Текст книги "Книжный дом на Амуре"

Автор книги: Мария Аксенова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8

«Брать кота с собой на встречу книжного клуба – дурная авантюра», – думал Леонид Маркович, задвигая «беспокойный» рюкзак под журнальный столик с цветами. Но, с другой стороны, может, ему удастся пристроить пакостливое животное в чужие добрые руки, потому что, что уж греха таить, ему надоело и это соседство, и все звериные выходки.

Испорченная фотография Зои, битые стаканы, пролитое молоко, которое просочилось в щели в полу, закисло там и с трудом было вымыто; шторы в затяжках, а иной раз и вовсе сдернутые с петель; дверные проемы, ножки столов и стульев, непозволительно превратившиеся в когтеточки, – каждый выход из дома сопровождался мелкой, но увесистой местью за одиночество всученного ему питомца. И резкий звон колокольчика понемногу переставал быть оружием от котовьих проказ.

– Что это у вас там?

Агата аккуратно опустила стопку прочитанных книг на стол и заглянула вниз. Рюкзак дернулся, ударился о хлипкие ножки расшатанного стола. Широкогорлая ваза с пионами подпрыгнула, укоризненно хлюпнув воду через край.

– Где? Ничего нет, – Леонид Маркович, пытаясь скрыть волну неожиданной паники, неуклюже задвинул сумку ногой под стул. – Тебе показалось, наверное.

– Да нет же, рюкзак зашевелился, – она растерянно замерла, указывая пальцем в сторону темного угла, подавшего признаки жизни. – Вот опять! Видели? Вы видели?..

– Может, мышь? – напряглась Нина.

– Или крыса! – подхватила Надя.

– Надо припечатать чем-то тяжелым! Словарь Ожегова! – Анатолий живо направился к полке с темными затертыми книгами, в которых, кажется, было по миллиону страниц. Капталы их давно рассохлись, нити переплета ослабели и плохо держали доверенные им весомые знания, которые в плохой день и не подскажут, а раздавят.

– Да не надо ничего, – сдался Леонид Маркович, вытащил рюкзак из-под стола и расстегнул молнию.

Кот повертел мохнатой мордой, облизнулся, тряхнул головой, будто расправляя смявшуюся шерсть, и аккуратно выбрался наружу.

– Какой хороший, – Нина протянула слова нарочито тоненьким, будто детским голоском и уселась рядом. – Иди, я тебя поглажу. Ушки такие маленькие. На правой щеке рыжая шерсть, а на левой черная. Красавец…

– Я хотел его с собой взять, но боялся, что вы не одобрите, – начал оправдываться Леонид Маркович. К своему удивлению, он чувствовал каплю стыда за этот поступок. – Потому и спрятал. Он без меня дома скучает и так пакостит потом! Сегодня утром, пока я завтракал и собирался уходить, он мне мышь притащил прямо в кухню! Я хотел его шугнуть, так он прыгнул на шторы и оторвал их вместе с карнизом.

– Вы могли бы брать его с собой, – сказала Агата, которая, как и остальные, гладила кота и раздавала ему комплименты. – Такой красивый! Видно, вы за ним хорошо ухаживаете, такая чистая шерстка. Активный, живенький…

– Он когда шалит, я звоню в колокольчик, чтобы согнать его с дурного дела. – Леонид Маркович вынул из кармана сияющий инструмент и скромно тряхнул в воздухе, совсем не так, как обычно нервно трезвонил им дома.

Кот, заласканный бесконечными поглаживаниями, мурчащий от удовольствия, насторожился, ловко увернулся от посторонних рук и метнулся к нерадивому хозяину. Будто надрессированный, приученный, он благодарно или вопрошающе терся мордой об ноги Леонида Марковича, заглядывал ему в глаза и взволнованно перебирал лапками на месте.

– Дайте-ка…

Анатолий взял колокольчик, задумчиво и с интересом изучая его. Хмыкнув, он отошел в противоположный конец кабинета и зазвонил. Животное дернулось, обернулось, неуверенно направилось на звук, вопрошающе поглядывая назад – на хозяина.

– Мне кажется, он привык к этому звуку и колокольчик его привлекает, – заключил Анатолий.

