Текст книги "Коллекционеры душ (СИ)"
Автор книги: Мария Борисова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)
Глава 5
– Вы очень рисковали, – заметил Сатар, разглядывая мешочек с неизвестным порошком. – Но благодарю за добытую информацию.
– Вообще-то её чуть не убили из-за этой ерунды. – Дольн был очень сердит. Причём почему-то на Сатара, а не на меня, хотя тот и не просил меня соваться на «Гром».
– Ну так не убили же, – беспечно отозвалась я и, поставив локти на борт, принялась смотреть на воду. – У меня очень хорошая реакция.
Не знаю, почему я не стала никому рассказывать о человеке-тьме, который меня спас. По моей версии выходило, что я сама прыгнула в Бай-ес – до того, как прозвучал выстрел. В эту версию как будто поверили, но я чувствовала некоторую недосказанность, повисшую между нами, которая намекала, что однажды у меня попросят подробностей. Но их я придумаю как-нибудь потом.
Лодка с паровым механизмом, которая везла нас обратно в Трабастан, работала очень шумно, и говорить нормально было сложно. Но эти двое всё равно пытались, что меня немножко раздражало. В основном, потому, что к рассвету моё настроение совершенно испортилось. Украдкой от коллег я пыталась поджечь то спичку, то бумажку, но ничего не получалось. Как будто моя неожиданно возникшая способность вызывать огонь осталась на безымянной лесной поляне. Может, всё дело в том, что Дольн, несмотря на мои протесты, затушил огонь? Мне сказали, что он обязательно должен догореть сам, затем я и осталась… но не уследила.
Получается, всё было зря. И всё, достигнутое за эту ночь, оказалось потеряно.
Кроме проклятого мешочка с порошком. Сатар, как только я ему его отдала, сказал, что чувствует в нём энергию разрушения, но опасную не для человека, а для чего-то другого. Сатар собирался просушить порошок и выяснить о нём больше.
– Я надеюсь, что кто-нибудь, кроме меня, понимает, что может грозить тому, кто без спроса влез в дела Аптекаря? – холодно поинтересовался Дольн. – Я хотел бы напомнить, что это самый опасный человек в Трабастане, на которого нет никакой управы.
Я не удержалась, повернулась к ним. В голосе Дольна звучало волнение и как будто даже вызов. Откинувшись на борт, я стояла и смотрела, как он буравит нашего начальника взглядом, словно надеясь его этим самым взглядом поджечь.
К счастью, не такое-то это простое дело – поджигать.
– Ты преувеличиваешь, – спокойно заметил Сатар. Удивительно, но негромкий голос начальника «Находки» вовсе не терялся в шуме реки и работающего мотора. На палубе, в долетавших до него облачках чёрного дыма, он выглядел, как всегда, невозмутимо. Словно по парку прогуливался. Дорожный костюм из плотной коричневой ткани казался лишь слегка помятым, свежеотмытые в водах Бай-ес чёрные ботинки сверкали под светом пасмурного неба.
– Я излагаю факты, – отрезал Дольн. – Известно, что недавно диу Аптекарь вызвал к себе сына из какого-то захолустья, где тот воспитывался. А сын здесь кому-то отрубил руку. Здоровенным таким тесаком. В трактирной драке, между прочим. И знаете, что ему за это было? Ничего! Бешеная семейка, если хотите знать моё мнение. Бешеная и неуправляемая.
– Насчёт сына не знаю, – светски заметил Сатар, – но отмечу, что диу Аптекарь, он же диу Клевдир, – человек весьма здравомыслящий.
Я достаточно хорошо успела узнать главу «Находки», чтобы понять, что это не издевательство с его стороны, что он действительно не замечает настроение своего помощника. А Дольн, казалось, вот-вот взорвётся, даст волю переполнявшим его эмоциям, от которых, как мне казалось, вибрировал воздух…
Но вместо этого Дольн принялся расхаживать по палубе.
Он хорошо умел держать себя в руках, но сейчас явно был на пределе. Возможно, это у него из-за бессонной ночи нервы сдавали.
