиво кивнул Леонид Маркович, теперь уже со знанием дела. – А ты сам-то чего ей не помог?

– Не смог. Аллергию пережить можно, а вот… – Он вздохнул. – У меня матушка отца после инсульта выходила, на ноги поставила – отваром ковыля его поила. А так бы и лежал параличом скованный. Правда, через три года все равно помер от повторного удара, но, кто знает, может, та трава еще кому сгодится.

Гера бросил коту оставшиеся кусочки угощений, отряхнул руки и направился к выходу.

– Кота, кстати, Франческо зовут, – заметил он напоследок, подмигнув растерянному старичку, и вышел вон.

– Франческо, ну конечно. – Леонид Маркович закатил глаза, а потом бросил хриплое «брысь» и неуклюже махнул вафельным полотенцем, чтобы прогнать питомца.

Кот то ли фыркнул, то ли чихнул, одним ловким прыжком достиг столешницы и сиганул в приоткрытое окошко над раковиной.

Леонид Маркович направился к входной двери, чтобы по привычке запереть ее на три оборота ключа, но в новом доме дверь запиралась совершенно по-другому, и ключ не понадобился. Ощущая себя уже увереннее и по-хозяйски, он со знанием дела провернул медный язычок-защелку и одобрительно кивнул, сжав губы коромыслом, – такой замок точно убережет его от нежелательных посетителей.

Завтрак Леонида Марковича в это утро не требовал усилий и оттого даже принес ему легкую радость. Он полностью распахнул газетную обертку, освобождая пирожки, которые еще не успели остыть, наполнил и включил чайник и, не дожидаясь, пока тот закипит, принялся уплетать румяную выпечку.

Перекусив, Леонид Маркович направился разобрать чемоданы. Выполнение даже легких дел давалось ему с трудом, особенно после приема пищи. Он чувствовал привычную тяжесть в животе и еще большую усталость в теле, относя их к симптомам старости и уговаривая себя привыкнуть, примириться с ними. Малейшие догадки о том, что это были последствия неправильного питания, он втаптывал в тугую почву собственных размышлений, закрывая на них глаза и проходя мимо. Старость – только она была виновата во всех его недугах и трудностях. И конечно, беспросветное одиночество – а родственники не в счет, они интересовались его житьем только в выгодных для себя моментах. И моменты эти на поверхности, ясны как божий день: квартира и редкие хождения за внуком в детский сад – больше ничего. Все же, кто бы что ни говорил, а старость делает тебя уязвимым во всем. Будь он в расцвете сил, в нем бы нуждались, о нем бы помнили, с его мнением считались бы.

Счет и старость – родственные состояния, именно состояния: старики подсчитывают каждую мелочь и ведут строгий учет магазинным акциям и скидочным дням, знают, где подешевле; щедро отмеряют непрошеные советы и накопленные мудрости на чей-то счет; пересчитывают хорошие годы и события, которые были «в наше время», но померкли и не возвратятся даже бледным подобием; считают прожитые годы и навскидку отсчитывают себе столько, сколько, по их мнению, еще осталось. Леонид Маркович не считал ничего – он давно утратил смысл каждого дня и просто жил с мыслью, чтобы люди оставили его в покое, не трогали и не докучали и чтобы сама жизнь пронеслась, не растягивая свой остаток и избавив от мучений одинокого и несчастного существования.

Но сколько бы ни было ему еще отмерено дней, оставшиеся дела и заботы нужно было довести до конца. И когда скромные чемоданы были разобраны, зубная щетка оповестила ванную о своем переезде, овальный плетенный из лоскутов коврик, гревший полозья кресла-качалки, был перенесен с первого этажа на второй и постелен у кровати; колокольчик внука, который Леонид Маркович случайно обнаружил тогда на полу за шторой, и фотокарточка с Зоей заняли почетное место на прикроватной тумбочке, можно было считать, что в истории с переездом прозвучала финальная нота. Громкая и неожиданная, как начало нового дня. Однако перед ней раздалась тоскливая, сбившаяся с лада и осиротевшая – из свадебной музыкальной открытки, которую Леонид Маркович непременно захватил на память. Открытка давно пожелтела, уголки ее распушились, а мелодия внутри больше не пела торжественную, праздничную фразу – только зависшая унылая одинокая нота бесконечно пищала какой-то немузыкальный слог «ти-и-и-и». Все эти обрывки памяти, не находя связи с настоящим, отправились на полку – пылиться, молчать и тускнеть, потому что финал, который они олицетворяли, теперь менялся.

Леонид Маркович уселся на кровать. Ее изголовье было похоже на переплетенные меж собой прутики металлических веток, на которых лежали продолговатые изящные листья. Комната казалась тесной, но уютной. Она напоминала Леониду Марковичу собственный мир – не тот, что создавали они вдвоем с Зоей, а тот, что он сам утвердил для себя после ее смерти. Мир был сжатым и тихим, в нем не осталось места для гостей, ярких праздников и громких разговоров, лишь перешептывания грустных воспоминаний о ней и горечь – скорбный привкус пережитого, данного судьбой.

Леонид Маркович поднялся, кровать под ним закряхтела, край пледа замялся. Он поправил шерстяное полотно и подошел к окну. Широкая степь из ковыля волновалась под порывами ветерка, точно морская гладь. Вокруг не было ни души. Только реденький лесок с краю, зеленеющие и цветущие просторы повсюду и вольное поле, где-то вдалеке упирающееся в небо. Картина не то что в городе на набережной, где шумно, а спорые течения толпы только нагоняют тревожности. Иной норовит толкнуть, редкие скамейки вечно заняты, молодежь повсюду устраивает задиристо-фееричные шоу: танцы, выступления местных рок-групп, флешмобы, выставки рукоделия или детский хор горланит так, что не слышно собственных мыслей. Леонид Маркович не понимал и не любил все эти точки творческой энергии. Он даже боялся и старался скорее пройти мимо кучкующихся зрителей и чересчур фонтанирующих жизнью артистов.