– Вот как! – всплеснул руками Леонид Маркович. – А я думал, что так его пугаю.

Анатолий аккуратно подбросил колокольчик обратно – прямо в руки Леониду Марковичу, так что тот легко поймал инструмент. Колокольчик звякнул в падении, кот поторопился обратно.

– Мне кажется, он чего-то ждет. – Анатолий взял кота на руки и направился к столику с угощениями. – Наверное, этот звук для него как призыв к кормежке. Да, точно, он ждал угощений.

– И правда, – протянул Леонид Маркович, обдумывая прошедшие сценарии с колокольным звоном. – Он ведь обычно на кухню убегал. Вот же бедствие котовье!

– Любит он вас… – умиляясь, сказала Нина, а остальные дружными партитурами продолжили расхваливать пушистого красавца.

– Угу. Вот сразу видно, когда хозяин с животным как с членом семьи…

– Да какой же хороший, мурлычет, добряк-добряк…

– Ласковый какой, ручной! Приносите его почаще.

– Ага, пусть с нами книжки читает.

– Будет у нас свой книжный кот…

– Грамотный кот.

– И кто решил, что в библиотеке котам не место? Самое место – коты тоже тишину ценят…

Уходя из книжного клуба в этот день, Леонид Маркович чувствовал себя навязанным должником. Избавиться от кота ему не удалось, да и странное дело – не в том ли причина, что он почти уже сроднился с пушистым безобразником, вечно возникающим отовсюду, и в глубине души спорил сам с собой. Вся эта сегодняшняя история, где Леонид Маркович отмалчивался и подкреплял фантазии об ответственном котохозяйничестве, взволновала его и покалывала неловкостью. Будто все сказанное он должен был исполнять уже давно, и доброе, даже ласковое отношение к нему питомца, получается, взято им взаймы, а похвалы о заботе и подавно. Леониду Марковичу захотелось поскорее исправить свои ошибки и беспрепятственно приступить к выполнению обязанностей. И да, конечно, правильно кормить, гладить и больше не ворчать на кота он намеревался вдвое больше положенного – чтобы загладить вину и отработать накопившийся долг нелюбви.

Вернувшись домой, утомленный от прогулки и общения, Леонид Маркович и вовсе мысленно сдался перед непреодолимым желанием исправить все плохое. Только вот не знал, с чего начать. И, припомнив вдруг слова своей покойной жены Зои, заварил чай и нарезал бутерброды с колбасой, ведь, что бы ни случилось, почти всегда можно начать с чистого листа, главное – подкрепиться сладким чаем перед задуманным большим делом.

Удивительно, но в этот раз ни на шумный звук закипающего чайника, ни на хлопанье дверцы холодильника кот не спешил на кухню. Тогда Леонид Маркович вышел в зал, оглядел мебель, поднялся в спальню – пустота. Леонид Маркович приоткрыл дверь и обнаружил питомца сидящим на крыльце. Вечернее солнце медленно опускалось за горизонт, и его горячие лучи, задевая верхушки деревянных дощечек забора, темные листья кустов и трав и широкое крыльцо, укутывали всю дворовую жизнь в уютную янтарную сладость. Стрекот и отдаленное жужжание насекомых, прощальные вечерние птичьи песни и разливающиеся цветочные ароматы, которые к вечеру раскрывались и томили сильнее, – все погружало двор в уютную сельскую дремоту. Кот послушно наблюдал тишину и покой большого мира. Он щурил ясные глаза, предчувствуя первые нотки вечерней прохлады. Разнеженный и сонный, пытался вобрать в себя больше чудесных воспоминаний, насладиться всласть родным мирком, будто завтра может не случиться.

– Вот ты где, – тихонечко проронил Леонид Маркович усталым голосом и добавил: – Ладно, я сейчас. Никуда не уходи.

Он торопливо собрал на поднос бутерброды, кружку с чаем, налитую только до половины, чтобы кипяток остывал быстрее, и три разные на вкус кошачьи консервы, которые ему непрошенным подарком подкидывал Гера. Леонид Маркович ругался на глупые и бесполезные траты для животного, убирал разноцветные баночки в глубь ящика с крупой и бессовестно забывал об их существовании, но теперь понял, как ошибался.