Я знала, что они ходили в полицию, но там им сказали, что полицейские по ночам занимаются только срочными происшествиями, а побег какой-то девчонки к таковым явно не относится. Дольн ссылался на какого-то своего знакомого, который там работает и занимает достаточно видный пост, но так как этого знакомого на месте не было, то угроза получить по шапкам нужного эффекта на полицейских не произвела, а где этот знакомый живёт, Дольн не знал. В итоге они пошли в порт, где Сатар попытался настроиться на мою кепку.
Кепка, кстати, до сих пор лежала свёрнутой в кармане куртки. Она немного мешала, да и явно потеряла приличный вид, но о том, чтобы выкинуть вещь, пусть даже та плохо выглядит, я и помыслить не могла.
Подумать только, какой сложный путь проделали эти люди для того, чтобы меня спасти. Им даже в голову не пришло, что я могла сбежать сама. Полиция, поездка на неудобной лодке, где даже негде посидеть в тепле, бессонная ночь… Всё это они пережили ради того, чтобы найти меня.
Получается, я была важна для них. Даже важнее расследования, которое тоже пришлось приостановить.
Получается, я для них – своя?..
С этой мыслью мне ещё предстояло свыкнуться.
* * *
Когда Тарвета с причитаниями бросилась мне на шею, стоило нашей компании переступить порог, я окончательно растаяла. И ещё сильнее, чем накануне, почувствовала, что «Находка» – мой дом. Особенно после того, как меня закутали в какой-то плед и дали молока с мёдом – невероятная вкуснятина, которой я прежде не пробовала.
– А что-то интересное произошло, пока меня не было? – спросила я, когда мы все сидели за столом на кухне и ждали, пока разогреется обед. Сегодня этим занималась Тарвета, чуть ли не кулаками прогнав меня от плиты. – Я имею в виду, поиск портрета?
– Мы поговорили ещё с парой клиенток Легарна, но это, к сожалению, ни к чему не привело, – ответил Сатар. – У нас появилась идея подойти к этому делу со стороны художника, но выяснилось, что диу Легарн не знает имя портретиста, с ним общалась только его покойная супруга. Один раз она представила их друг другу, но имя начисто вылетело у нашего клиента из головы. Он только помнит, что волосы у художника были светлые и длинные, до плеч, он перевязывал их какой-то тесьмой, когда работал, чтобы в глаза не лезли. К счастью, сестра Дольна, дия Ярвея, интересуется искусством. Она фотограф и коллекционер, знает множество людей в этой сфере. Мы очень рассчитываем на её помощь. После обеда Дольн собирался нанести ей визит.
– Очень интересно… – протянула я. – А можно мне тоже сходить?
– Я был бы очень заинтересован в вашей компании, – заметил Дольн. – У нас с сестрицей не самые тёплые отношения, и лучше бы кому-то присутствовать при нашей беседе, чтобы мы не перегрызли друг другу глотки… – Он хохотнул. – Вернее, я её не загрыз, потому что Яра безвредная, как вобла. Да только у вас была тяжёлая ночь, и вам, наверное, хочется отдохнуть…
– Я вполне отдохнула в трюме, – заверила я Дольна. – И вообще, время дорого. Верно я говорю, диу Сатар? – обратилась я к нашему руководителю.
– Безусловно, – ответил тот.
– Уверен, что диу Сатар иначе и не сказал бы. – Голос Дольна звучал всё более насмешливо, и странным образом – всё более холодно. – Всё-таки люди для него, в первую очередь, инструмент, а потом уже живые существа…
– А ну замолчи! – Возглас Тарветы был настолько внезапным, что мы Дольном одновременно вздрогнули и повернулись к ней. Сатар как будто даже не услышал. – Ничтожество неблагодарное! Да где бы ты вообще был, если бы не диу Сатар!
– И где бы я был, Тарвета? – Дольн смотрел на женщину почти весело. – Внимательно слушаю тебя. Очень хотелось бы знать, что ты можешь сказать по этому поводу. Поделись своей осведомлённостью. Вейшира, например, новый человек, она совершенно не знает, что у нас творится. Расскажи нам о том, что такое благодарность и какое место она занимает в нашей жизни. Как человек, у которого нет ничего, кроме благодарности, ты наверняка знаешь об этом всё, не так ли?
