Текст книги "Книжный дом на Амуре"

Автор книги: Мария Аксенова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Картинка за окном была удивительно спокойной. Ему впервые за долгие месяцы захотелось пройтись, подышать, послушать природную тишину, без страха окинуть взглядом собственные мысли.

Обойти широкий двор было непросто, ведь незаросшая тропка была совсем узкой и играла в разные стороны вздыбившимися кочками и торчащими корнями деревьев. Срезать путь в таком месте не вариант – вот если бы кто-то сначала выкосил крапиву и репейник. Несколько раз он все-таки запнулся о торчащие корни елей, выругался на неприятность и на себя за то, что решился пойти непонятно куда и непонятно зачем. Но, добравшись до места, понял, что давно не испытывал такого приятного головокружения и насыщения…

Мягкие, ласковые колосья плавно качались, будто легкие волны, от задиристого ветерка. Ковыль вымахал Леониду Марковичу почти до пояса. Он прошелся вглубь, утопая в густом колосящемся облаке. Пушистые головки, колкие на концах, тянулись и словно сами скользили в ладони. Он невольно погладил ковыльную волну. Разволновался, растрогался, не понимая, что за странное чувство разыгралось в груди: буря, от которой было тяжело отмахнуться и которую он не мог погасить. Леонид Маркович ощущал свой пульс – ровный, спокойный, слабый. Вдыхал воздух, который сочными и размашистыми ароматами кружил голову. Пытался понять, что это: разочарование, вина, обида, долгожданное одиночество или все сразу? Разочарование от мысли, что большая часть его жизни оказалась тяжела, и теперь, когда он в этом исцеляющем душу месте, он понимает, что слишком поздно начинать заново. Вина, застрявшая комком, который, если не справишься и не проглотишь, обязательно вырвется слабостью и горькими сожалениями. Вина, дважды нависшая на его плечах, потому что поступил по-своему, не во благо другим. Обида – растаскивающая на куски, рвущая по швам, как ураган разносит детали целого и разбрасывает в разные стороны. Обида за то, что не может успокоиться и начать жить – для себя, не для кого-то и не для того, чтобы угодить, а потому, что он тоже заслуживает счастья и спокойствия. Или одиночество? Одиночество, настигшее его не здесь, не в этом месте, когда он уехал далеко от родных, а одиночество, съедавшее даже там, с ними, в кругу семьи, – то, что теплилось глубоко внутри с самого детства, а после смерти жены стало невыносимым бременем.

Однако в этой прогулке в волнах и запахах трав он не был в отчаянии – все эти горькие эмоции будто раскрылись перед ним, как распускаются степные цветы под щедрым вольным солнцем. Сейчас он мог подумать обо всем, что тревожило, злило, донимало его. Думать и рассматривать так, будто это что-то осязаемое, сравнимое, быть может, с коллекцией камней. Он больше не предается молчаливому отчаянию. Он может думать и объяснять себе, что плохое прошло, а жизнь не закончилась. Камни за пазухой – тяжкое бремя. Если достать их по одному – само собой, бережно, ведь в каждом из них остается часть важных воспоминаний, – подержать на ладони, рассмотреть, сжать покрепче и… наконец понять, что ты не можешь разрушить его. Ты ничего не можешь с ним сделать, как и не мог до этого. Давно нужно было отпустить или запульнуть подальше чертов камень. Да, былые горести от этого никуда не исчезнут, но они хотя бы останутся воспоминаниями, а не тяжким грузом.

И вот он мысленно взял один камешек, оттягивающий нагрудный карман, подержал его, ощутил вес и жар, вспомнил детство…

Близился к концу десятый учебный год в школе. Он готовился поступать в местный техникум: учеба давалась непросто, но педагоги хвалили его настойчивость и сулили успех в выбранном деле, с верой в голосе и улыбкой на лице заверяли на родительских собраниях: «Этот экзамены точно сдаст. Вцепился как клещ в задачи и правила. Скоро отличников перегонит».

Леонид обещал матери быть храбрым и поговорить с отцом, но ничего хорошего из этого не вышло.

