Текст книги "Книжный дом на Амуре"

Автор книги: Мария Аксенова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

– Про колбасу – это я балуюсь, для себя все больше, – расчувствовавшись в душевном диалоге, продолжал Кузьма Ильич, потирая кулаком густые усы. – А как каменный погреб для созревания сыра дострою, вот тогда и развернусь! Глядишь, из города народ подтянется. Оживет село. Поднимется. Дело же я говорю, Федюнь? Дело!

– Конечно дело, – подхватил Гера. – Надо, надо, Кузьма Ильич, и сыроварню, и колбасную лавку, все надо. Когда все будет, всяко не пропадем. Народ поддержит. А ему, народу-то, много ли нужно? Хлеба и зрелищ, как говорится!

– И сыра с колбасой, – хитро усмехнувшись, добавил Кузьма.

– Ой, да не слушайте вы его. У нас ни школы, ни детского сада нет, кто к нам поедет? – с теплой ухмылкой бросила супруга Кузьмы Ильича, отмахнулась и продолжила с аппетитом уплетать дудчатый лук, закусывая сочную зелень ржаным мякишем.

– Итить-колотить, Алевтина! Куды ты поперек батьки в пекло лезешь! – Кузьма Ильич стукнул по столу кулаком, выругав жену, но шутливо, с теплотой в голосе, так, что и незнакомому стало бы смешно от их разборок, не более. – Как не поедут? Конечно поедут. Как моих сыров на рынке испробуют, так потом от городских тут отбою не будет.

– А это хорошая идея, Кузьма Ильич, село возродить, – Гера воодушевился, будто и сам мог предложить что-то в помощь. – Нам бы тут побольше смельчаков с толковой головой…

– Фантазеры вы, Феденька, – Алевтина вздохнула. – Вокруг-то посмотрите: старики свой век доживают, молодежь мало-помалу в город перебирается. Осталось-то меньше полста человек: год-другой, а там, глядишь, и сгинет Сагибово, сровняется с землей. А если еще и Амур снова в половодье войдет, то и ни былинки не останется.

– А что, вас тут подтапливает? – Леонид Маркович взволнованно посмотрел на беседующих, не понимая, как им только кусок в горло лезет, когда такие новости всплывают.

– Бывает, бывает, – важно затянул Кузьма Ильич, наполняя рот картофелем, и, откусив ломоть хлеба, продолжил уже с набитым ртом: – Ну вам-то бояться нечего. Ваш дом далековато стоит, да и на холме, к тому же строили по-новому, с высоким основанием на фундаменте.

– Так что живите спокойно, дядь Лёнь, наслаждайтесь, – подытожил Гера, поднимая кружку с квасом.

Посиделки их продлились еще немного, пока всю компанию не разморило на солнце, а хозяйка Алевтина не придремала прямо за столом, опершись о локоть.

С полными руками гостинцев Гера и Леонид Маркович миновали еще несколько домов. У последнего дворика, за которым начинались пушистые колючие кусты шиповника, Гера будто специально сбавил шаг. Леонид Маркович покосился на него и, уловив взволнованный взгляд, понял, что Гера украдкой осматривает двор, мимо которого они шли.

Домик был значительно меньше остальных в Сагибово и смотрел на главную улицу маленьким окошком с резными наличниками, выкрашенными в белый. Широкая веранда и крыльцо, в отличие от других домов, протянулись справа, упираясь в скромный палисадник смородины. Там, между последней ступенькой и поднятыми к солнцу фигурными с зубчатыми краями листьями, прикрывающими спеющие ягоды, в тени и дворовой тесноте пряталась тонкая тропинка. С одного края она уводила к задней части двора, где ютились низенькая баня и туалет; огибала дом, заставляя любоваться бесчисленными цветущими и плодоносящими деревьями, главными из которых здесь были яблони ранних сортов: грушовка, антоновка, белый налив и бессемянка; а закончив путешествие по кудрявому цветущему и спеющему саду, разливающему по округе медовый аромат, тропинка обрывалась у калитки с новеньким почтовым ящиком.

Когда из плена сочной яблоневой листвы вышла девушка, Гера старательно выпрямил спину, мышцы на его мощной шее напряглись, он остановился, указывая рукой Леониду Марковичу на цветущий дворик и пытаясь что-то сказать, но поперхнулся слюной.