Лицо Тарветы покрывалось красными пятнами. Она смотрела на Дольна, как на чёрную тень, готовую завладеть её душой – главное зло из детских сказок. Потом вдруг бросила на пол лопатку, которой мешала тушёную картошку, и поспешила прочь с кухни, давясь рыданиями.
За столом воцарилось молчание. Сатар молча смотрел на Дольна.
– Ладно, извините, я перегнул палку, – вздохнул тот.
– Ты не передо мной должен извиняться. Ты же знаешь, меня всё это не трогает абсолютно.
– Знаю. И очень хорошо знаю. – Дольн поднялся. – Пойду, поговорю с ней. И да, я, пожалуй, не буду сегодня обедать. Приятного аппетита.
Он тоже ушёл – вслед за Тарветой.
– Простите их, – сказал Сатар. – У нас такое не всё время происходит, не думайте. Просто последние пару дней выдались довольно сложными.
– Да, я понимаю… Но я не понимаю, о чём речь.
– По правде говоря, ни о чём. Просто у меня очень эмоциональные сотрудники. Не обращайте внимания…
Не обращать так не обращать.
Я встала, подняла лопатку и направилась к рукомойнику. Но ощущение дома успело выветриться напрочь. Что за проблемы у этих людей? Сыты, живут в тепле, едят, имеют возможность покупать себе вещи и обувь. Занимаются интересным делом. Что не так?
Я услышала, как отодвигается стул.
– Прошу и меня простить, я тоже не голоден.
Недоумённо проследив взглядом за тем, как диу Сатар уходит в сторону своего кабинета, я только плечами пожала.
Ну и ладно. Мне больше достанется.
* * *
К сестре Дольна мы всё-таки пошли вдвоём. Я настояла на этом из чистого упрямства и тогда ещё не знала, насколько правильно сделала. Не знала, что эта прогулка станет началом больших изменений в моей жизни – и я окажусь гораздо ближе к исполнению своей мечты, чем когда-либо смела надеяться.
– Я должен перед вами извиниться.
Почему-то Дольн решил сказать это мне, как только мы вышли на Марееву перспективу – самую шумную улицу в Трабастане, где несколько месяцев назад запустили конку. До этого мы шагали по тихому кварталу в полном молчании.
– Не за что, – отозвалась я.
– Нет, правда. Моё поведение было недопустимо.
Я не удержалась и фыркнула. Дольн и не догадывался, сколько я в своей жизни повидала примеров преотвратнейшего поведения, которое было в порядке вещей у тех, кто это поведение демонстрировал. А тут… ну, просто нервы шалят, бывает.
– Я очень виноват перед Тарветой, но она вроде бы меня простила.
– Виноваты в том, что сказали о благодарности? Якобы это единственное, что есть в её жизни?
– Именно. Я не знаю, как именно ей помог Сатар, но полагаю, что её здорово прижало в прошлом. И я не имел никакого права это ворошить. Поймите правильно: меня бесит, что мы все должны Сатару. Вы ведь тоже, не так ли?
– Ну… – Я замолчала. Слово «должны» мне не понравилось: в конце концов, пусть Сатар не стал на меня заявлять и дал мне работу, но работала я хорошо.
– Это его метод, – сказал Дольн. – Я давно понял. Не знаю, зачем ему это надо, и когда он спросит за свою, с позволения сказать, доброту. Но спросит точно.
Я сердито тряхнула головой, отчего волосы, собранные на затылке и перевязанные, как всегда, несколькими лоскутками по всей длине, качнулись вправо-влево.
– Я ему ничего не должна!
Мой коллега только усмехнулся. Немножко с грустью, отчего весь мой запал спорить прошёл.
– А что ему должны вы? Если, конечно, мне можно знать… – Я невовремя сообразила, что вопрос не очень тактичный.