– Стало только хуже, – опустив глаза, пожаловалась она, задирая рукав трикотажной кофты и оголяя потемневшее запястье, когда он навестил ее на рынке.

Мама работала в мясном отделе. На металлических весах с длинной синей стрелкой взвешивала куриные кости и сердца, свиные головы и мягкую, еще теплую печенку, говяжьи ребра или оплывшую салом мякоть. На одну ладонь весов укладывала мясной деликатес, а на вторую – ставила тяжелые металлические гирьки с выпуклыми цифрами. Леонид думал, что если вместо такой гири поставить любую беду из их жизни, то в противовес не получится подобрать даров.

Теперь почти всегда они встречались здесь – среди неаппетитных съестных прилавков, назойливых мух и недовольных покупателей, которые то и дело норовили обвинить в «перевесе». К слову, мама подворовывала безобидно – приклеив небольшой магнит под металлическую чашу весов. Жаль, что магнит действовал только в случае с мясными вырезками и к чаше судьбы его было не приткнуть. А так хотелось бы, чтобы широкое блюдо с отмеренной им несправедливостью опустилось чуть ниже, уступая радости и миру.

– С них не убудет, – говорила мама, протягивая ему вырученную мелочь. – Зато тебе хоть немного на техникум скоплю.

– Не надо, мам, – каждый раз отказывался он, аккуратно отталкивая ее исхудалую руку. – У бабушки пенсия хорошая. Не пропадем. А летом я подработки возьму.

– Ну какие подработки, – устало улыбалась она, пытаясь дотянуться, чтобы потрепать его по волосам, но останавливала себя, касалась его плеча и опускала руку. – Ты школьник еще. Кто тебя возьмет? И, Леонидушка, не вздумай приходить. Как договорились. Ладно? Не ходи к нам, слышишь?

Он кивал, чтобы успокоить мать, которая теперь больше была похожа на звериную тень. Тонкую, больную, с пролегшими темными канавами морщин под глазами, впалыми скулами, тонкими сосульками тусклого каре. Старость, которая навестила ее раньше на годы, была ей не к лицу, превращала в иссохшую, полусгнившую морковь.

И он выполнял данное когда-то обещание. Не приходил. Не ступал на порог. Но по-прежнему наведывался к их дому. Редкими вечерами, когда его одноклассники спешили на танцы, он сидел в родном дворе, наблюдая за тусклым освещением в квартире. Иногда из распахнутого окна доносились их крики, и за короткими дырявыми занавесками видны были ссоры, затеваемые пьяным отцом.

При встрече на рынке она делала вид, что все в их жизнях гладко и спокойно. Главное, чтобы он оставался у бабушки, потому что так будет лучше для всех. А он замечал синяки на ее шее, запястьях, скулах, засохшие корки на разбитых губах. Она куталась в шарф посреди зноя и врала, что простужена. Замазывала дешевым кремом синяки и царапины, хотя косметика, подобранная не в тон, ложилась неровно и только уродовала ее уставшее от всякой боли лицо.

Замечая его взгляд, полный ненависти к обидчику и разочарования от собственного бессилия, она брала его за руку и говорила что-то успокаивающее. В ту предпоследнюю встречу она сказала, чтобы он был добрым.

– Ты хороший мальчик. Я верю в это. Очень сильно верю. И не потому, что ты мой сын, нет. – Ее взгляд наполнился такой болью и тоской. – Ты не такой, как твой отец. И никогда не должен становиться таким. Ты должен быть добрым. Должен помогать людям. Даже в самых мелких, незаметных моментах будь хорошим. Верь в добро.

И он верил и помогал. Уступал места, переводил через дорогу, помогал старикам донести тяжелые покупки или соседям в бытовых неурядицах. «Золотые руки», – хвалили все вокруг, потому что чего он только не делал. Знал и умел практически все. Кроме помощи собственной матери. Как уговорить ее уйти.

Однажды он снова набрался смелости и постучал в родительскую дверь. Вероятно, был опьянен и воодушевлен тем, что получил высокие баллы на экзамене, что поступил в техникум, и не просто поступил – сам ректор заметил и похвалил его. Леонид подумал, что может если не все, то многое. И изменить кого-то, чей-то выбор, чью-то жизнь – тем более. Но это был один из неподходящих моментов. Он не смог сдержать себя, ворвавшись в квартиру в разгар пьяной драки. Соседи вызвали милицию. Леонид сам подписал заявление. Отца забрали.