– Федя, здравствуй. И вам здравствуйте. Верно, это вы к нам в Сагибово переехали?

Девушка, тонкая и хрупкая, выбежала за двор, будто один из яблоневых цветков, бережно схваченных ветром и унесенных прочь из дома, опустился на тропу рядом с ними.

Леонид Маркович поклонился.

– Привет, кхм, Ален. А мы тут… Я Леонида Марковича знакомил со всеми, получается, – запинаясь и покашливая, растерянно ответил Гера.

– Ну ясно. А я на почту иду. У бабушки голова разболелась, с давлением опять измучилась. Иду за нее пенсию получить. – Она подняла солнечно-янтарные глаза на Леонида Марковича, и он подумал, что таких светло-карих на своем веку не встречал. – А вы заходите к нам за яблоками. К концу месяца уже первые скороспелки красные будут. Но мы с бабушкой и с этих компотом балуемся – пока кисленькие, самое то в жару.

– Спасибо, Алена. Обязательно, обязательно зайду, – не ожидая от себя такой мягкости, ответил Леонид Маркович.

Аленка умчалась. Леонид Маркович и Гера еще недолго смотрели ей вслед, а потом побрели дальше. Оба поникли, будто от разговора с подобной лучистой атмосферой не приобрели тепло, а потеряли себя. И хотя Леонид Маркович быстро вернулся в чувства, перебив тошнотворную круговерть мыслей прежним убеждением: ему до встречи с Аленкой нечего было терять, а после и подавно, – Геру вырвать из зачарованного плена и оживить было сложно.

– Какая милая и добрая девушка, – заметил Леонид Маркович, первым нарушив молчание.

– Угу, – отозвался Гера, опустивший плечи и уставившийся себе под ноги.

– Так ты что же, влюблен в нее? – без стеснения спросил Леонид Маркович, покосившись на Геру.

– Дядь Лёнь, ну разве можно такие вопросы прямо в лоб! – возмутился Гера, прыснув.

– А чего мне вокруг да около ходить. Время тратить на намеки. Мне уже шестьдесят девять лет. Каждая минута дорога.

– Ну-у, шестьдесят девять – это еще не возраст, – протянул Гера, махнув локтем и чуть не выронив банку с молоком. – Вон деду Ибрагиму восемьдесят пять прошлым летом справили, а бабке Инге из двадцать второго дома – соседке дядьки Кузьмы – девяносто два уже. У нас в деревне все долгожители. На свежем воздухе жизнь медленнее и длиннее, оказывается. Сельская жизнь закаляет и дух, и тело.

– А ты и местный волонтер, и философ, значит? – мрачно заметил Леонид Маркович, когда они уже вошли во двор его дома.

– Ну почему сразу волонтер?..

Гера оглядел двор, в который раз печально заметив, что с приездом Леонида Марковича тут ничего не изменилось: усохшие вьюнки так же безжизненно свисали с колонн и беседок, травяные заросли стали гуще и плотнее, беспорядочно валявшийся инвентарь выглядывал из кустов, а сам дом печально смотрел на мир потухшими, запачканными окнами.

– Нянчишься со всеми, бегаешь, суетишься. Разве не волонтер?

– Да какой из меня волонтер. Так, по доброте душевной помогаю немного, если по силам. В конце осени на учебу уеду – заочник я. Глядишь, пока меня не будет, и матушке моей люди подсобят в случае чего.

– А продукты как же? – Леонид Маркович замер с ключом в руке.

– Ну я же не навсегда уеду. Да и осенью урожай у всех, разносолы, овощи, фрукты, ягоды. Все есть.

Леонид Маркович подумал, что вполне мог бы и пропасть, потому что никакими посадками не занимался, но, оглядев гостинцы, подбодрил себя: если здесь ему и суждено погибнуть, то точно не от голода.

Когда он открыл входную дверь, заспанный Франческо неторопливо точил когти об косяк дубовой арки, превращая ее сияющее лакированное тело в негодное рыхлое и исполосованное полотно. Увидев их, кот задиристо мяукнул и помчался прочь в темноту зала с книжными шкафами.