– Почему бы нет… – Дольн вздохнул. – Он практически спас меня, когда я проигрался в пух и прах. Дело было серьёзное, речь шла о моей жизни. Однако он оплатил мой долг с условием, что я стану работать на него. И я работаю. Сейчас мне выплачивается минимальная сумма ежемесячно, плюс еда и крыша над головой… Когда я отработаю то, что я ему должен, смогу нормально зарабатывать. Это случится не очень скоро, но у меня получается… скажем так, обеспечивать себе дополнительный доход. Я действительно благодарен Сатару, однако меня не оставляет чувство, что я крепко сижу на крючке. И не только я: нас здесь трое. Я чувствую, что эти благодеяния не просто так, что за ними что-то стоит. У вас такого нет?
Я растерянно помотала головой. У меня и в мыслях не было каких-то там крючков.
– К тому же безденежье – оно выматывает, – добавил Дольн. – Я мечтаю скопить много денег для одного дела, а в итоге перебиваюсь разовыми заработками, накопить почти ничего не удаётся. Поэтому один вид Яры приводит меня в крайне раздражённое состояние. Ей-то всё преподносится, как варенье на блюдечке! Отец балует её с самого детства. Эта дурочка за свою жизнь разве что горсть монеток заработала, но папаша на неё молится и всё позволяет. Мне же он сказал, что я должен сам заботиться о своём капитале, потому что я, дескать, мужчина и всё такое… Нет, не думайте, я ничего не имею против. Но всё же, если бы он мне помог хотя бы раз… Я знаю, как сделать так, чтобы деньги работали, но для этого они должны у меня быть хоть в каком-то количестве. Он сам начинал своё дело, имея на руках наследство от деда, от своего отца то есть. Небольшое, но всё же.
– Да, ужасно несправедливая ситуация, – согласилась я. – А чем он занимается?
– Он судостроитель, – буркнул Дольн, перекладывая папку из одной руки в другую. Кажется, парень с ней вообще никогда не расставался. – У него своя небольшая верфь на берегу Бай-ес и офис в Трабастане.
– Правда? – обрадовалась я. – Как интересно! Всегда мечтала отправиться в путешествие…
Я осеклась, вспомнив вонючий трюм «Грома», падение в воду и ужас от невозможности сделать вдох… Нет, но бывает же по-другому. Люди уходят в плавание, видят новые земли, набираются впечатлений на всю жизнь вперёд. И возвращаются счастливыми и изменившимися. Я хотела именно этого, а не бултыхания в холодной речке!
– В самом деле? – оживился Дольн. – Я тоже давно хочу совершить одну небольшую поездку… а может, и большую… в общем, отлично понимаю вас!
– Но вы, наверное, уже не раз её совершали. А я вообще никогда в море не выходила… – Я завистливо вздохнула.
– Так и я не выходил. Я немного помогал отцу на производстве, но на этом моё знакомство с морем и заканчивается.
Мне нравилось, что Дольн разговорился по дороге. Наша беседа складывалась очень легко, и мы как-то сами не заметили, в какой момент перешли на «ты». Я тогда ещё не понимала, что в те драгоценные моменты нас соединило, вернее, объединило нечто невидимое. И имя этому невидимому было «море». Нас связала стихия, которая жила в наших сердцах, и с которой ни я, ни Дольн никогда прежде не соприкасались по-настоящему.
После Мареевой перспективы мы оказались в «жёлтом» районе. К счастью, в лучшей его части: в новом квартале с довольно широкими улицами, множеством скверов и двумя парками. Возле одного из парков и находился дом семьи Дольна.
Настроение моего спутника заметно испортилось.
– Пойдём лучше сразу в её павильон, – решил он. – Если Яры там не будет, то уже вернёмся сюда. Но скорее всего она там. Она почти постоянно там.
– А павильон где-то в другом месте находится?
– В парке. – Дольн сделался ещё мрачнее. – Папаша подарил любимой доченьке, когда фотографический портрет её авторства попал на городскую выставку. Его повесили в самом тёмном углу дальнего зала, но это до сих пор считается главным Яриным достижением.
Сквозь ширму привычной насмешливости просвечивало презрение, едва ли не злоба. Это немножко резануло мне слух, но Дольн тогда уже начинал мне нравиться, и я списала странности его интонации на собственное воображение.