Это был единственный случай, когда мама пришла к ним с бабушкой. Она нервничала, плакала, просила забрать заявление. Обвиняла сына в том, что он поступает так, как ему не следует, и окончательно погубит отца, которому на самом деле нужны ее помощь и забота.

Больше они не виделись. Он забрал заявление. Жизнь продолжилась по намеченному сценарию. У него появилась студенческая компания, в которой он, насколько мог, весело проводил время. Однажды после дискотеки они возвращались в общежитие знакомым маршрутом – через родительский двор. Остановились покурить, присели на деревянных лавках. Его друзья даже не знали, что долгими вечерами, сидя вот так же лицом к дому, он наблюдал в широких окнах второго этажа жуткие картины.

– Кто у нас сегодня «полный»?

– Сейчас Витек угощает.

Один из парней раздал сигареты, кто-то из компании похвалил марку, которая оказалась чуть дороже, чем они ожидали.

– Леонид, угощайся, – с легкой усмешкой парень протянул сигарету.

– Не курю, ты же знаешь, – отмахнулся он, не отрывая взгляда от вспыхнувшего в злосчастной квартире света.

Еще не совсем стемнело, но в наплывающих сумерках окошко с коротенькой занавеской походило на ширму кукольного спектакля. Герои и их драма озарялись и представали посторонним как на ладони. Яркие главные роли отыгрывались так, будто были отрепетированы до разрыва сухожилий, до кровавых мозолей, до охрипших голосов.

Только финал в этот раз был переписан.

Он так и не понял потом, зачем мама залезла на стол и встала на окно. Наверное, хотела напугать отца в порыве гнева и обиды? А может, ей так надоела эта драная, изъеденная молью занавеска, что она решила сорвать ее? Сорвать немедленно, не теряя ни минуты. Она так и упала на твердый асфальт под окнами – спиной к сыну, сжимая в руке проклятую штору, оповещая зрителей об окончании спектакля.

Он мысленно бросил тяжелый камень далеко в шуршащие волны ковыля и прошел еще немного, прислушиваясь к торжествующему оркестру из сверчков и звонкоголосых птиц.

Второй камень был тяжелее, но не такой горячий. Да, он давно остыл и мог бы не утяжелять карман своим присутствием. Но что-то говорило Леониду Марковичу, что и этот груз он должен нести дальше, и больной довесок продолжал занимать вверенное ему место, словно важный кирпичик целого полотна.

Этот камень был о его супруге. О той, с кем он прожил недолгую, но счастливую жизнь. Да, это было лучшее, что Бог отвел ему. Но Леонид Маркович продолжал следовать совету мамы – быть для всех добрым и помогать людям решать их проблемы – и собственноручно разрушил свою жизнь.

Леонид Маркович почесал покрасневшие глаза – дать волю слезам он не мог. Это было бы слишком глупо и бесполезно. Он подумал, что дурных воспоминаний на сегодня достаточно и пора бы вернуться в дом.

И хотя прогулка отчасти облегчила его душу, он вдруг почувствовал, что ему не хватало собеседника. Впервые он хотел бы переживать свою боль не так, не в одиночку. Но доверить кому-то свои чувства – это не по-мужски, да и стыдно для старика. Впрочем, собеседника, который был бы безмолвен и не стал бы докучать советами и излишней жалостью, не существует, подумал он.

Леонид Маркович не спеша возвращался, рассматривая окрестности. Думы и тяжкие воспоминания оставались позади, отпускали его. Он подметил, как душисто пахнут густые травы и как громко жужжат и стрекочут пчелы и сверчки.

Раздумья о красоте этого места вытеснили накативший вдруг голод и мысли о сырокопченой домашней колбасе, которую Гера принес утром и которая так пахла пряностями.

Леонид Маркович сглотнул слюну, заполнившую рот, и зашагал чуть быстрее. Свежий воздух этого места возбуждал аппетит, точно в давние времена, когда он еще питался не только фастфудом.

