Текст книги "За семью замками. Снаружи (СИ)"

Автор книги: Мария Акулова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц)

– Ты мысли эти брось… И в жизни не говори такого. И думать не смей. Ты запуталась, это нормально. Тебя зажали со всех сторон, ты сама себя зажала тоже. Напридумала. Накрутила. Но так не будет, Агата. Поверь мне, так не будет. Костя приедет – ты ему скажешь…

Гаврила начал «строить план», Агата замотала головой, рыдая еще сильнее.

Чтобы прекратить это, вслед за плечами Гаврила сомкнул ладони уже на ее щеках. Зафиксировал, снова смотреть на себя заставил.

Она рыдала, а он улыбнулся почему-то…

– Ну ты дурочка… Вот это дурочка… Какой ты недочеловек? Сильная такая. Из любой передряги выйдешь. И сама выйдешь, и за него потом порвешь…

Гаврила взгляд опустил туда, где по-прежнему нет живота. И как хотела верить Агата – никогда не будет. Она изо всех сил запрещала себе хоть что-то чувствовать. Хотя бы к чему-то прислушиваться. И с тем, как с каждым днем становилось сложнее, всё сильнее отчаивалась.

Она всё меньше чувствовала себя легкомысленной вертихвосткой, которая просто залетела и просто же должна решить проблему. Она все чаще задумывалась о том, что это же тоже жизнь…

И чем она лучше Кости, если вот так ею распорядится? Но альтернатива была еще хуже. Не только для нее. Для ребенка тоже.

Иногда лучше не рождаться. Ей так казалось…

– А Костя… Да он за вас обоих весь мир на тряпки…

Гаврила убеждал, Агата рыдала только горше.

Не верила. Как бы красиво ни звучало – не верила.

Костя на тряпки пока что рвал только ее. Яростней, чем Бой треплет свои игрушки.

– Я не смогу, Гаврила… Не смогу… Не убеждай меня, пожалуйста. Просто… Помоги. Умоляю… Помоги… Я всю жизнь потом тебе… Я всё на свете…

Агата говорила просто потому, что терять больше нечего. Действительно готова была на всё, лишь бы помог.

Гаврила же притянул к себе, вжал в грудь, чтобы не дергалась – рукой зафиксировал.

Одной зафиксировал, второй гладил. По волосам, по спине. Молчал сначала, слушая, как плачет, потом заговорил снова… Тихо, практически на ухо…

– Ты не понимаешь просто, сестренка. У тебя джек-пот. Абсолютный. Он с тебя пылинки сдувать будет, понимаешь? С женщины, которая ему сына родит. Ты святая теперь. Гордеевское божество. Если бы ты ему сказала – уже сама всё увидела. А ты варишься… Варишься… Варишься… Пугаешь себя же… Ты не понимаешь, что значит для таких, как мы, семья… Не понимаешь просто… Мы всё на свете, чтобы у наших детей не так, как у нас, Агат… Всё на свете…

– Вы блять постеснялись хотя бы…

Услышав голос Кости, Агата замерла. Даже рыдать прекратила. И Гаврила тоже замер.

Только Бой – нет.

Подбежал уже к хозяину, невероятно радуясь, что все его любимые люди собрались, чтобы с ним поиграть.

Опустил мячик у ног, носом толкнул, призывая…

Только как-то… Никак.

Агата оттолкнула Гаврилу, отодвинулась сначала, стирая слезы с лица, отворачиваясь, не глядя ни на одного из мужчин. Что дальше будет – понятно. Гаврила снова красиво наплел. Но спасая свою шкуру – ее потопит.

– Ты намылилась куда?

Она встала, собиралась просто убежать. Постыдно. Как слабачка. Хотя бы в комнату.

Но Костя не дал.

За запястье поймал. Сжал с силой. Агата дернулась, но безрезультатно. Посмотреть ему в глаза сейчас не смогла бы. Поэтому снова – куда-угодно…

– Отпусти, Кость…

Агата не просила, это сделал за нее Гаврила. Сказал тихо, глядя на то, как плотно его пальцы сжимают девичью руку.

Конечно, знал, что вызывает огонь на себя. Костя снова не настроен слушать. Костя снова в психах…

– В чем моя проблема, Агата? В чем блять моя проблема? Ты с ним можешь говорить. Ты с ним всё можешь. Я чем хуже? Что я блять должен сделать?