«Павильон» представлял собой берёзовый сруб с большими полукруглыми окнами, одно из которых было распахнуто настежь. Скорее всего, Ярвея находилась внутри. Или у неё было нечего красть.
Я залюбовалась строением: пёстрое и воздушное на вид, оно приковывало к себе взгляд и заставляло мечтать о чём-то похожем.
Дольн сунул голову в открытое окно и дёрнул в сторону тюлевую занавеску.
– Эй, сестрица! Откроешь? Поговорить надо.
– И тебе здравствуй, – услышала я изнутри голос, при звуках которого в воображении возникало что-то кружевное и серебристое. – Сейчас открою, подожди, пожалуйста.
Мы подошли к двери, и вскоре та распахнулась, явив нашим взорам воздушное создание с длинными светлыми волосами, заплетёнными в причудливую косу почти до пояса, и большими серыми глазами навыкате. Длинное светло-голубое платье облегало худенькую фигурку.
– О… – прошелестело создание, увидев меня. – Добрый день! А я думаю, почему мой брат такой вежливый…
На бесцветных губах появилась лёгкая улыбка.
– И не влезаю в окно? – насмешливо уточнил Дольн. – Это моя коллега, Вейшира. Вейшира, это Ярвея.
– Проходите, пожалуйста. – Девушка посторонилась.
Плюнув на приличия, я во все глаза разглядывала внутреннюю обстановку павильона.
Тюль, кружева, многочисленные салфетки на тумбочках. Эти детали уюта приводили меня в восторг – даже больше, чем картины и фотографии, висевшие на стенах или стоявшие в рамках. А ещё серебряный сервиз на круглом столе! Стол был небольшой, но сразу чувствовалось, что он не стоит без дела, что за ним принимают гостей. Вон и пепельница, такая же серебряная, а на сервизе ещё не высохли капли после мытья – из этих чашек совсем недавно пили…
– Честно говоря, я не знаю, чем могла бы вам помочь. – Усадив нас с Дольном в удобные кресла, Ярвея прошлась по комнате. Я невольно отметила величественную походку, неожиданную для её склада. Шаги при этом были почти бесшумными. – Я действительно знаю много художников, но найти того, кто вам нужен, не имея на руках примера работ… Длинноволосых, кстати, среди их братии хватает, почему-то трабастанские художники любят отращивать волосы. Но лично я помню темноволосых или шатенов… а блондинов… даже не знаю. Попробуйте обратиться к диу Кульрему, он – лучший галерист в Трабастане, я покупаю у него картины обычно. Он знает почти всех художников в городе.
Пока Ярвея рассказывала, как нам найти галериста, я продолжала осматривать павильон. Оценив тумбочки и салфеточки, я, наконец, отдала должное картинам и фотографиям.
Я ничего не понимаю в живописи (да и откуда мне?), но общая тематика работ показалась мне мрачноватой. Озёра при лунном свете, голые деревья, которые сильный ветер гнул к земле, тёмные каменные здания, заслонявшие небо… На фотографиях же был изображён либо сам павильон, либо парк; на многочисленных фотографических портретах присутствовали мужчины в костюмах, большинство почему-то – с недружелюбными лицами, и одна темноволосая улыбающаяся женщина лет пятидесяти, в которой я, с удивлением, узнала Сойку, торговавшую пирожками на маленькой оживлённой площади в другой части «жёлтого» района – той, куда лично я всегда старалась не соваться. В Улье ходили слухи, что пирожки – это только прикрытие, и что она, на самом деле, является глазами и ушами «жёлтых», одной из самых опасных трабастанских банд.
Вряд ли дочь судостроителя имеет такие знакомства. Скорее всего, Ярвее просто Сойкино лицо понравилось, и она пригласила её за небольшую плату попозировать для съёмки. Лицо у Сойки и впрямь выдающееся, хотя не сказать, чтобы красивое: длинный острый нос, крупные зубы, брови вразлёт, из-под которых цепко смотрят чёрные глаза. Мне живо вспомнился и голос Сойки – этакий пароходный гудок, вмиг перекрывавший весь трабастанский шум: «Пирожки-и-и! Кому пирожки-и-и-и!»… Да, яркий образ, который вполне способен привлечь человека с художественным вкусом.