Прогулка явно пошла ему на пользу. Он уже строил планы на остаток дня: это были мелкие дела, больше бытовые, но почему-то ему хотелось управиться с этой долей рутины, а не сидеть весь вечер перед телевизором, как было последние несколько лет.

Глава 4

Колокольчик стукнулся о деревянные половицы, неприятно звякнул и замолк. Леонид Маркович вздрогнул, разбуженный резким звуком.

– Ах ты ж поганец усатый… – Массой неуклюжих движений он расталкивал и высвобождал себя из объятий мягкой постели.

Кот сидел на прикроватной тумбочке, нагло глазел на нового хозяина и размеренно мотылял хвостом то в одну, то в другую сторону. Фотокарточка и колокольчик были сметены прочь в первую же секунду игривого происшествия. Вязаная салфетка скомкалась и потихоньку скользила к краю.

– А ну, брысь! – Леонид Маркович поднял колокольчик и со всей силы зазвонил, направив его в сторону кошачьей морды.

Кот неодобрительно мяукнул, наигранно облизнулся и, спрыгнув с тумбы, шмыгнул за дверь.

– Хорошая штука, – похвалил Леонид Маркович, спрятал колокольчик в нагрудный карман пижамы и восторженно похлопал по нему.

Когда он спустился на кухню, то разочарованно обнаружил, что питомец успел накуролесить и здесь. В груди болезненно заныло, и в доме будто стало душно. Леонид Маркович оглядел поле боя: по полу были разбросаны растерзанные газетные листки, грязные картофелины заняли хаотичные места на деревянных половицах, огурцы и редис разлеглись по столу, будто просыпанная шахматная партия.

Укроп и петрушка были надкушены, а на розовых боках редиски виднелись следы от кошачьих клыков. Огурцы он и вовсе выел до мякоти.

Пока Леонид Маркович стоял и смотрел разинув рот, кот спокойно пристроился у дубовой ножки обеденного стола, выгнул и потянул спину, зевнул и принялся усердно точить когти.

– Убирайся! Брысь! Хвостатый негодник! Вот я тебе сейчас по мусалам!..

Леонид Маркович бросился к коту, ожесточенно звоня в колокольчик. Кот в диком испуге рванул прочь. Не вписываясь в повороты, он, точно шальной, запрыгнул на столешницу, скользя, сгребая оставленные вафельные полотенца и сбрасывая на пол стаканы для воды, которые сушились на салфетке. Пугаясь уже шума собственных проделок, кот одним прыжком достиг маленького окошечка над раковиной и сбежал во двор.

– Вот же скарлатина лохматая, – заворчал Леонид Маркович, приставляя стул поближе к раковине и забираясь на него. – Ну ничего, теперь посмотрим, кто кого!

Он с трудом дотянулся до ручки окошка и захлопнул его. По задумке, кот больше не мог пробраться в дом, а значит, проделки пушистого разбойника отныне не побеспокоят Леонида Марковича. От осознания собственной изобретательности, сулившей долгожданную победу, он вдруг позволил себе рассмеяться, и смех его вышел хриплым и немного зловещим, точно у совершившего подлость пирата, хохочущего назло проигравшему.

Леонид Маркович спустился, собрал огрызки овощей, стёкла и полотенца, щелкнул кнопку на чайнике и рухнул на стул, выдыхая утреннее напряжение.

Чайник вскипел. Леонид Маркович направился к холодильнику, достал неизменные ингредиенты для отрепетированного до мелочей неполезного завтрака из бутербродов и собирался провести остаток дня, а может и жизни, в полном умиротворении.

Когда гостей не ждешь, а точнее, не желаешь, чтобы тебя беспокоили, стук в дверь оказывается настолько пугающим и останавливающим течение времени, что ты на минуту застываешь в попытках прийти в себя и раздумываешь, пойти открывать или притвориться, что дом опустел.

– Вы в своем репертуаре, дядь Лёнь. Я уж было подумал, случилось чего.

На лице Геры приветливо расцвела дежурная улыбка. Он уверенно вносил в дом кота, а Леонид Маркович жалел, что открыл дверь и не продолжил притворяться.