– Вот, угощайся. Тут индейка с овощами, цыпленок с овощами и даже кролик… без овощей. Что ты любишь?

Он открыл три обозначенные баночки и поставил перед котом. Тот облизнулся, заметался, с аппетитом накинулся на ту, что стояла ближе.

Леонид Маркович хмыкнул, водрузил на хлебный ломоть кружок докторской колбасы и с необъяснимыми облегчением и радостью принялся за чай.

– Знаешь, как-то мы с тобой неправильно начали, не по-людски. – Леонид Маркович погладил животное от макушки до кончика пятнистой спины. – Хоть ты и кот… все ж надо по-человечьи, верно же говорю?

Кот продолжал есть. Леонид Маркович тоже отхлебнул из кружки и откусил бутерброд. На улице поздний паужин[4]4
  Паужин (или паужина) – устаревший или областной термин, обозначающий легкий прием пищи, перекус или полдник, который происходит между обедом и ужином.


[Закрыть] казался особенно вкусным.

– Хорошо тут, правда? – Он оглядел двор, а потом посмотрел на кота и погладил его снова. – Объявляю перемирие. Давай жить как положено. Буду о тебе заботиться, кормить, поить, что там еще… Ты подсказывай, как у вас, у котов, принято. Только, чур, мышей в дом не таскать. И вот еще что: ты уж извини, друг, но кличку подберем тебе другую? Ладно?

Кот вылизал банку до сияющей чистоты и, бесцеремонно тыча морду в бутерброд Леонида Марковича, смерив его вкусовые и полезные качества с собственным кормом, выбрал лучшее – принялся за «цыпленка с овощами».

– У меня котов отродясь не было… А вот попугай волнистый жил, в детстве еще, у бабушки. Крикливый, шебутной, надоедливый такой. Прям как ты. – Леонид Маркович посмеялся и снова погладил кошачью морду. – А что? Кеша – неплохое имя и для кота, верно ведь говорю?

Кот мурлыкал. Сытый, обласканный, он прикрыл глаза и улегся ближе к хозяйским рукам, принимая долгожданные условия мира.

– На том и порешили, – заключил Леонид Маркович. – Завтра, Кеша, мы с тобой все заново начнем. А что, тут дел хоть пропадом пропади! Двор надо в порядок привести, забор покрасить, книги эти расставить, наверное, а еще карниз починить, который ты вместе со шторой вырвал. Хотя в этом деле, наверное, без Геры не обойтись. Стремянка та, что у книжных полок приспособлена, – шаткая, хлипкая. Да и штора из жаккарда тяжеленная. Одному мне не осилить.

Чай незаметно стыл, дружба завязывалась, укреплялась, прогоняла бесстыдно загостившееся одиночество. Большой молчаливый дом наблюдал свою новую судьбу, напитывался жизнью, вбирая струи надежд и мечтаний нового хозяина, облегченно выдыхая дни тяжелого периода, когда все они трое никак не могли привыкнуть и принять друг друга.

И каждому из них в этот миг хорошо ощущалось, что все теперь будет по-другому, все будет хорошо. Втроем они становились целым и основательным. И каждый был другому опорой и ориентиром: дом, человек и кот. Первый – со всеми своими бесчисленными книжными коллекциями, полками, картинами и окружающими его садами и степями, где все нуждалось в заботливой руке, во взгляде, в прикосновении; второй – с крепким желанием чувствовать себя в покое и с непроглядной пустотой внутри, которую непременно надо было заполнить, которую он не замечал, как почти извел, добавляя по капле события новой жизни; третий – не находящий себе места и вечно следующий за своими инстинктами, со стороны походившими на проказы, просто знающий, что все уже настроено так, как и должно быть.

Глава 9

– Доброе утро!

– А?

– Вы на кой там ковыряетесь, дядь Лёнь? Потеряли, что ли, чего?

Гера с прежней доброжелательностью и светлой открытостью пробирался сквозь заросли сорняков к Леониду Марковичу. Тот же, с трудом разогнув уставшую поясницу, недовольно глянул на Геру, вытер вспотевший лоб и затряс рукой так, словно очерчивал в круг все произрастающее и пахнущее на его территории.