Игнорируя обращение Гаврилы, Костя задавал вопрос за вопросом Агате. Наверное, действительно хотел бы получить ответы. Но у нее их не было. Она множество раз говорила. Отпустить. Просто взять и отпустить…

Но на это он не способен. А Гордеевское божество… Каждый идол рано или поздно будет сброшен в реку. Люди переменчивы. Когда-то для этого нужны века и поколения. Когда-то счет идет на дни. С Костей всё будет быстро.

– Да отъебись ты от меня! – не выдержав, Агата дернула руку с силой, вывернулась, не оглядываясь, и не тратя себя на размышления, как выглядит со стороны и чем обернется для Гаврилы, понеслась к дому, просто надеясь не навернуться.

Взбежала на второй этаж, в свою комнату, хлопнула дверью, но та отлетела. Сначала Агата хотела замкнуться, а потом поняла…

Вот сейчас уже точно всё бессмысленно. Абсолютно бессмысленно.

Опустилась на пол, уткнулась лицом в ладони, расплакалась, зная, что во дворе сейчас Гаврила всё рассказывает…

Глава 12

У Кости всегда была отменная чуйка. Всю его гребанную будто проклятую жизнь. Ни разу не подводила.

И сегодня тоже, сука такая…

Он чувствовал, что лучше пораньше вернуться домой. Чувствовал, что и уезжать-то не стоило бы, но поехал. А потом бесился, потому что всё равно зудело. Всё равно беспокоило.

Ему казалось – у Агаты что-то в голове. Это было бы логично. Это было бы закономерно и понятно.

Он над ней поиздевался. Она не может и не хочет прощать.

Она что-то замышляет, не идет на контакт.

Только меньше всего ожидал вернуться, отменив эфиры в обход Гаврилы, и увидеть, как её то ли утешает, то ли элементарно лапает верный, нахрен, друг.

Судя по всему, верный, да не до конца.

На сей раз Костя уже не разворачивался и не уходил. Слишком взбесило.

Приблизился. Заявил о себе.

Конечно же, вызвал фурор у изумленной публики.

Увидел заплаканное лицо Агаты, убийственно спокойное, и будто даже уставшее, Гаврилы…

Взбесился сильнее. Потому что зайти через «утешение» – пиздец насколько беспроигрышная тактика. Сыграть на контрасте. С ним – гнидой такой – получится отлично.

Первым само собой слетело то самое:

– Вы блять постеснялись бы…

Дальше Агата попыталась сбежать, и почему-то безумно важно стало ее удержать. Хотя бы так добиться разговора. Хотя бы чего-то от неё добиться.

Но Гаврила снова влез своим благородным:

– Отпусти ее…

И Косте захотелось сильнее сжать тонкое запястье, чтобы потом вытрясти: «что он блять должен сделать…».

А в ответ получить привычное: «отъебаться».

С минуту следить, как Агата убегает, а потом переводить ошалелый взгляд на Гаврилу.

Который сначала тоже смотрит ей вслед, потом на свои руки…

– Ты такой долбоеб, Костя Викторович… – После чего произносит, вскидывая взгляд на вроде как шефа… – Такой долбоеб…

И повторяет, будто бы восторженно даже.

Встает, прячет руки в карманах, продолжает улыбаться, оглядывая его с ног до головы…

За что, конечно же, получает.

Кулаком по лицу.

Несомненно, достаточно ощутимо.

Гаврилу разворачивает, Костя стряхивает руку… Видит, что «утешитель» держится за подбородок, стирает кровь с губы…

Выравнивается снова, толкает Костю в плечи…

– Она беременна, придурок, а ты ее за руки хватаешь! Ты ее, блять, как мартышку цирковую людям показываешь. Ты тупой вообще или слепой?! Я, блять, заметил, а ты – нет! Ты с ней живешь нахер! Живешь! Ты, сука такая, нервы ей делаешь. Ты вообще понимаешь, что она таблетками упиться хочет? Довел? Рад? Всё по плану? Сопротивление почти преодолено? Ты и слепой, и тупой, Костя. Совсем слепой и тупой… И знаешь, что? Я очень злился на тебя за то, что ты так Полину подставил. Присралось тебе, видите ли, в любовь поиграть. Не смог себе в удовольствии отказать. Из-за тебя она за мудака выскочила. Сама не смогла организовать личную жизнь – папку опозорила типа, вот он её мудаку и отдал последнему. А теперь думаю… Так может фартонуло наоборот? Потому что вот же он – последний… – Гаврила ткнул Костю пальцем в грудь. – Вот же, сука, последний… Если ты так уничтожаешь ту, которую любишь вроде бы… Ты бы Полину угробил мне.