– Спасибо, Яра, – сказал, тем временем, Дольн. – Сходим к этому галеристу… Папе передавай привет. Как у него дела идут?
– Вполне неплохо, – отозвалась Ярвея. – Заходи как-нибудь. А то ты поселился в своей «Находке», а про родной дом и не вспоминаешь…
– Непременно. – Губы Дольна расплылись в такой выверенной улыбке, что я сразу поняла, как нескоро он ещё встретится с отцом.
У меня немного испортилось настроение, и с гостеприимной хозяйкой павильона я попрощалась довольно прохладно.
Что жаль: Ярвея мне понравилась.
* * *
Выйдя из дома, мы с Дольном сразу решили, что к галеристу пойду я, а он отправится в полицейский участок, спросит у своего знакомого, были ли ещё случаи исчезновения в городе картин или других предметов искусства.
Но пути наши расходились не сразу, поэтому какое-то время мы шагали вдвоём. Шагали молча – до тех пор, пока я не выдержала и не выдернула Дольна из омута задумчивости. И выбрала я для этого не самый приятный способ.
– Ты не любишь отца и сестру, потому что они не дают тебе денег?
Прозвучало дико даже для меня. Раньше я представить не могла, что своих родных можно не любить. Но то, что я видела, выглядело именно так.
Дольн сердито фыркнул:
– До чего нетактичный вопрос!
Я смутилась. Да, тактичность – не моя сильная сторона. Мне почему-то казалось, что раз мы перешли на «ты», то потребность перефразировать прямые вопросы отпала. Но, наверное, есть ещё какие-то правила, о которых я не знаю.
– Ладно, – проворчал Дольн. – Раз уж это так заметно, то почему бы и не сказать… Я люблю отца с сестрой. Но они меня бесят. Я, как смотрю на эту мазню, не могу не думать о том, сколько всё это стоит. И что Яре не пришлось даже пальцем о палец ударить, чтобы получить эти деньги. Она якобы помогает в делах верфи, но я уверен, что это выдумки. Как она может в документах разбираться, понятия не имею… Меня этому учили: документационное сопровождение производственных работ – моя основная специальность. Учили именно для того, чтобы я участвовал в семейном деле. При этом всем занимается почему-то именно Яра! Могу себе представить… А отец… Он давно списал меня со счетов. Ещё когда я из долгов не вылезал. Но ведь всё изменилось, у меня работа, я практически не делаю ставок, я перестал общаться со своими друзьями из колледжа, которых он не одобрял… И всё равно, стоит ему меня увидеть, как у него на лице появляется такое выражение, будто перед ним не родной сын, а навозная куча!.. Прости, пожалуйста.
– За что? – не поняла я.
– Ну… некоторые вещи не положено упоминать при дамах.
– Ты про кучу, что ли? – Я не выдержала и рассмеялась. – То есть, когда я такое на улице вижу – это нормально, а слушать, значит, про это нельзя, уши свернутся? Если бы составители списков правил этикета пошли в дворники, от них куда больше бы пользы было…
В самом деле, дворники в Трабастане являлись больным местом. Не сказать, чтобы город испытывал в них недостаток; наоборот, работяга в синем фартуке, подметающий дворик или счищающий конский навоз с мостовой, являлся неотъемлемой деталью трабастанского пейзажа независимо от района. Но почему-то толку от их действий никакого не было. То ли работали они все из рук вон плохо, то ли, что скорее всего, горожане не отличались большой чистоплотностью, и на месте только что убранной кучи мусора через условный час уже возникала кучка поменьше, которая к следующему дню достигала, а то и превосходила размерами предыдущую.
Дольн молчал, явно находясь в замешательстве, и я прикусила язык, пока с того не сорвалась ещё какая-нибудь глупость.
– По сути, пожалуй, верно, – сказал он наконец, нервно усмехнувшись. – Послушай, я не хочу, чтобы ты думала, будто я не люблю свою семью. Отцом я даже горжусь. Просто некоторые вещи кажутся мне несправедливыми.