– Сам ты ковыряешься… – тяжело дыша, выдавил Леонид Маркович. – Территорию в порядок привожу… Этот край прополю к обеду, остальное завтра… На вечер еще дел куча: и в доме, и во дворе. Вон, видишь, в беседке мусор вымел и скатерть на столе закрепил – теперь как в кино, можно чай подавать и любоваться цветами. Цветы, правда, все завяли…

– Да вас не узнать, дядь Лёнь. – Гера принялся дергать щирицу и спутанный пырей. – Вы теперь прямо как настоящий сельский житель. Питаетесь прилично, на прогулку по вечерам, смотрю, выбираетесь, за порядком в доме следите, двор вот взялись прибирать… Кота приручили, как с внуком с ним нянчитесь. Я, кстати, принес там все по списку: корм, продукты, зубную пасту, чистящее… Все, что заказывали. Даже волновался, пока корзину наполнял, – думал, перепутал, чужой листок взял, а ваш где-то обронил, потерял.

– А, так ты поэтому пришел?

– Да нет, хотел посмотреть, вдруг у вас это прошло уже и вы снова превратились в брюзгливого, вредного, несносного… – Гера тянул слова с широкой улыбкой, и чувствовалось, что говорил он не со зла, а пытаясь подшутить над Леонидом Марковичем.

– Посмотрел? – Леонид Маркович неодобрительно взглянул на него, перебив.

– Посмотрел, – кивнув и широко улыбаясь, ответил Гера, пытаясь разглядеть, оценил ли собеседник шутку и долю нешуточного в его словах.

– Ну иди тогда, – обиженно отрезал Леонид Маркович и схватился за крупный травяной корень, который никак не поддавался.

– Вы бы перчатки надели. Да и без головного убора на жаре опасно. У вас тяпка-то где?..

Гера по-хозяйски прошелся по двору, заглянул за скрипучие двери давно не крашенных деревянных построек и мигом выудил разномастные садовые инструменты. Вдвоем работа у них не сказать что закипела, но Гера справлялся ловко, скоро, ретиво. Сразу видно, у сельского парня рука до любой работы набита, натружена опытом. Такого и учить не надо: он сам знает, сам чувствует, на каком участке земли какой инструмент сгодится. Чует, где глубже взрыхлить землю, а где и притормозить, чтобы не повредить уставшие, задыхающиеся в сорняках корневища душистых пионов, надломленные, еле живые.

– Смотрите, дядь Лёнь, у вас тут прибавление!

Гера наклонился и, аккуратно удерживая тонкие веточки жимолости, кивнул вглубь темно-зеленой листвы. Леонид Маркович поспешил посмотреть.

– Что там? Подожди, дай взглянуть, – спотыкаясь о неровные заросшие грядки, сбивчиво, но с интересом проговорил он.

– Впервые их на жимолости вижу. Они же вроде на дубах яйца откладывают?

Леонид Маркович неаккуратно ухватил ветку, больше напоминающую плеть, усыпанную продолговатыми листьями и ягодами-фасолинами.

– Да тише вы, уроните. Ей еще крылышки обсушить надо!

На тонком листе висела безжизненным тускло-коричневым цветком бабочка-павлиноглазка. Рядом не было других куколок. Она одна оказалась тут, в заброшенном саду. Нашла приют и неприметное место для метаморфоз своей жизни, точно символ или какой-то знак, который должны были разгадать хозяева, когда бы отправились собирать ягоды с потяжелевших ветвей.

– И что мне с ней теперь делать? – спросил Леонид Маркович, глядя на Геру с тревогой и готовностью к действиям.

– Да ничего, – ответил тот, медленно отпустив ветку. – Не наступите только и не сбейте, когда проходить будете. Она крылья высушит и улетит.

– А-а-а, – отозвался Леонид Маркович, взглядом догоняя Геру, который сразу же нашел себе новое задание, ловко срубая тяпкой сорняки вдоль забора.

Помощь Геры оказалась бесценным подарком, и не только для Леонида Марковича, но и для дома, который теперь расправлял понемногу могучую грудь, набирал побольше звенящего синевой воздуха, окидывал взглядом неряшливые еще вчера тропинки и клумбы, а сегодня – поднимающие головки, чудом выжившие многолетние флоксы, астры, нивяник и распушившуюся астильбу; призывал все живое окружить, обласкать, одарить это место урожаем и многоцветьем.