– Вот, кота вашего встретил, он домой как раз просился.

– А ты, я смотрю, внимательный, – буркнул Леонид Маркович, недобро щуря один глаз и заранее представляя новую гонку за пятнистым проказником.

– Ну да, – Гера кивнул и выпустил питомца, а потом с манерной легкостью занес в дом два увесистых пакета. Наполненные продуктами кули были скреплены степлером у горловины и помечены листком с номером, начерченным простым карандашом. – Вот, ваш заказ.

Леонид Маркович проводил взглядом убегающее в комнату животное, забрал пакеты и направился с ними в кухню. Порывшись в продуктовом однообразии и изучив скупое содержимое, он достал треугольник пиццы в запаянной пластиковой упаковке и отложил в сторону.

– В следующий раз в пятницу поеду. За списком когда зайти? – Гера недоверчиво рассматривал фастфуд и наблюдал, как Леонид Маркович раскладывает богатства из сухомятки по полкам холодильника.

– Не надо заходить, я же говорил. Повторяй старый заказ и не суетись.

Закончив с распаковкой, Леонид Маркович достал из верхнего шкафчика металлическую банку из-под леденцов и вытряхнул из нее заранее отложенные деньги за продукты и услугу.

– У вас что же, нет желания горячего домашнего супа поесть или котлет, на худой конец? – задумчиво протянул Гера, сгребая деньги со стола. – Одну пиццу с бутербродами едите. Не обижайтесь, Леонид Маркович, но питаетесь вы дрянью. А газировка в вашем возрасте вообще неполезна. Вы что же, за здоровьем не следите: сосуды там, сахар, холестерин? У меня матушка вашего возраста примерно, так она в сторону еды в пластиковых пакетах и в жизни не посмотрела бы. А вы себя совсем не бережете, усердно травитесь этой химией…

– А ты что, врач? – грубо рыкнул Леонид Маркович. – Мне советы не нужны. Ем что хочу. Мне не пять лет, чтобы меня учили.

– Да вроде не пять, а рассуждаете, будто бы наоборот.

Гера старался держать ровный, спокойный тон, но понимал, что разговор не ладится: то ли хозяин дома встал не с той ноги, то ли он по жизни был неприятным типом и остальное не влияло на его постоянные вспышки резкости и недоброжелательности.

Гера махнул рукой и вышел вон.

Леонид Маркович сел завтракать чаем и треугольником грибной пиццы. По мере насыщения он думал о нескольких последних днях, прошедших в борьбе с наглым питомцем, о том, что был слишком резок с Герой. Если поразмыслить, парень делал замечания из добрых и заботливых побуждений, а Леонид Маркович будто назло себе не собирался даже воспринимать намеки о правильном рационе. В конце концов, какой в этом смысл? Каждый раз он уверял себя, что старый, одинокий и никому не нужный человек не должен тратить время на глупости вроде геркулесовой каши на завтрак и супа с фрикадельками на обед. Пытаться продлить жизнь в его случае смешно и необоснованно.

Гера был прав. Леонид Маркович, вопреки этой правде, оставался при своем мнении, и странное скребущее чувство после разговора разрасталось в груди и никак не утихало.

Леонид Маркович решил пройтись. В конце концов, уже вторую неделю он проводил в стенах деревянной крепости, не покидая даже двор. Все это время он боролся с пятнистым пакостником и его неиссякаемыми идеями забегов; лежал на тахте, вздыхая, обдумывая, что настанет день, когда найдутся силы очистить комнаты от хлама, накопленного прежними хозяевами; поедал однообразные съестные заказы и бесконечно ворчал – то запинаясь о расставленные повсюду книги, то прогоняя кота, силясь напугать его колокольчиком и преподать урок. Мысли и дела кружились по спирали то вверх, то вниз – бесконечным водоворотом, но не становились рутиной. Дом и окружающий его пышный зеленый пейзаж творили что-то мистическое со временем – его движение и ход отделялись от сознания и ощущения, перечеркивали формулы календарей и сезонов. День просто существовал, и все, что происходило или было прожито ранее, выглядело новым, забирало его полностью, без намека, что «вчера» повторилось уже сотни раз.