Леонид Маркович подумал прикрикнуть на него, схватить колокольчик с маленького столика и наказать сердитым звоном, но остановился, почувствовав, что устал и игры в кошки-мышки будут лишними. Они разложили угощения на столе, Леонид Маркович включил чайник, чувствуя, что атмосфера дома забрала последние его силы, и без того иссякшие после долгой прогулки. В бесконечном уюте просторных комнат, хоть и захламленных сейчас беспорядочными стопками книг, таились спокойствие, сон и лень. Но чай и добрая беседа могли восстановить силы.

– Присаживайся, – скомандовал Леонид Маркович, доставая кружки.

Гера поколебался, провел рукой по своим коротко стриженным волосам от челки к затылку и присел не сразу.

– Я с этими гостинцами чувствую себя пятилетним внуком, вернувшимся от бабушки, – улыбаясь, по-доброму пошутил Леонид Маркович. – В городе соседи неприветливые. Зимой снега не допросишься. Да и вообще, некоторых как звать-то не знаешь.

– Так вы новую жизнь начали, чего старое поминать, – с упреком заметил Гера.

– А обед на свежем воздухе – красота же, а не жизнь, – будто не замечая отстраненности гостя, добавил Леонид Маркович, разливая по кружкам чай и ставя на стол все съестное, которое могло составить приятную компанию ароматному мятному чаю. – Каждый день бы так обедал – в тени яблони, под песни синицы.

– Бог в помощь, дядь Лёнь. У вас все для этого имеется.

– Ты, наверное, ее с почты встретить хотел?

Леонид Маркович присел напротив, понимающе посмотрел на него и отхлебнул слабозаваренный мятно-липовый отвар.

– Кого ее? – Гера с плохой театральностью изобразил непонимание.

– Ну Аленку твою.

– Ничего она не моя. С чего вы взяли, – буркнул Гера, отодвинув кружку и скрестив руки на груди. – У нее парень в городе имеется. Она в городе на акушерку учится, в Сагибово теперь только на лето приезжает. Вот хожу который год, любуюсь да вздыхаю, как дурак. А сказать ничего не могу. Потом еще весь год жду, чтобы лето снова наступило. Вот же дурень, надо было сразу ей тогда на фасолевом поле все рассказать…

– На каком поле?

– Да приметил я ее, когда мы классами на школьном огороде фасоль собирали – практику отрабатывали. Она мне еще тогда подорожник приложила – я на кочке споткнулся и ладонь об острый камень в кровь разодрал. – Гера потер старый шрам и с упреком добавил: – Сразу надо было признаваться, а не вокруг да около ходить, пока ее городской не захомутал.

– А ты откуда про парня-то знаешь? Это она тебе сказала?

– Нет, не она. Парень ее. Встретились мы как-то с ним у ее ворот – было дело. Приезжает он сюда – редко, но метко. Сказал мне тогда, чтоб я к ней не совался.

Гера отломил подсохший хлеб и положил на него пару кругляшей колбасы. Леонид Маркович задумчиво посмотрел на него и заметил:

– Ну, выглядит она окрыленной. Так выпорхнула, будто радостное что-то приключилось. Значит, счастлива. Мой тебе совет: найди в себе силы – не мешай ей. Надо уметь отпускать, если правда любишь.

– Много вы понимаете, – с горькой усмешкой ответил Гера. – Вы вон женаты были, значит, счастье свое другому не уступили, а мне советуете. Знаю я эти житейские мудрости: будто со стороны виднее. Вы-то сами были на моей стороне? Нет?.. Тогда кому нужны такие советы?

Гера подскочил и направился к выходу.

– Да погоди, сядь, – вдогонку крикнул ему Леонид Маркович, вскакивая следом.

Гера развернулся в дверях, бросая на него разъяренный взгляд.

– Да чего «сядь», чего «сядь»-то, дядь Лёнь? Вы вот просто поддержать разговор хотите, настроение у вас побеседовать, а мне тошно на душе. Ай! – Гера с отчаянием махнул рукой. – Вам не понять.

Он быстрым шагом миновал ступени крыльца и направился прочь. Леонид Маркович немного постоял, глядя ему вслед и проглатывая горечь накативших воспоминаний и свежезаваренного чая. Еще мгновение он ждал, что Гера одумается и вернется, что обида оставит его, но никто не пришел. Леонид Маркович закрыл дверь и вернулся на кухню.