– Беременна?

Гаврила сказал много, а Костя отфиксировал одно. Отфиксировал и завис. И позволил… Наверное, поэтому. Слушал, как пришибленный, через гудящую в ушах кровь… А потом повторил то единственное, что и вышибло.

С прищуром смотрел на Гаврилу, который тяжело дышал, по-прежнему чувствуя себя очень злым. Справедливо, наверное. Но Косте… Пох.

Друг сначала просто смотрел, потом головой замотал, усмехнулся, фыркнул, с этой же усмешкой поднял взгляд Гордееву на лицо…

– Прикинь, беременна. А ты её уничтожаешь. На колени, говорит, встану, только помоги от ребенка избавиться. Нельзя от тебя рожать. Нельзя, сука. Понимаешь вообще? Ты понимаешь, до чего её довел? Ты хоть что-то в этом мире понимаешь? Ты, Костя, себя хоть понимаешь? Что ты творишь? Что ты нахуй творишь?

Не в силах справиться с собой, уж не говоря о том, чтобы ответить, Костя просто опустился на корточки, сжимая вдруг загудевшую голову руками. Чувство было такое, что это его оглушили ударом. Перед глазами – всё дерьмо и вспышки. Всё дерьмо, в котором…

– Сука…

Костя произнес тихо, вжимая руки в глаза.

Всё дерьмо, в котором он её искупал.

– Она беременна уже была. Когда я ее забрал…

То ли сказал, то ли спросил, вскидывая взгляд на стоявшего сверху Гаврилу. Который, кажется, немного успокоился. Смотрел на Гордеева. Плечами пожал.

Отошел к качелям, опустился…

Поставил локти на колени, оттянул пальцами волосы, глядя невидящим взглядом на дорожку…

– Очнись, Костя. Я очень тебя прошу, очнись. Она умоляла тебе не рассказывать. Она умоляла помочь ей аборт сделать, чтобы ты не узнал. Это не нормально. На неё нельзя больше давить. Она психом станет тебе на радость. Ты этого добиваешься? Она же блять человек… Ты же её любишь… Ну опомнись ты… Ну включи ты мозг…

– Она сказала, какой срок? – будто игнорируя слова Гаврилы, Костя повернул голову, спросил тихо вдруг севшим голосом.

Смотрел спокойно, ждал ответа… Если бы Гаврила снова бросился что-то объяснять – скорее всего пропустил мимо ушей, а потом повторил. Это особенно сложное состояние Гордеева Константина Викторовича – паническое спокойствие. Зацикленность.

– Не сказала. Сказала, что большой. Сказала, что живот тянет. Ей к врачу надо. Может там уже… Ну ты понял…

Гаврила не хотел добивать. Возможно, жизнь добьет и без него. Но Костя понял. Опустил голову, снова сжал руками так, будто раздавить пытается, зажмурился сначала, потом выдохнул, подорвался…

Направился к дому…

– Костя…

Затормозил, когда Гаврила окликнул. Несколько секунд стоял спиной, потом оглянулся…

– Пусть сама побудет. Пусть. Побудет. Сама. Будь ты человеком…

Гаврила попросил, Костя отвернулся, опустил голову. Чуть-чуть колебался, глядя под ноги, потом продолжил путь.

Вероятно, посчитал, что ему виднее.

Гаврила же откинулся на качели, глядя через сетку козырька на небо.

Голубое такое, сука… Благодатное… Спокойное… И как только позволяет, чтобы под ним такое творилось? Чтобы такие, как они с Костей, жили, припеваючи?

* * *

Агата слышала, что кто-то поднимается по лестнице. Не было смысла обманывать себя: и кто поднимается, тоже понимала. Так же, как понимала, что надо собраться, дать отпор. Но вместо этого обнимала за шею скрючившуюся в три погибели собаку, которая жалобно поскуливала, позволяя раз за разом разражаться все более отчаянно бессильными рыданиями.

Агата знала: хуже быть уже не может.

Он идет, чтобы вынести ей новый приговор.

Он теперь всё знает.

Он теперь захочет поиграть в папочку.

Он теперь глаз с неё не спустит.

Она теперь заложница навечно…

И всё это для нее смерти подобно.

Костя действительно вошел в комнату без стука.

Просто толкнул недозакрытую дверь, остановился где-то между ней и кроватью.