В другой раз Гера позвал с собой Кузьму, который охотно присоединился к ним, захватив, будто во спасение от жары, свой высокоградусный «квас». В следующие рабочие выходные с ними уже трудились и Алевтина, и случайно заглянувшая в гости Геля. Геля торжественно внесла продолговатые цветочные горшки, которые крепились на заборе или под окнами дома и представляли собой парящие крохотные клумбы с разноцветными садовыми гвоздиками.

Геля и Алевтина хватко справились с пылью, скопившейся на лавках во дворе и в беседке, подрезали кустарники, вынесли из теплицы ржавые склянки и кастрюли, из которых торчали обреченные пожухлые ростки, убрали безжизненную рассаду и спарившиеся до личинок тыквы и накрыли на стол.

– Смотрите, что у вас тут растет! – В который раз удивленный Гера нес Леониду Марковичу природную находку. – Знаете, что это?

– Нет, я таких ягод никогда не видел, – Леонид Маркович покрутил в руке плотные шарики, висящие рядком на тонком стебле. – А вот листья на ландыш похожи.

– Это и есть ландыш, – усмехнулся Гера. – У вас за домом целая поляна.

– Не знал, что у него ягоды бывают. Я только цветы видел.

Леонид Маркович сунул в карман безжизненную ландышевую веточку и продолжил прополку.

– Ничего, поживете, полюбите заботу о природе, столько всего узнаете. В жизни все в свой черед происходит, как и в природе, – подметила Геля, которая, пока Алевтина возилась с угощениями, решила наполнить лейку и полить прополотые цветочные островки. – Вот вы знаете, почему на многих деревьях первыми распускаются цветы, а уж потом появляются листья?

Леонид Маркович никогда не думал о таких мелочах и не замечал механизмов природы, которые, как выяснялось теперь, были символами и подсказками в его судьбе. Он молча отрицательно помотал головой.

– Листья помешают опылению, – спокойно и миролюбиво продолжила Геля. – Насекомые обойдут вниманием скрытый листвой бутон. А так пыльца беспрепятственно разнесется ветром и мохнатыми пчелиными лапками. Листья появятся позже, чтобы прятать и укрывать спеющие плоды. Во всем, что нас окружает, прячется столько смысла!

– Геля, там Алевтина тебя звала то ли с пирогами, то ли с чаем помогать. – Кузьма хитро потер усы, направляясь к Леониду Марковичу с горящей в глазах идеей, и, подойдя ближе, шепотом добавил: – Заслушаешься бабьих разговоров, особенно про огороды, не отобьешься потом. Я вот что подумал, Леонид, место у тебя просторное, посевами не занято, надо бы шашлыки организовать. Я квас прихвачу… Только Алевтине ни-ни…

Он многозначительно кивнул Леониду Марковичу, ища во взгляде понимающий отклик и поддержку.

– А если Алевтина откажется? Она и так устала за день.

– Не откажется. У нас сосед баню строит, а с инструментом не в ладах: то пилу неправильно держит, то гвоздь в зубы не той стороной кладет. А я же смолчать не могу, ты меня знаешь. Весь день у нас с ним споры. Алевтина шибко ругается на меня, чтоб не лез не в свое дело, нервничает. А как не посоветовать, как мимо проходить, если у него руки не из того места растут. Я же вижу! Так что она и рада будет со двора уйти.

Чаепитие, скрепленное новыми планами, вылилось в недолгую еще работу на стройных и уже преобразившихся грядках, а после в заслуженный отдых.

На шашлыки Геля пришла не одна. Мальчишка лет пяти кружил по двору Леонида Марковича на стареньком облезлом велосипеде с дополнительными маленькими колесиками у заднего колеса.

– Опять не едет! – неожиданно завопил он, спрыгнув с велосипеда и помчавшись к Геле. – Опять сломался! Баба, иди насос проси у соседа. Опять сдулось.

– Дай посмотрю, – вызвался Кузьма, который следил за мангалом. – Колесо, видать, дырявое. Леонид, неси тазик с водой.