– А почему ты им гордишься?
– Он вышел из низов, много работал, чтобы обрести всё то, что имеет сейчас. Я ещё помню времена, когда он вырезал лодки в старом сарае. Мне было пятнадцать, когда его взяли строителем на верфь, потом сделали главным строителем. А пару лет назад владелец верфи умер, и папа занял его место… Знаешь, как за эти два года дела пошли? Офис в Трабастане только в прошлом году открылся, до этого мы папу и не видели почти, он трудился практически без выходных. Он оплатил мне колледж, за что я ему благодарен по сей день – но я остался должен и ему тоже, хотя и с отсрочкой: говорит, мол, встань сначала на ноги, потом расплатишься. Но видишь, как вышло…
– Ты мог бы с ним поговорить, объяснить, что всё изменилось. Что ты изменился.
Дольн хмыкнул:
– Боюсь, мой отец – не тот человек, который способен быстро менять свои решения.
На Мареевой перспективе мы расстались, и дальше я шла уже одна, в глубокой задумчивости.
Оказывается, иметь семью – это так сложно. «Я их люблю, но они меня бесят». Как это вообще может быть?! Я могла бы сказать подобное о некоторых своих знакомых, с которыми жила в Улье, но нас с ними не связывало кровное родство. Мне всегда казалось, что родственники – это люди, которые всегда тебя поймут и поддержат, вне зависимости от обстоятельств. Потому что испытывать к тебе отрицательных чувств не могут по определению. Якобы кровь против крови не пойдёт. Выходит, я ошибалась?..
С другой стороны, мои родители подкинули меня когда-то к дверям приюта, и ничто не остановило их. Раньше я пыталась надеяться, что это было сделано ради меня: чтобы ребёнок не умер от голода, его отдали туда, где смогут его накормить. Они, конечно, не представляли, что приют на Фонарной улице – худшее место на свете, и что я сбегу оттуда, как только появится возможность. Наверное, они просто были не очень умными людьми – так думала я.
Но вдруг… вдруг я просто очень громко плакала, как все голодные младенцы, и это так раздражало их, что любовь в конце концов стала меньше раздражения? Вдруг меня положили на приютское крыльцо, чтобы просто избавиться?..
Нет, об этом нельзя думать, невозможно думать! Раздражение не может победить любовь. Я читала, что любовь вообще всё побеждает. Даже смерть. Так было написано в книжках Элиханы, причём не в сказках, а в очень серьёзных романах. Значит, это правда.
Между прочим, даже Рестина, жена конокрада с третьего этажа, обожала обоих своих детей, хотя иногда их тоже было нечем кормить. Да что там! Она всех детей обожала. Я знала, что если прибегу к Рестине, то обязательно обзаведусь ржаным сухарём или, в лучшие дни, куском творожной запеканки. Знала, что меня всегда выслушают, если мне совсем паршиво и захотелось поныть, а то и обнимут. Рестина была полной, грузной женщиной, не очень опрятной, как и все жительницы Улья, но пахло от неё всегда приятно. Ещё у неё был тихий успокаивающий голос и совершенно замечательная улыбка. Даже её глаза улыбались, лучились светом, как небо над Трабастаном в ясный день…
Я резко остановилась, зажмурившись. Последний раз я видела эти глаза широко открытыми, мёртвыми – видела, сбегая по узенькой лестнице с чердака, где меня только что чуть не убили. Я видела разбитую голову Рестины и много-много крови вокруг, но осознала это всё уже позже, потому что в тот момент просто не могла вместить в себя ещё больше ужаса, чем во мне было. Если бы я соображала, я бы поискала её детей… Надеюсь, они всё-таки выжили.
…Кто-то, пробираясь сквозь поток людей, толкнул меня вбок, и я чуть не вылетела на рельсы. К счастью, удалось удержаться.
Мимо процокали копыта, прозвенели колёса. Моих ноздрей достиг успокаивающий лошадиный запах.
Не люблю Марееву перспективу из-за этой вечной тесноты, но иногда обстановка здесь может быть очень отрезвляющей. Хвала святому Трабастану, что я смогла вовремя прервать поток воспоминаний. Потому что иначе в них можно потонуть, как в водах Бай-ес.