Опустил взгляд, уперся руками в бока…

– Агат, давай поговорим…

Обратился, а она только и могла, что замотать головой, продолжая плакать…

– Пожалуйста, Замочек… Ты выслушай меня, я тебя выслушаю… Тебе волноваться нельзя… Тебе к врачу надо…

Чувствовалось, что Костя нервничает, но пытается говорить спокойно, чтобы не напугать что ли…

Но для Агаты это – ни о чем.

Она снова мотает головой, снова плачет, вжимаясь в Боя сильнее…

– Агата, пожалуйста… Я обещаю тебе…

Костя сделал шаг к ней, Агата отняла руки от собачьей шеи, выставила вперед, замотала головой сильнее. Не выдержала бы, если он приблизится.

Ей хватило унижения, когда она рыдала той ночью у него на глазах. Сколько топтаться-то можно?

– Агата…

С каждым новым обращением голос Кости звучал всё тише. Но это не помогало.

Агата не хотела его к себе подпускать.

Это чувствовал Костя. Это чувствовал Бой.

Первый попытался сделать ещё один шаг, второй повернул голову, зарычал. Сначала просто, дальше – оголяя зубы.

– Я ничего не сделаю, я поговорить хочу…

Костя и сам не сказал бы, к кому обращается – к жене или псу.

Но следующая попытка приблизиться закончилась тем, что Агата подтянула колени к груди, пряча лицо в локтях, а Бой развернулся, становясь на хозяина в твердую стойку.

Сначала скалился, глядя в глаза, продолжая предупреждающе рычать, а потом сделал последнее китайское – разражаясь низким, откровенно угрожающим лаем, когда Костя собирался проигнорировать, всё же подойти.

Услышав грозный лай, Агата расплакалась сильнее, слепо отодвигаясь ближе к стене, а Костя почувствовал прилив злости.

– Место, блять!

Рявкнул на собаку, но Бой оскалился сильнее. Он сделал свой выбор. Он всё прекрасно понимал.

Даже пёс все прекрасно понимал, а он…

Чувствуя, что разрывает, Костя выдохнул шумно.

– Не плачь, пожалуйста… Агат… – шепнул, глядя на нее с просьбой. Так же говоря… – Пожалуйста… Я ухожу, я тебя не трону больше… Я просто хочу, чтобы мы поговорили с тобой…

Агата не перестала плакать, и посмотреть на него то ли не рискнула, то ли не захотела. Видно было, что мотает головой. Ясно было, что хочет одного: чтобы он ушел.

И если он этого не сделает… Дело не в том, что на него бросится собственный пёс. Дело в том, что она убедится: каждое его слово сейчас – тоже ложь.

Чувствуя внутреннее сопротивление, он развернулся, вышел из комнаты, оставив дверь нараспашку.

Агате слышно было, что спускается вниз, хлопает входной, наверняка куда-то идет.

Наверняка надо было бы подумать, что будет делать. Свои действия обдумать, но Агата не могла.

Когда Бой снова подошел, заскулил, тычась мордой в висок, просто вновь обняла его за шею, продолжая рыдать «на плече» единственного создания, проявившего к ней настоящую человечность.

Глава 13

Больше в тот день Костя не пытался подойти к Агате с разговором.

Вышел из дому, брел куда-то…

Сам не знал, куда.

За ворота. По улице между высокими заборами. Между красивыми домами. Между полной бессмыслицей. До самой речки, к которой ни разу за все те годы, что жил здесь, не доходил.

Забавно…

Выбирал место из-за нее как раз.

Ему казалось, это прикольно. А потом… Вот ни разу мысли не было посмотреть, а действительно ли прикольно.

Он и дом так строил. Потому что прикольно.

И Боя взял, заплатил, чтобы выходили, воспитали.

Имитировал.

Изо всех сил имитировал ту жизнь, к которой стремился.

А получил внезапно не там. И не так.

И просрал, естественно.

Разве ж Костя Гордеев мог не просрать?

Он всё и всегда просирает. Если речь о важном.

А там, где херня какая-то – безоговорочный победитель.

Вернулся в дом, когда чуть успокоился, как самому казалось.

Поднялся на второй этаж. Увидел, что Бой лежит у двери в спальню Агаты.

Прижался жопой к стене, держит голову на лапах, уши подняты – бдит…

Почувствовал Костино приближение, следил за хозяином…

Явно мешкался…

Явно будто сомневался… А прав ли сам? Чего ждать от Кости?

Он же присел рядом, смотрел сначала, потом положил ладонь между ушами, провел по гладкой шерсти, выдыхая, опуская голову.