– Зачем? – Леонид Маркович и мальчишка с интересом наклонились, рассматривая, как Кузьма без инструментов легко справился с проржавевшей гайкой и «снял» заднее колесо.

– Как зачем? Сейчас колесо разбортируем, камеру вытащим и будем искать, где спускает. А иначе как дыру заклеить. Тазик с водой, говорю, неси.

«Обозначив» дыру, поразмыслив, как быть, Кузьма и Леонид Маркович отправились за инструментами, поручив Гере присматривать за мясом и овощами, которые томились на углях. Кузьма обещал, что дел на пять минут, да и идти к нему близко.

По дороге Леонид Маркович не удержался и спросил о мальчике.

– Это внук ее, – начал Кузьма. – Я всего не знаю, но Геля почти с рождения его растит. Нет, иногда мать его забирает, но ненадолго. Геля сама так решила. Она дочку рано родила, без образования осталась, судьба нелегкая. Не хотела, чтобы дочь повторила ее ошибки. Переживала шибко за нее. Но, как моя Алевтина говорит, то, чего мы сильно боимся, невольно притягиваем в свою жизнь.

– И что, дочка ее рано родила и бросила мальчонку?

– Да нет, не бросила. Алевтина сама предложила. Дочери университет надо было окончить, жизнь устроить, поработать первый год для опыта. Она, конечно, пыталась Мишку забрать, в сад пристроить, но он там, в городе, болел беспробудно, а на работе ей за постоянные больничные нагоняй дали, чуть не уволили. Так Алевтина решила, пусть с ней будет, до поры.

– А отец его где?

– Не знаю. Геля ходила к Алевтине поплакаться, раньше часто, а теперь уже совсем успокоилась. Говорит, у нее занятие появилось, которое отвлекает от горестных дум, к жизни ее вернуло…

– Знаю-знаю, – Леонид Маркович догадливо покачал головой.

– А раньше она так горевала. Сетовала, что на их семье венец безбрачия. Алевтина говорит, это трагедия – остаться одной с ребенком, женщина понимает, что никому не нужна, а тут еще и дите тянуть. Но никто не знает, как за брошенных дочерей переживают их матери. Вот Геля с ума сходила, места себе найти не могла, все к Алевтине жаловаться и плакать шла. Так не хотела, чтобы дочка по ее стопам – одинокая осталась, в жизни не устроилась, на ноги толком не встала, ребенка-то одной поднимать не шутка.

– И она вот так ей помогла? Думаешь, правильно все это?

– Ну, им виднее. Наверное, так лучше. Может, дочка ее поработает, покрепче устроится в городе и заберет Мишку. Как раз, наверное, пацан в первый класс там пойдет. Все же лучше, чем в село бы вернулась без образования, без работы и у матери на шее…

Чужие жизни представали перед Леонидом Марковичем как новые непрочитанные книги. Даже пересказанные из уст посторонних, они казались интересными и сложными. Поначалу каждая тайна была проста, пока не услышишь, не прочтешь ее собственными глазами, не коснешься, не отворишь. Когда углубляешься в ее «настоящесть», слушаешь о переплетениях, исходах, попытках к счастью, невольно стыдишься, что в этот момент ты всего лишь слушатель, бездейственный наблюдатель, абсолютно бесполезное существо перед событийностью и разномастностью непобедимых течений, кружащихся на страницах жизни.

Прошло еще несколько «правильных» дней, и с трудом можно было узнать и дом, и приятный теперь на вид дворик, и хозяина. Голос и взгляд Леонида Марковича прежде не излучали ровного, уверенного спокойствия, тепла и душевного комфорта. Порядок книжных полок в комнатах дома, его убранный сад и выметенные дорожки тоже будто проснулись, оживились и с радостным сердцем ожидали гостей.

Сам Леонид Маркович глядел на прежние дни будто на недочитанную историю, которую теперь с гордым самовосхвалением имел право убрать на полку. День за днем он бросал страницу на полуслове, проходил мимо сиротливо глядящего на него, покрывшегося пылью томика, недостойно одаривал равнодушным взглядом и сбегал. Теперь же нашел в себе смелость, силы и непреодолимое желание все изменить, прочесть собственную жизнь в красивой обложке, расставить все по полочкам и узнать, что случится дальше, если перевернуть страницу.