Прогулка после долгого уединения показалась Леониду Марковичу неприятной, сковывающей пространство до тошноты. Да, в крошечном селении не было шального потока машин, как в городе, а если кто и проезжал мимо, то какой-нибудь мальчишка на велосипеде, от которого шума и пыли было больше, чем опасности. В городе, даже среди тысяч идущих мимо людей, Леонид Маркович чувствовал себя абсолютным невидимкой: мог двигаться в любом направлении, проворачивать в голове любую закравшуюся мысль и не обращать ни на кого внимания. А здесь он чувствовал себя по-другому: будто его прозрачность обретала оттенки, чтобы привлечь внимание окружающих. Широкие дворы и их низенькие трухлявые заборчики с корявыми калитками, казалось, наблюдали за ним. Он пытался смотреть под ноги, будто его интерес провалился в облачка черноземной пыли, выбиваемой стоптанными на заднике подошвами, и делал вид, что разглядывает, выбирает дорожку поровнее и обходит кручинистые бока сельской тропки, сроду не знавшей асфальта, – но все равно чувствовал любопытные взгляды местных жителей. А потому притворялся задумчивым и невнимательным. Но это его не спасало. Обнаружив Леонида Марковича за прогулкой, сельчане спешили к калитке или, копошась в богатых пушистой зеленью грядках, разгибали спины, поднимали головы, делая вид, что просто переводят дух и отмахиваются платком от назойливой мошкары. Все они наблюдали за новым жителем, и почему-то Леониду Марковичу было от этого не по себе. Он уже не мог бесцельно идти – будто в селах и деревнях люди обязаны ходить лишь по делу, не теряя зря времени. Он не мог думать о чем-то, потому что задевающие его взгляды колкой своей немотой касались плеча, цеплялись за ворот рубахи, тянули, стыдили, мол, обернись, поприветствуй, кивни – в селе все друг друга знают, а ты идешь как чужак, ни ответа, ни привета не отвесишь, нехорошо, не по-людски это.

Леонид Маркович трижды пожалел о своей вылазке. Да и улица сегодня казалась длинной, будто нарочно шла вперед, ни разу не вильнув, протягивала пыльный хребет, точно растянувшаяся донельзя гармошка. Он думал, что если сейчас возьмет и просто повернет назад, то это будет выглядеть странно и подозрительно. Как бы не решили, что у него болезнь Альцгеймера или что-то в этом роде.

Леонид Маркович прошел еще немного и облегченно осознал: вереница домов подходит к концу. Растерянность и волнение потихоньку схлынули. Скоро он выйдет на дорогу, которая разделяет село и поле. Получается, если повернуть направо, обогнув крайний двор, и развернуться, то можно заново обойти дома в обратном порядке и очутиться дома – путь по кругу, замечательно. С левой стороны виднелись какие-то новые строения, а чуть дальше – хоровод из стареньких понурых избушек. Такая же история с тропинкой. Надо было поскорее решить, в какую сторону поворачивать. Леонид Маркович приготовился выбрать правую тропу, но, обогнув крайний дом, нос к носу столкнулся с неопрятным стариком.

Старик был босым и растрепанным. Одежда напоминала лохмотья. Нестриженые волосы торчали вздыбившимися клоками, а взгляд был потерянный и пустой. Он, будто одичавший и больной, бросился на Леонида Марковича, вскидывая руки, и попытался схватить его в объятия, трубно крича:

– Лука! Лука! Лукаша!

Его иссохшие, потрескавшиеся губы съезжались в узкую трубочку на первом слоге и раскрывались точно рыбья пасть на последнем.

– Лука! Лука!..

Леонид Маркович выставил ладони перед собой в попытке защититься, отталкивая неприятного собеседника. Ответить он не успел.

– Опять ты шалишь, дед Ибрагим. А ну-ка, домой пошли. Тебе матушка с утра такой суп из щавеля сварганила, на косточке, наваристый, вдобавок яиц покрошила, а ты шастать по селу умчался. Все неймется тебе…

Выбежавший из ниоткуда Гера схватил старика и поворотил в дом. Тот зашагал упрямыми и маленькими шажочками, точно расшалившийся ребятенок в баловстве, затряс головой и странно заулыбался, хотя взгляд его оставался неподвижным и туманным.