Мотая ею.

Чувствовал себя, будто оглушили. Никак не мог прийти в себя. Никак не мог толком осознать и разобраться, что делать-то…

Что нахрен делать…

И Бой, видимо, это понял. Потому что больше не скалился. Не напрягался. Позволил по голове водить. Протянул свое «ммм» вроде как извинительное…

Мол, не сердись, хозяин, но ты сам нарвался…

И Костя не спорил – нарвался.

– Спит? – спросил у дога, тот только глазами хлопнул. – Пустишь? – а дальше фыркнул. Вероятно, нет. Но это и правильно. – Охраняй.

Костя похлопал пса по теплому боку, встал, прошел мимо, держа себя в руках, а руки подальше от заветной ручки.

Соблазн войти и что-то там повыяснять был огромным. Но наконец-то пришло понимание, насколько сейчас каждый его шаг должен быть выверен. Насколько высоки ставки… И насколько в ужасной он позиции.

Если она потеряет ребенка… Если она уже его потеряла… Если он потеряет ее – они друг друга не простят. И себя тоже.

Но и что сделать, чтобы этого не случилось – слишком сложный вопрос. Огульно не ответишь. Нужно время. Нужно думать. Нужно… Стараться.

По-настоящему. Так, как не старался еще никогда.

Гаврила не ждал Костю, не заходил в дом. Уехал. Наверное, решил, что свой максимум сделал. Дальше – сами.

Но именно ему Костя позвонил, когда почти под утро понял, что надо.

Гаврила выслушал, не перебивая. Может, у него было, что сказать, но придержал при себе. Ни сам не бросился извиняться, ни от Кости извинений не ждал.

На вопрос, сколько времени нужно, ответил, что утром к девяти всё будет.

Костю это устраивало. Тянуть нельзя – некуда уже. Им с Агатой наконец-то нужно поговорить.

И она будто даже ждала этого.

Конечно же, не выходила из комнаты. Но когда Костя постучался на следующее утро, услышал тихое, немного сдавленное: «войди»…

Открыл дверь, сделал несколько шагов, остановился…

Агата сидела на кровати. Наверное, плохо спала, если спала вообще. Под глазами – синяки. Измучена до невозможности.

Руки трясутся, она усиленно ими мнет свитер, хотя в доме не то, чтобы холодно.

Возникла мысль подойти и прижать ладонь ко лбу, но она бы испугалась только. Явно не оценила бы заботу, поэтому…

Костя сделал еще один шаг, держа руки в карманах джинсов, потом еще…

Медленно. Засекая ее реакции.

Агата была напряжена, следила пристально, но позволяла.

Почти всё позволяла.

Задрожала только, когда он опустился на корточки, накрыл своими ее руки, сжал их с силой в колени.

На них же и смотрел – плотный джинс, не особо-то моргая…

Несколько минут они просто молчали. Костя не знал, что в голове у Агаты, а у него…

На самом деле, наверное, вся жизнь. Череда ложных выводов. Масса говна, которое наворотил. Тот самый пресловутый эгоизм, позволявший так долго не видеть берегов… А теперь… Доплавался на глубине, получается. Некому бросить спасательный круг. Выгребайся сам, раз такой умный. Или сдавайся на милость судьбы, победитель…

– Послушай меня, пожалуйста… Можно? – Костя начал, вскидывая взгляд на Агату. Снова молчал, пока она не кивнула. Наверное, сомневалась, стоит ли позволять, но… – Ты про меня читала, правда? Знаешь…

Начал, и тут же сбился… Вздохнул, отвел взгляд, долго смотрел в сторону окна, потом снова на Агату.

– У меня мать – проституткой была. Не фигурально. Она правда этим на жизнь зарабатывала. Она меня ненавидела. Родила, потому что то ли долго не понимала, что беременна, то ли надеялась, что отец одумается и простит ей ложь, если меня увидит. Я не знаю, видел ли, но ложь ей не простил. Она осталась со мной. Я ей был не нужен. Даже не знаю, почему не выбросила. Наверное, по инерции при себе держала. Но я никогда не чувствовал от нее любви. Она даже воспитывать меня не пыталась. Про добро рассказывать, в чём плохость зла объяснять. Когда мне было шесть – ее убили. Они бухали компанией. Пересрались или что… За ножи схватились. Это было стремно очень. Но я – слишком малой, чтобы до конца всё понять. Меня отдали в детский дом. Никто не захотел забирать, хотя родня была. Мать моей матери. Тетки какие-то… Отец… Но никому не нужен… Такой…

Костя говорил, не испытывая особой боли. Просто неприятно… Унизительно… Просто впервые так честно.