Жизнь понемногу налаживалась. Все вокруг и внутри преображалось, становилось ярче, звонче, живее, ощутимее. Оттого на душе радостью грело что-то решительное, рвущее прошлые настроения, ломающее невидимые стены, зовущее совершать, несмотря на предрассудки о возрасте, душевных ранах, жизненных обстоятельствах.

В тот лучистый летний денек, когда казалось, что все уже сложилось и не может перевернуться с ног на голову, снова разрушиться, Леонид Маркович возвратился с прогулки в прекрасном и поющем расположении духа. Он по сложившейся уже личной традиции бродил по степи, где волнующийся ковыль уносил боль воспоминаний прочь, убаюкивал и шептал о добром и смиренном. Леонид Маркович чувствовал легкую усталость, но все же собирался навестить друзей по книжному клубу: Анатолий как раз обещался принести тыквенные пироги, приготовленные по его новой импровизации, а Агата просила сдать уже ту самую книгу, которую библиотекарь вручила Леониду Марковичу при первой встрече.

Леонид Маркович, чувствуя теперь собственную важность и полезность, даже сбрил прилично отросшие уже бороду и усы, выгладил ворот рубашки так, что он напоминал острые изгибы крыла бумажного самолетика, покормил Кешу и попросил его вести себя прилично, дожидаться и не проказничать.

Кот следил за неторопливыми передвижениями хозяина по комнате, слушал его негромкую с хрипотцой речь, отвлекался и с волнением следил за тонкой кружевной занавеской на окне, которая, будто дразня, надувала живот и медленно опадала от сквозняка.

Но, будучи неугомонным котом, Кеша успевал все и сразу: и выслушать наставления, и поохотиться за оконным кружевом, и углядеть, что хозяин оставил что-то на тахте – гладкое, ровное, идеальное для его котовьего отдыха. Кот прилег на оставленную книгу, укрыв ее пушистым телом.

Леонид Маркович вовремя заметил, подошел, пересадил питомца, спасая книгу, которая рисковала снова не вернуться в библиотеку. Он присел тут же – на тахте, покряхтывая от сковывающей поясницу боли, и принялся перелистывать страницы. Это была удивительная история сада, расцветающая в деревьях, бутонах, птицах и даже людях. Автор рисовал прекрасный зеленеющий мир и делился семейными воспоминаниями: целый год он изучал фамильный сад, целый год наблюдал и не покидал дом. Леонид Маркович даже почувствовал какое-то сходство с теперешней своей жизнью, погрузился в странные и волнительные мысли о том, что книга будто немое послание, предсказание или таящее в себе ответы магическое существо. Да, с виду это бездушный предмет, вполне себе обычный и простой, но стоит коснуться, пробежаться по строчкам, заглянуть в развороты с иллюстрациями – жизнь меняется. Порой скромно, незаметно, в полшага, а иногда и с разбега, резко, неожиданно. Книга сама выбирает, каким будет твое послание, и ждать отгадок преднамеренно глупо. Все придет и случится само собой…

В дверь постучали.

«Это точно не Гера», – Леонид Маркович вздрогнул, повернув голову в сторону настойчивого, резкого и уверенного звука.

– Может, случилось чего… – прокряхтел он, поднимаясь с места и направляясь к двери. – Или Кузьма чего удумал…

Он представлял Геру, который принес новый необычный гостинец: лимонный пирог, садовые груши или редьку для салата – и, как обычно, с глупой, но доброй улыбкой, в радостном расположении духа заглянет на чай, пошатается по кухне, расспрашивая о том о сем. Потом разговор снова зайдет об Аленке, и Гера сбежит, смешно опуская голову, всем сердцем выражая обиду на неосторожные шутки Леонида Марковича, который и переживает за друга, но понимает, что дело гиблое.

Леонид Маркович отворил дверь, но на крыльце стоял совсем не Гера.

– Доброго дня, – собеседник еле заметно кивнул, недовольно сжимая губы и хмуря лоб. – А я смотрю, вы тут времени зря не теряли: прибрались вон, сорняки выпололи, сухие ветки срезали…

– Петр? – удивленно протянул Леонид Маркович, пытаясь понять, вспомнить, догадаться, зачем он приехал. – А ты чего тут? С документами что-то не так?