– Ах ты ж поганец! – гневно закричал он, увидев, что Франческо сдернул марлю с банки и, просунув внутрь лохматую голову, нагло лакает молоко.

Леонид Маркович схватил колокольчик и, неся в ладони его дрожащий резкий звон, побежал к пушистому вору. Кот в испуге заметался, заторопился и опрокинул банку, которая с грохотом полетела на пол. Молоко окатило пол, медленно растекаясь белой тягучей лужей, захватывая ножки стульев и стола. Кота как ветром сдуло, а Леонид Маркович, вздохнув, принялся искать в нижних шкафчиках тряпку или старое полотенце и наводить порядок. Пока он возился, собирая стекла, кот все же вынырнул из-за тахты и, по-шпионски пригибаясь, подобрался к краю белой лужи и спешно начал лакать молоко.

Закончив уборку, Леонид Маркович все же допил уже остывший чай, немного перекусил и отправился в спальню. Он долго вглядывался в окно, наблюдая, как танцует потревоженное ветром море ковыля. Вспоминал слова Геры, брошенные от обиды или в порыве собственных терзаний: «Вам не понять…» Леонид Маркович хотел бы, чтобы эти слова были правдой, но правда была в том, что в его душе накопилось слишком много пережитых горестей.

Ковыль вдалеке раскачивался, убаюкивал, успокаивал, шептал. И Леонид Маркович, будто околдованный, отправился навстречу тихому месту, захватив со стола пару неспелых яблочек.

Весь путь к заветной степи и время, которое Леонид Маркович находился в плену волнующихся колосьев, он вспоминал прекрасные и печальные моменты молодости. Затуманенному взгляду его, унесенному прошлым, уже не чудились привольные живые пейзажи. Ноги увереннее шагали, будто несли его не по мягкой, уставшей от солнечных ожогов траве, а по зеркальной плитке сверкающего зала с высокими потолками и бесконечными цветочными арками. Воспоминания дробились и кусались эхом в многолюдном проулке…

Он с искренней радостью посмотрел вслед светящейся любовью и радостью паре, медленно плывущей на широкое каменное крыльцо. Толпа гостей посыпала молодых лепестками роз и что есть сил кричала: «Горько! Горько!» Он проводил взглядом невесту в дорогом белом платье с бесчисленными кружевными подъюбниками и жениха в идеально-белом. Крепче сжал руку своей будущей супруги, ощущая, как набирает скорость сердечный ритм.

– Ну что, идем? – спросила она, с нежностью заглядывая ему в глаза.

– Идем, – уверенно ответил он, расплываясь в счастливой улыбке.

Они расписались скромно, без изысков и ресторанных балов. Его мать и бабушка давно покинули этот мир, ее родители жили далеко и не смогли приехать, а может, и не хотели. Больше гостей не звали. После официальной части церемонии выбежали из ЗАГСа и, словно выпорхнувшие птицы, полетели навстречу большой жизни. Долго гуляли по набережной, сделали тонну фотокарточек в будке у кафе, ели мороженое, пили шампанское из пластиковых стаканчиков, в обнимку лежали на траве, наблюдая за звездами, танцевали и долго целовались под луной.

Он думал, что это лучшее, что могло произойти в жизни. Что его жизнь известна ему, и он никогда не упустит свое счастье, будет трепетно и жадно оберегать от посторонних помыслов и решений. Никогда ни на кого не променяет, не позволит подступиться и никому не отдаст.

Но как узнать, какой твой следующий шаг будет определенно твоим решением, а не прописанным в сценарии судьбы? Его мирок существовал вокруг нее и их скромной, уютно обставленной квартирки. Однако новый виток превращал счастье в топливо для разочарований и боли.

Они безнадежно пытались, ходили по врачам, ездили к святым мощам, загадывали желания, пили лекарства, травы, опускали руки, держались за руки, отчаивались и настраивались на новые попытки, но их мир по-прежнему оставался пуст…

Он вспомнил, как крепко обнял ее, когда она плакала после очередного похода к врачу.