А Агата почему-то кривилась время от времени.

– Я не смог там долго. Меня ломали, пытались лепить человека. А мне там было душно. И тошно. Сбегал постоянно, возвращали, лупили. Там не очень учили уважению. Всё через унижение. Везде ломка. В итоге я оказался на улице. Мы дрались, получали деньги. Я кайфовал, Агат… Свободу почувствовал… Безграничную… Но там тоже не очень… О чувствах… О человечности… Дальше я шестёрил. За любую работу брался, лишь бы из дерьма… К тому моменту я уже сообразил, что нормальность мне не светит. Смирился, что бракованный. Да и она меня привлекать перестала. Я хотел к чему-то стремиться. Чего-то достигать. Карабкался, как сумасшедший. На всё болт клал. Ни о чем не жалел. Меня не жалели – и я не жалел. Меня ломали – и я ломал. Мне не стыдно даже. И вот сейчас не стыдно. Только перед тобой. Потому что ты для меня важна. Я никогда, наверное, не стану полноценным человеком. Но я так истосковался, Агат… Я думаю, всё из этого… Меня к тебе потянуло… Ты о шраме волновалась… А мне так похуй было… Я никогда такого не испытывал, а с тобой… Просто где-то есть девочка, которая ничего обо мне не знает, кроме той правды, которую даю ей я. И не хочет знать. Она мне верит. Я ей нравлюсь. Вот такой дерьмовый. Вот такой никому на самом деле нахрен не сдавшийся. Я сам в этом виноват, наверное. Хотя бы отчасти. Но это же правда… Многие даже выдохнут, если я подохну. А тебе я важен был. Ты сказала, что влюбилась, а даже ведь не видела… И я тоже влюбился… Ни с кем не была… Никого не хотела… Всех сторонилась… А меня выбрала. Прикинь? – Костя спросил, даже улыбнувшись… И неожиданно увидел, что глаза Агаты мокнут, она запрокидывает голову, моргает, набирает полную грудь воздуха, закусывая губы… – Не плачь, Замочек. Всё хорошо. Я закончу скоро. Пару слов скажу ещё… Ты меня выбрала. В этом вся суть. Не я тебя. Я сам себя долго убеждал, что всё по моим правилам разворачивается. Что как захочу – закончу. Надоешь – перестану приезжать. Захочу левую тёлку – трахну. Тебя потом захочу – тоже трахну. Я правда та еще сука. Но ты меня так меняла… Или я сам себя менял… Я ничего не хотел. Только к тебе. Я правда не спал с Полиной. Ни с кем я не спал. Только о тебе думал. И хотел бы, честно… Но не мог. Противно становилось при мысли. Но я женился бы. В этом ты права. Просто для меня это было… Типа независимо, что ли. А когда ты залезла в телефон и все поняла, а потом выгнала… Как по башке получил. Поначалу даже не мог разобраться, а что чувствую и чувствую ли. А потом всё хуже и хуже. Я не умею переживать. Ждать. Терпеть. Я не умею признавать свои косяки. Я всё сделал так, как хотел сам. Мне нужна была ты любой ценой. Я не думал, что чувствуешь ты. Чего ты хочешь. Мне было похуй. Я убедил себя, что мои желания – это наши. Мое благо – наше. Правда. Я не не слышал тебя, я не хотел тебя слушать. Обычно это со всеми работало. Люди сопротивляются – я давлю. Я получаю свое. Они остаются в долбоебах. А с тобой… Ты слишком упрямая. Нормальная… А мне слишком нужна от тебя искренняя любовь. Такая, как тогда, у тебя в квартире. Я же знаю, что ты меня любила там. Ты сама говорила. Спишь такая… Выдираешься, чтоб на мне прям… Мостишься… Кублишься… Я: «Агата, блять, жарко…». А ты: «ну пожалуйста, Кость… Я так тебя люблю…». Ну и как тебя снять после этого? Лежишь… Злишься… И улыбаешься, как дебил…

Костин взгляд снова поднялся, уголки губ дрогнули. По Агатиной щеке скатилась слеза. Он ей раньше этого не говорил. Хранил только для себя. В себе хранил.