– С документами у меня проблем не бывает, – важно заметил Петр, пытаясь открыть дверь, но Леонид Маркович зачем-то крепко вцепился в нее, не пуская гостя на порог, будто чувствуя неладное.

– А зачем тогда приехал?

– У Руфины Григорьевны – бывшей хозяйки дома – если вы забыли, кто это, – кот сбежал. Он не в первый раз во время поездки из машины выпрыгивает. Раньше тоже протестовал, когда она до осени в город перебиралась.

– А я-то тут при чем? Я чем могу помочь?

– Кот, должно быть, в доме. Он всегда возвращался сюда. – Петр сильнее толкнул дверь и попытался заглянуть внутрь, подзывая кота. – Франческо! Франческо! Кс-кс-кс-кс…

– Нет, здесь нет никаких животных, – кряхтел Леонид Маркович, напирая плечом на дверную ручку.

– Да дайте же зайти!

– Нельзя! Убирайся! Пошел вон из моего дома!

– Безмозглый старик… – угрожающе процедил Петр, не собираясь отступать.

– Это мой дом! Мой! И я никому не позволю…

– Да чтоб тебя, психопат старый…

Петр гневно взглянул на него, не собираясь сдаваться, и со всей силы вывернул дверь настежь. Леонид Маркович не удержался на ногах и от неожиданности и слабости упал на спину. В голове зазвенело, в глазах замелькали белые мушки, а потом и вовсе вокруг потемнело. Он попытался нащупать пространство и, опершись на стену, подняться. В затылке пульсировала боль, разливаясь по всему телу и переходя в странную дрожь и слабость. Когда звон в ушах, похожий на дребезжащий свист, начал стихать, Леонид Маркович, понемногу приходя в себя, ощупал голову трясущейся ладонью. Невольно оглядывая комнату, он увидел, как Петр хватает сопротивляющегося и яростно кричащего Кешу, заматывает его в пиджак и широкими шагами уносится из дома.

Еще недолго Леонид Маркович сгребал остатки мужества, успокаивался, поднимался. Хотя колени его продолжали дрожать, будто соломинки, не имеющие силы удержать тело, но вынужденно ставшие его опорой.

Леонид Маркович медленно и неуклюже, качаясь, запинаясь, побрел на кухню выпить стакан воды. Окончательно осознав, что остался совсем один, он вдруг сорвался с места с неимоверной больной прыткостью и погнался следом за Петром, насколько можно было назвать бегом его спешащую, колеблющуюся походку. Пустился со двора, не зная на самом деле, куда направился грабитель. Хотя можно ли считать грабителем того, кто, если подумать, ничего и не крал – вернул свое. Насильно, грубо, как того потребовали обстоятельства, но чужого взять не смел. А свое ли взял? Живое существо, выбравшее место и человека, решившее, что дом его тут и хозяин сгодится, вдруг оказалось вырвано, насильно отправлено в другие руки. Даром что добрые – важнее, что неродные. И никто не спрашивал, врываясь и разбойничая внутри, принимает ли дом, одобряет ли хозяин, желает ли питомец…

– Просто взял и забрал… – плевался Леонид Маркович, задыхаясь от спешки. – Да он же им даже не нужен! Он бы еще через сто лет приехал. Почему сразу не забрал?.. Не нужен потому что! А теперь, когда все привыкли… когда он мне как член семьи… Взял и забрал, мерзавец!

Он миновал деревянный забор и узкую, заросшую пышными кустами шиповника тропку. Долго искать обидчика не пришлось, да и догонять тоже. Машина Петра стояла у дома Аленки. Леонид Маркович увереннее заторопился, когда увидел, что надежда еще есть. Поравнявшись с автомобилем, он оперся ладонью о капот в попытках отдышаться. Петр придерживал калитку, намереваясь войти во двор, а напротив него, недовольно буравя взглядом, стоял Гера.

– Ты чего тут забыл? – сдержанно, спокойно, с прикрытым гневом и презрением начал Петр. – Отойди.

– Не твое дело, – вызывающе огрызнулся Гера. – Ты бы сам проваливал подобру-поздорову. Тоже мне, городской нашелся! Никто тебя здесь не ждет, понял?