Она высвободилась на мгновение из объятий, вспухшими от слез глазами заглянула в его лицо и сказала:

– Я мечтаю о ребенке больше, чем все эти доктора могут себе представить.

– Я знаю, я тоже. – Он попытался снова обнять ее.

– Почему? Почему так несправедлива жизнь? Мы ведь любим друг друга. Что еще нужно Богу, который вершит наши судьбы? Должен быть ответ, решение, лекарство – обязательно должно быть лекарство.

Он стиснул зубы и, отстраненно посмотрев в сторону, ответил, проглатывая каждое слово, точно все они были твердыми, густыми комками:

– Наверное, это неправильно… И я должен отпустить тебя…

Она не согласилась. Волновалась, трепетала, билась в его руках, точно птица, которая не может найти выход из стеклянной западни. Хватала его за руки, говорила, что они еще поборются. Верила.

Он тоже верил. Пока однажды ночью не проснулся в пустой постели…

Она сидела на кухне, даже не включив свет, и так горько плакала. Горько, но беззвучно. Она не хотела, чтобы он узнал об этом. И он понял, что только одним ее горем нарушил тысячу обещаний, данных когда-то своей матери: он не должен причинять людям зло, должен верить в добро и нести добро, если это в его силах.

На следующее утро он помог ей собрать вещи, проводил на вокзал, но прихода поезда вместе с ней уже не дожидался.

Семь лет без нее тянулись мрачным, абсолютно несчастливым числом. Сколько раз он останавливал себя, чтобы не набрать номер ее родителей и не позвонить. Сколько раз слышал отчаянный звон телефона, но не поднимал трубку. Крепко сжимал пальцы в кулак, но верил: так будет лучше – не для него, так будет лучше для нее. И это доброе, светлое решение.

Он не смел больше тревожить ее. Верил, что у нее все сложилось хорошо. Определенно знал, что так и должно было случиться с ней.

Однажды, волей судьбы, он отправился в командировку в ее родной город. Нашел двор, где она провела детство, двор, куда они приезжали за благословением к ее матери и отцу, двор, где она, вероятно, еще могла жить.

Он долго стоял у соседнего подъезда, осматривая улицу, дорожки и детскую площадку. Ничего здесь не изменилось, лишь посерело и выцвело.

Наблюдал за еле-еле плетущимися стариками, за парами, беззаботно прогуливающимися в сторону парка, за детьми, гоняющими мяч на детской площадке. Ветер дул ровно и мягко, время замедлялось, небо звенело и искрилось, пока он не услышал знакомый смех. Его сердце будто раскололось, и все вокруг снова обрело и потеряло смысл, точно в тот день, когда врачи поставили свой диагноз. В одно мгновение он испытал счастье и разочарование, будто грел надежды, которые собственноручно отпустил семь лет назад.

Она шла под руку с мужчиной – вероятно и очевидно, с новым супругом – и нежно поглаживала свой слегка округлившийся животик, а ее муж катил в прогулочной коляске милую девчушку примерно двух или трех лет.

В тот момент она была самой счастливой на этой улице, в этом городе и на всей земле. И он понимал, что сделал все правильно, но не мог унять странное царапающее внутри, что нашептывало об упущенном и потерянном.

Леонид Маркович почти добрел до озера, но остановился. Он крепко сжал пальцами глаза, а когда отпустил их, вдохнул глубже. Он подумал, что это место каким-то неведомым образом лечит его душу и забирает горькие воспоминания – заставляет делиться болью.

«Хорошо бы и этот камень оставить тут», – подумал он, мысленно вытащил из нагрудного кармана серый в крапинку булыжник и бросил далеко в пучину разбушевавшихся травяных волн. Ему на мгновение полегчало, но, чуть придя в себя, он понял, что в кармане и правда что-то лежит. Это оказались яблоки, которые он взял, чтобы съесть по пути в поле.

– Кислющие, – поморщился Леонид Маркович, надкусив зеленый бок. – И чего Гера их нахваливал?