– Как оставить тебя в покое? Я не смог… Тот мальчик, который очень хотел, чтобы его кто-то так любил – он не смог, Агата. Это не оправдание, я понимаю. Но я очень хочу, чтобы ты поняла, что во мне дохера зла. Говна дохера. Нет принципов. Нет ценностей. Мало человечности. Но для тебя… Я меняться хочу… Для тебя и для…

Мужской взгляд соскочил, Костя смотрел на живот, потом вздохнул, снова отворачиваясь. Не смог договорить.

Чувствовал, что Агата достает руки.

Чувствовал, что сердце будто замедляется.

Думал, что вот сейчас она оттолкнет, встанет, уйдет…

Потому что в жопу все эти откровения. Просто в жопу. Ничего не меняют. Никакого значения не имеют. И это будет справедливо. Умом это было понятно. Но так страшно…

Только Агата поступила иначе.

Её ладони легли на мужские волосы. Она провела по ним раз, второй, третий…

Костя повернул голову…

Поймал взгляд…

Наверное, в его было что-то важное для неё, потому что улыбнулась уже Агата. Точнее попыталась. Знала, что по щеке опять слеза, но не стала смахивать.

Позволила опуститься на колени лбом, вжаться в них. Провела еще несколько раз по волосам, а потом наклонилась, зарылась в них носом…

– Я семью хочу, Агат… Нормальную… С тобой. Я люблю тебя. Просто придурок такой… Не умею это всё… Шел сюда и думал… Не смей материться, Костя. Она беременная. Там ребенок сидит. Ему нельзя такое слушать. Пришел… И нихера…

Агата снова улыбнулась будто бы. Косте то ли так казалось, то ли просто хотелось верить. Но с ответом она не спешила. Гладила. Позволяла выговориться, наверное.

Делала то, что мать никогда не делала. Никто никогда не делал. Никто из тех людей, которым вроде как положено его любить. По факту рождения. От природы.

Она – та, которой смело можно его ненавидеть. Он ведь заслужил…

Но делала. Потому что знала, что ему это нужно.

В отличие от него была действительно благородной. Как-то нашла в себе силы.

– Я же не совсем долбоеб, Агат. Я хотел этого. Наверное, больше подсознательно, но хотел. Только не так… Я хотел, чтобы у меня был повод всё бросить, всё поменять. Чтобы ты моей была. Детей мне рожала. Дома ждала. У меня семьи не было. Но мне кажется, она такая должна быть. Чтоб ты спала на мне, про любовь рассказывала, а я пиздец как этим гордился. Ничем, наверное, так не гордился… Гаврила прав… Я сам всё просрал. Тупой просто. Не научили – сам мог бы научиться. Не хотел. Пока по башке не дало – не хотел. А теперь… Страшно просто… Ты же уйдешь сейчас. Я знаю, что ты уйдешь, что бы ни предложил. А я сдохну.

– Кость…

Агата обратилась тихо, но почувствовав, что он еле-еле мотает головой, как бы и выражая протест, и не желая, чтобы она отрывалась, не настояла. Дала продолжить.

Он высвободил руку, потянулся к карману, достал оттуда флешку, сжал на секунду в кулаке, потом понял, что вообще не сомневается, как ни странно…

Сам повел головой, освобождаясь, дождался, пока Агата выровняется, они снова встретятся взглядами, потом он поднимет руку, а она посмотрит на сжатую между пальцами флешку.

– Тут информация на меня. Много. Мы это всё прятали хорошо. Здесь есть, за что сесть. Здесь есть, что может убить рейтинг в ноль. Я понимаю, что со мной иначе нельзя. Я не уверен, что даже так ты согласишься. Но возьми, пожалуйста. Я хочу, чтобы ты была со мной. Я хочу, чтобы ты меня не боялась. Держи меня за яйца. Или за горло. Тебе нужна безопасность, я понял это. Так она у тебя будет. А у меня… Дай мне один шанс, Агата. Один. Я сдохну скорее, чем его просру. Пожалуйста… Если хочешь – с Гаврилой съезди в банк, открой ячейку, положи туда. Хочешь – сама съезди. Я не узнаю. Это будет твоя тайна. Ты всегда сможешь этим меня уничтожить…

Костя говорил, впервые в жизни мысленно молясь о том, чтобы человек согласился пойти навстречу, взять в руки заряженный пистолет и приставить к его виску.

Случись это – он выдохнул бы облегченно. Сумасшедший. Но Агата…

Молча смотрела на кусок металла, сглотнула, а потом перевела взгляд на Костю… И он всё понял. Закрыл глаза, выдохнул, непроизвольно сжимая женское колено сильнее. До боли, наверное…

Агата накрыла своим кулаком руку с флешкой, заставила опустить, оба слышали, как она выпадает на пол.