– Лука, Лука, – повторял он растерянно, то оборачиваясь, то поднимая взгляд на Геру. – Лукаша, Лука…

– Лука к тебе позже зайдет. Кончай, дед, идем, ну давай, давай, топай.

– А ты его видел? – Старик сопротивлялся, но Гера отчаянно тащил его под локоть, аккуратно подталкивая вперед.

– Видел, видел! Все с ним в порядке, не волнуйся, иди домой. Он позже подойдет…

– Лука…

Леонид Маркович присел на лавку у забора, чтобы перевести дух. Отгоняя мошкару и прислушиваясь к стихающим голосам, он продолжал надеяться, что Гера вернется, объяснит ему странную встречу и проводит назад. Леонид Маркович опустил голову и смотрел на белые и коричневые камешки, застрявшие в уплотнившейся почве, разглядывал муравьев, которые атаковали деревянный кровоточащий смолой край лавки, прислушивался к постепенно стихающему зову и возвратившейся сельской тишине. Но наступившее затишье уже не было прежним. Оно выворачивало душу, корило и царапалось изнутри, точно запертый в клетке собственной совести зверек. Это затишье, которое наступает, когда не знаешь, чем помочь. Не знаешь и даже не пытаешься. Отводишь глаза, как минуту назад сам Леонид Маркович, пытаясь оправдаться перед собой, что Гера, в отличие от него, знает, что предпринять, и лучше не соваться не в свое дело.

Гера вынырнул на трухлявое крыльцо через несколько минут. Он домовито поправил потускневшую штору, которая прикрывала вход в дом, повесил ранее оброненную ржавую лейку на торчащий из стены веранды крюк и зашагал прочь со двора.

– Здорово, дядь Лёнь. Вы чего тут забыли?

– Да я-а-а… – Леонид Маркович не хотел признаваться парню, что растерялся и почувствовал себя неловко, пройдясь по улице. Помедлив, с глупым видом растягивая слова, он ответил вопросом на вопрос: – Это что же, твой дедушка? – И кивнул, бросив жалостливый взгляд в сторону посеревшего деревянного дома.

Неухоженное жилище клонилось к земле, будто выдохнув тяжелую печаль и опустив плечи – точь-в-точь как его хозяин. На поручнях и боковой изгороди крыльца краска давно облезла слоями и теперь напоминала пестрые рыбьи чешуйки, которые выглядывали друг из-под друга, отражаясь на солнце искусственными синими, оранжевыми, зелеными и серыми бликами.

– Да нет, – бодро ответил Гера, – просто присматриваем по-соседски. Каждый день к нему кто-нибудь заглядывает: покормить, успокоить, спать отправить. Подстричь бы еще надо… Да все некогда мне. Летом в селе жизнь насыщенная.

Взгляд Геры затуманился. Он вскинул голову, посмотрев куда-то в синюю высь, потом далеко в сторону леса, которым заканчивались проулки, и, будто взяв разрешение у округи рассказать чужое горе, продолжил:

– Дед Ибрагим давно один живет. В последнее время совсем плох стал. Раньше хоть меня узнавал, а теперь, видите, скоро и я для него Лукой стану.

– А кто это – Лука? – перебил Леонид Маркович, поддавшись любопытству.

– Лука? – Гера скривился, будто борясь с зубной болью. – Не знаю я. Может, сын его был. Раньше мы как-то и не знались с ними. Они с бабкой Верой жили себе вдвоем, будто на отшибе, в своем последнем домике. Тихо-мирно, не помню, чтобы за ворота лишний раз выходили. А потом она умерла, и с ним это случилось. Видимо, умом тронулся от горя. Или с памятью что-то стало.

– А родственников у него нет? Может, в городе кто живет? Тот самый Лука, например?

– Да откуда ж мне знать. Не приезжает к нему никто. Ладно, дядь Лёнь, пойдемте, провожу вас. Чего комаров кормить. Вы куда ходили-то? Познакомились уже с кем?