По пути к дому Леонид Маркович думал, что если бы мог что-то исправить в своей жизни прямо сейчас, то, наверное, освободил бы дом от хлама, который оставила прежняя хозяйка, и продолжил бы свое существование в полном одиночестве. Да, от расставленных, разложенных и брошенных повсюду книг нужно решительно избавиться, так же как от пыли на полках. Ах да, еще этот кот, будь он неладен. Но коту уж точно надоест в скором времени такое недоброжелательное соседство, и он сбежит восвояси, вернется в город. А если нет, то, как обещался Гера, хозяйка сама приедет за питомцем, когда в степи отцветет ковыль.

Глава 5

Звонкий птичий гвалт состязался с ритмичным стрекотом кузнечиков и размеренным жужжанием пчел. Воздух, жадно впитывающий солнечный жар, приправленный ароматами разнотравья, летних цветов и медоносных кустарников, становился объемнее и тяжелее.

Леонид Маркович приоткрыл глаза. Щурясь от ярких лучей, скользящих по простыне и игриво запрыгивающих на ресницы и щеки, он решил, что настолько поющее и согревающее душу утро, несомненно, станет добрым началом дня. Леонид Маркович зевнул, сдернул тонкое одеяло и свесил ноги на пол.

– Проклятый кот! – гневно завопил он, ощутив, что его правая нога коснулась мягкого, пушистого и еще теплого тельца.

Леонид Маркович не раздумывая схватил колокольчик и начал звенеть им что было силы. Чертыхаясь до хрипа в голосе, он ругал бестолковое животное за его выходки. Кот, сидевший напротив кровати, таращась на хозяина, вероятно, ожидал похвалы, но, не получив ее, мяукнул и степенно направился за дверь.

– Вот же напасть! – В который раз сердясь на проделки пушистого, Леонид Маркович достал носовой платок из шкафчика и, аккуратно обернув в него мышиное тельце, понес вниз. Он прямо в пижаме выбежал во двор и швырнул сверток в траву за забор. Платок вспорхнул, развернулся, замер в воздухе, точно вовремя раскрывшийся парашют, и повис на ветке шиповника, обозначая место падения котовьего дара.

Леонид Маркович не сразу осознал, что выбежал без обуви. Когда вернулся на крыльцо, остановился и замер: босые ноги чувствовали прогретый солнцем каменный островок, и тепло это поднималось по всему телу, будто напитывая его. Точно у дома и хозяина была особенная связь и вместе они становились одним целым, несомненно поддерживая жизнь друг друга.

Как еще один важный для душевного исцеления элемент, кот тут же прильнул к ногам хозяина и начал ластиться, замурлыкал.

– Уж помилуй, избавь меня от своих подарков. – Леонид Маркович с укором погрозил коту пальцем, переступил через него и отправился выполнять утренние процедуры.

Когда быстрый завтрак из бутербродов и чая был съеден, он, ни минуты не раздумывая, принялся исполнять задуманное накануне: освобождать пространство дома от хлама.

Леонид Маркович встал посреди зала, оглядывая стены, окна, шкафы и мебель – каждый уголок первого этажа. Мрачные картины в резных золоченых рамах было решено выбросить сразу после того, как он избавится от книжных нагромождений. Да, пышнофигуристые дамы в чепцах с рюшами и нарядных платьях выглядели изумительно, но их томные взгляды, кукольные повороты или наклоны изящных головок и тонких рук с обнаженными запястьями наводили тоску. При этом у каждой в руке, на пышном подъюбнике или рядом, на скамье, покрытой тенью цветущей сирени, лежал будто нарочно потрепанный томик, испытывающий терпение и обещающий, что печали развеются, сомнения сгинут, а тайны вскроются, стоит лишь перелистнуть страницу.