А у меня нет времени тонуть.
Я должна делать свою работу, чтобы как можно дальше уйти от той перепуганной девочки, которая шесть лет назад забыла поискать детей убитой Рестины.
Нет её больше, этой девочки, не должно быть.
* * *
Галерея находилась на площади Эколфа Пятого – одной из тех незримых точек, которые отделяют один район от другого. За площадью начинался Лаикки – земля моей мечты, в сторону которого лучше было сейчас вообще не смотреть.
Площадь Эколфа Пятого – хлебное место для попрошаек всех мастей. Это территория «красных» – банды, которая орудует и в Лаикки, и на прилегающих к нему улицах, включая площадь. Неудивительно: «красный» район соседствует с Лаикки. Разумеется, у него есть официальное название, но я всё-таки говорю так, как привыкла. Тот же Лаикки на трабастанском жаргоне называется вообще «чёрным», но никогда я про свой любимый район так не скажу, есть какой-то внутренний запрет. «Цвета» банды и района могут различаться – банды объединяются, или, наоборот, разбиваются на отдельные шайки. Несведущий человек может легко запутаться, но у людей того круга, к которому я некогда принадлежала, своя структура, которую нужно чувствовать, иначе можешь нарваться на неприятности. Храни тебя святой Трабастан, если ты решишь хотя бы денёк поработать на чужой территории. Нет, конечно, можно испросить дозволения у Красной Головы и провернуть в том же Лаикки какие-то свои делишки, даже если ты не принадлежишь к «красным». Но процент с добычи, который ты ему принесёшь, будет достаточно высок. А если ты попытаешься нажиться здесь без ведома Красной Головы, то… в общем, можешь считать, что тебя уже нет. Даже самые ловкие карманники работают незаметно только для тех, у кого глаз не намётан. Знающие люди тебя мигом вычислят и сдадут.
Я была слишком мелкой во всех отношениях и никогда не беседовала с Красной Головой. И вообще старалась держаться подальше от этого места. Но пересекала площадь я быстро, опустив голову. На всякий случай. Как будто я слишком занята и очень тороплюсь.
Не знаю, смогу ли я когда-нибудь совладать со своим страхом. Смогу ли пройти спокойно мимо тех, в мире которых когда-то жила. Иррациональное чувство, совершенно дурацкое – словно меня может затянуть в это сборище, как в водоворот. Словно чья-то рука с наклеенными струпьями вдруг схватит мою – и уже никогда не отпустит.
Глупо, очень глупо.
Но страшно до невозможности.
Вот оно, нужное мне здание – из благородного багряного гранита, с большими окнами, с затейливыми решётками на первом этаже. Деревянная дверь, бронзовая ручка.
Я нырнула в полумрак и прохладу холла, как в воду, спасаясь от жаркого дня. Забыла постучаться, конечно – но, как выяснилось позже, это и не нужно было. Диу Кульрем всё равно не услышал бы меня из соседнего зала.
В безоконном холле, вместо привычных газовых рожков, я увидела навесные канделябры с толстыми белыми свечами. Блики на позолоте, запах воска, смешивающийся с тонким ароматом неизвестных мне цветов. Цветы стояли на столике и комоде в высоких вазах, настолько воздушных и хрупких на вид, что рядом с ними было страшно дышать. Одна мне особенно запомнилась: изящная, перламутровая, с настоящей маленькой картиной на боку – а на картине лесное озеро и чудесного вида женщины в струящихся платьях, танцующие на берегу…
Стоит ли упоминать, что эта ваза тут же попала в мою воображаемую гостиную? Думаю, это излишне.
– Добрый день, юная дия. – Пожилой мужчина с обвисшими седыми усами появился на пороге зала бесшумно, я не услышала ни одного его шага по паркету. – Меня зовут Кульрем. Могу ли я вам чем-то помочь?
– Добрый день. Я из агентства «Находка», мы занимаемся поиском вещей…
Не знаю почему, но говорить слово «важные» я по-прежнему не могу, слишком уж вычурным оно мне кажется.