– Нет, никого не встретил, – соврал Леонид Маркович, послушно поднимаясь на ноги и следуя за Герой. Он с облегчением понял, что обратный его путь в глазах окружающих наполнится смыслом и не станет походить на бесцельное блуждание поглупевшего от старости бедняги.

Гера искоса взглянул на Леонида Марковича, сдерживая усмешку, потому что понимал, что капризный дедушка брешет и вранье его выглядит до того забавным, будто не взрослый человек упирается, а ребенок оправдывается, фальшивит в каждой своей интонации и движении, но не сдается.

– Привет, баб Нин, – Гера кивнул старушке, сидевшей на лавке у ворот красивой расписной избы, похожей на сказочный пряничный домик. – Это вот дядя Лёня – новый сосед наш, в доме Руфины Григорьевны теперь живет.

Леонид Маркович почувствовал жар в груди от волнения, ведь он уже проходил мимо женщины, сидящей мирно и задумчиво, то ли наблюдающей за улицей, то ли предающейся воспоминаниям. Голова ее была покрыта ситцевым идеально выглаженным белым платочком с голубыми васильками. Тонкое цветастое платье напоминало сорочку, обвязанную по вороту белыми ирисовыми нитками. В руках она держала лист лопуха, которым манерно отгоняла надоедливую мошкару.

– Здравствуй, Феденька. – Старушка расплылась в душевной улыбке. – И вам здравствуйте.

– Доброго дня, – Леонид Маркович кивнул ей и растерянно улыбнулся.

– Ой, да что же я сижу, – она подскочила, вскинув руки. – Ты подожди меня, Феденька, и вы. Я сейчас…

Старушка побежала во двор, а Гера не успел ничего ответить. Через секунду она уже стояла перед ними с трехлитровой банкой молока, обвязанной по горлышку марлей. Леонид Маркович, который все еще разглядывал ее скромный, но опрятный и уютный дворик, подумал, что такие же банки висят у нее во дворе на тонких штакетинах заборчика. Сияющие, чистейшие, отражающие солнце и готовые наполниться до краев теплым парным молоком.

– Вот, возьмите. Свое, домашнее, – она протянула банку.

– Да ну что вы, – Леонид Маркович пытался возразить, но она не приняла отказа.

В соседнем дворе история повторилась, но с большей открытостью и теплотой. Старушка в платке из узоров, напоминающих гжельскую роспись, вышла познакомиться. Она заторопилась предложить горячие домашние рогалики с начинкой из малины, завернув гостинцы в грубое льняное полотенце. Пес во дворе забеспокоился, зарычал, скандально залаял, рванулся на цепи, но, стоило хозяйке прикрикнуть и махнуть в его сторону рукой, он замолк и, как прежде, улегся на прохладную дорожку из красных кирпичиков, утопленных в землю. Больше пес не подал ни звука, будто так и положено, чужаков и опасностей нет. А Кузьма Ильич и вовсе как раз собирался обедать и уже накрыл дубовый стол во дворе под яблоней, стульями к которому служили обтесанные полуметровые пни. Себе на веселье и лекарство от скуки, а гостям на радость, заманил он трапезничать и Геру, и Леонида Марковича. Вареный картофель в мундирах, укроп и зеленый лук с крупной солью, которая хрустела на зубах не хуже речного песка, маринованные опята и, конечно, колбаса собственного приготовления.

Разговаривали недолго. Кузьма Ильич рассказывал, что его печеночная с салом и луком – лучшая колбаса на свете и что рецепты в его семье хранятся и передаются годами, а за ливерной и сосисками из свиной шеи к нему, бывает, из города едут. Колбаса и правда была вкусной, навязчиво пахла пряностями и распадалась во рту на приятные послевкусия духмяного сала и тонкой, еле уловимой и неразгаданной кислинки.

Леонид Маркович ничего толком не поведал о себе: хозяин был любитель поговорить и в его сольной беседе не находилось места для историй гостей. Да оно и к лучшему, подумал Леонид Маркович, не желавший открывать душу, какой бы теплотой ни одаривала его новая компания.