Страницами, впрочем, этот дом был забит до высоких деревянных сводов потолка. Книги в разных обложках и переплетах выглядывали из бережных укрытий, темных уголков и насиженных мест. Манили, зазывали, перешептывались и нашептывали, ожидая участи или участия, которое только они могли оказать сердцу, что осмелилось бы прочесть их истории, пройти по тропам горестей и радостей, уготованных героям и хранящих светлую мораль для читателя. Тома в тонких мягких обложках, страшась своей хрупкости, прятались и стыдливо наблюдали за тенью хозяина из нижних застекленных шкафчиков. Другие, в твердых переплетах – блестящих лакированных или матовых и потертых, – ощутимо зачитанные до самого нутра, горделиво выпирали со средних, хорошо освещаемых широких полок. У иных, поверх основной скромной однотонной обложки, крепилась вторая – яркая иллюстрированная раскладка. Леонид Маркович проводил рукой по бумажной поверхности, переставлял, рассматривал, изучал. По внешнему виду, цвету и запаху страниц, по загнутым уголкам или оставленной на середине закладке, по рассохшемуся и отходящему от основного блока или крепко склеенному и еще хрустящему переплету, по сбитым уголкам и заломам на картонном теле или по тому, как идеально скользит и отражается свет на прекрасной покрытой лаком поверхности, можно было многое понять, узнать, представить, ощутить. Точно сама судьба коснулась бумажного создания, изданного неживым, но хранящим внутри жизнь, и теперь, от прикосновения, кто-то другой мог прочесть книгу не только изнутри, но и снаружи.

Леонид Маркович приоткрыл окно. Свежий воздух наполнил комнаты. Привкус цветущего и спеющего сада смешался со странными ароматами дома, и он понял, что этот тяжелый, сырой и пыльный запах исходил от полок. Видимо, прежняя хозяйка не блюла должный уход за книжными коллекциями, и книги начали гибнуть, увядать, точно те самые вьюнки и дикий виноград во дворе.

Но и сам Леонид Маркович не имел никаких сил, да и не горел желанием заниматься чьей-то домашней библиотекой, вышедшей в росте из-под контроля. Ему хотелось выбросить ненужное вон, навести наконец легкий порядок – слишком усердствовать он не собирался, но протереть пыль и подмести не помешало бы.

Сначала он решил найти место, куда книги можно было бы просто перенести. Хранят же люди ненужные и годами не используемые вещи в подвалах, гаражах, где-нибудь на дальних неосвещаемых и недоступных полках. Окончательно избавиться жаль, а так вроде бы ты еще владеешь предметом, хотя он тебя больше не беспокоит и не вторгается в поле твоего уюта. Он вспомнил, что во дворе есть приличные деревянные пристройки. Это показалось ему отличной идеей – ровно до того момента, пока Леонид Маркович не открыл тяжелые деревянные ворота. Ворвавшийся в немую обитель солнечный луч с жалостью обнял и укрыл ровные ряды книжных шкафов, переполненные и отчаянно просящие своим видом избавить их от одиночества и бесполезности.

– В этом доме жила династия чокнутых книголюбов. Тьфу ты, книжное проклятие какое-то! Куда ни плюнь, обязательно наткнешься на Достоевского, Булгакова, Куприна или Чехова… А, и еще Кафка с Гюго по углам распиханы.

Леонид Маркович еще мгновение постоял, удрученно осматривая амбарное книгохозяйство, перелистывая эту идею, а потом захлопнул ворота и вернулся в дом.

Вынуть книги из комнат его жилища оказалось не так-то просто. А надо ли было их вынимать? Хозяйское сердце не полнилось уверенностью в своем решении до конца, где-то в темной глубине беспокоила ноющая боль. Сердце человеческое чуяло, но не могло подсказать загрубевшей душе, что книги на своем месте – и по-своему они тоже сердце и сосуды, оживляющие и напитывающие смыслом органы дома.

Носить по одной долго и мучительно, стопками – тяжело для его вечно ноющих суставов, а вот если уложить книжные кучки на пледы и завязать в тюки, то можно будет вытащить их на улицу волоком. Позже он решит, что с ними делать.

Леонид Маркович нашел несколько флисовых пледов и хорошо тянущихся покрывал из кулирки, захватил ажурное одеяло, что лежало на тахте и вязкой больше напоминало шаль, и даже сорвал лоскутный коврик из-под кухонного стола. На удивление, под ним пряталась дверца с тяжелым металлическим кольцом, наполовину утопающим в округлом углублении, – так вот что это был за бугорок. Леонид Маркович сдвинул стол и стулья и присел на пол, чтобы открыть неизвестный ход. Тугая дверца поддалась не сразу. Тонкая деревянная лестница вела в непроглядную темень. Он спустился до середины и заметил свисающий выключатель. Леонид Маркович щелкнул кнопку – лампочка еще была жизнеспособна. Он огляделся и понял, что в его доме имеется приличный погреб.

– Ну хоть здесь нет книг, – буркнул он, оглядывая ряды с осиротевшими заготовками.

В пыльных банках красовались маринованные огурцы, помидоры, грузди и опята, кабачковая икра, лечо и всевозможные компоты. Леонид Маркович прихватил небольшую заготовку с солеными грибами, намечая, что в следующий раз возьмет красно-коричневые помидорки с красивым зонтиком укропа и крошечным патиссоном внутри.

Первый книжный куль он собрал из тех стопок, что хаотично разбрелись по кухне и маленькой прихожей. Все это отняло у Леонида Марковича неимоверное количество сил и энергии, и, вытаскивая ношу на крыльцо, он решил, что на сегодня работы достаточно.

– Здоров, дядь Лёнь. Вы чего там, дом от трупов очищаете?

Гера с приветливой улыбкой наблюдал за барахтающимся Леонидом Марковичем, стоя у калитки. У его ног, фырча и по-кошачьи порыкивая, сидел Франческо, который что-то с аппетитом уплетал.

– Помог бы лучше, – покосился на него Леонид Маркович и, заметив кота, добавил: – Чего это он там? Опять мышь поймал?

– Да какая мышь, – усмехнулся Гера. – Я поесть ему принес. Вы-то, гляжу, не больно его жалуете.

– И давно ты его подкармливаешь?

Леонид Маркович возмутился, но быстро успокоился, вспомнив проказы кота с продуктами.

– Да так, бывает, – Гера пожал плечами и, радуясь, что их прежняя ссора сама собой сошла на нет, поспешил к Леониду Марковичу. – А что в тюке?

– Книги.

– Книги?!

– Да, книги. Чего по сто раз спрашивать-то?

– И куда вы их?

Гера, готовый помочь, остановился, оглядывая выпирающие бока пледа.

– На помойку хочу отнести. Не нравятся они мне – места много крадут. Пылью весь дом провоняли. Да и вообще тоскливо мне от них.

– А, ну если тоскливо, – кивнул Гера задумчиво и, помолчав, оживленно добавил: – Так у нас же библиотека в Сагибово есть! В Доме культуры! Давайте ваши книги туда сдадим. Чего добру зря пропадать. Там вам еще и спасибо скажут за такие богатства.

Леонид Маркович остановился, выпустил из рук скрученный край пледа, потер уставшую поясницу и угрюмо посмотрел на Геру.

– Чего раньше-то не сказал? Ладно, потащили обратно в дом.

Гера хмыкнул и принялся помогать.

Они сдвинули куль ближе к шкафам с книжными полками, толкнув потертые сосновые бока широких этажерок. Фарфоровые и бронзовые сувениры, пылящиеся у корешков книг, неодобрительно закачались, заволновались, заерзали. Лепестки пластикового цветка задрожали на стеблях-пружинках. Крошечный винтажный клоун с фарфоровым личиком захохотал звонким булькающим бубенцом, спрятанным в его ватном туловище. Этот смех больше напоминал икоту, но, разрезая тишину, так и рисовал смелую картину оваций, ведь каждая мелочь, деталь, безделица и сувенир ликовали: книги возвращаются на место, а это значит, у них с хозяином еще будет возможность порядочно познакомиться и ужиться.

– Я вообще-то вам шарлотку принес. – Гера отряхнул ладони и достал из сумки еще теплый кусок яблочного пирога, завернутый в шелестящие газетные листы. – Аленкина бабушка передала.

– А-а-а, – Леонид Маркович глянул на него недоверчиво и сердито. – Ну пойдем, что ли, чаю попьем.

Гера замялся, чувствуя неловкость от последнего их разговора, но старался не подавать виду.

– А чего ты все к ней наведываешься, если у нее жених есть? – Леонид Маркович пытался замаскировать жалость наигранным интересом или поучительным упреком.

– Да не могу я отступиться. Мимо дома ее пройти спокойно не могу. Не получается. Аж тянет всего зайти. Вот даже и дела нет, а глупость какая-нибудь приходит на ум, лишь бы повод сочинить, чтобы с ней повидаться, голос ее услышать, ямочками на щеках полюбоваться. Понимаете? Вот что мне делать?