Дальше она потянулась обеими руками к его лицу, обняла щеки, погладила по ним…

Это было нежно. Это было больно.

Костя знал, что она просит сделать. Только сил не находил.

Открыл глаза не сразу, но она не спешила – ждала.

Когда сделал это – встретился взглядом с ее спокойными глазами. Она улыбнулась снова, снова же погладила щеки…

– Я не возьму, Кость… Это не нужно. Но я и не останусь. Добровольно не могу. Ты меня тоже послушай, пожалуйста. И попробуй понять… – вероятно, настроиться ей было не легче, чем Косте. Но так же важно… – У нас не будет нормальной семьи, Кость. Потому что мы – ненормальные. Мы не сможем. Мы не умеем. Ты… Ты не плохой. Ты правда сделал много зла. Мне и вообще. Но ты не плохой. И я правда в тебя такого очень сильно влюбилась. Но пойми… Я тебя боюсь. Я не могу быть с человеком, которого боюсь так сильно, ты…

Агата замялась, сжала губы, взгляд опустила на свои колени… Потом подняла, посмотрела в глаза так, что понятно – она сейчас сделает ему больно. Но она не может не сделать. Это не месть. Это ее правда.

– Мы с мамой тогда в банк зашли. За коммуналку заплатить. Сеня должен был, но он лентяй такой – откладывал и откладывал. Вот мама и решила, что мы сами можем. В отделение ворвались двое. Классика. Шапки с дырками на головах. Пистолеты. Закрыли дверь. Всех положили. Нас там было девять человек. Они сходу человека убили. Получается, сами себе пути отступления отрезали. Потом пересрались, один в другого пальнул… Они наркоманами были. Второй – совсем без башки. Он тоже потерял берега. Окончательно. Я никогда не забуду это чувство, Костя… Когда ты под дулом пистолета человека, который может выстрелить потому, что ты посмотришь не так. Или потому, что ты начнешь умолять. Или потому, что ты не начнешь. И ты не знаешь… Ты не угадаешь… Он смеялся и расстреливал. Это длилось пять часов. В этом не было никакой логики. Он порезал мне лицо, когда мы остались вдвоем. Я плакала, ему это не понравилось. Я не знаю, почему не пристрелил. Может закончились пули. Я не знаю… Но я осталась там одна. Живая – одна… И ты… Ты для меня – такой же. Он таким образом доказывал своему отцу, который отказался давать на дозу, что он в нем не нуждается… Он ему мстил. Ему мстил, а расстрелял девять человек… Я не считаю, что ты способен на то же самое. Но ты тоже не умеешь ценить… Ты тоже не чувствуешь, что другие люди… Они люди. Я – человек. Я выжила тогда не затем, чтобы попасть к тебе… Я не хочу иметь с тобой таким ничего общего. И ребенок…

Агата произнесла, Костин взгляд сам собой соскользнул на свитер. Он был стеклянным. Он, в принципе, уже всё понял.

– Дело не в тебе… Точнее…

Агата вздохнула каскадно, убрала руки от Костиных щек, потянулась к своим… Потому что там сейчас нужнее. Она плачет. Ей тоже больно…

– Я не хочу приводить в этот мир человека, Костя. В этот ужасный мир. Я не смогу его защитить. Меня когда-то могут убить на его глазах. Ему лицо порежут. Он будет сидеть в куче трупов и слушать, как сумасшедший мажор ржет в голос. А потом он будет жить с людьми, которых ненавидит. Его раны будут колупать. Над его изуродованным лицом будут смеяться. В его изуродованную душу будут лезть. Он будет просыпаться в холодном поту из-за липкого страха, что все… Каждый… Просто каждый проходящий мимо человек может оказаться тем, кто способен оборвать чужую жизнь. На лбу ведь не пишут, у кого что на уме… Чтобы хотя бы немного успокоиться, выдохнуть, он убежит ото всех. Когда получится – убежит. Он поверит, что спасся… Он влюбится… А потом человек, которому он рискнет доверится, над ним поглумится. Вздернет за шкирку и бросит, куда захочет – в ледяную воду или горящий огонь. Просто, потому что может. А я не смогу его защитить… Я себя защитить не могу… Я не выдержу, зная, что обрекла на такое еще кого-то… Мне слишком сложно жить… А ты слишком быстро устанешь быть хорошим… Так будет лучше. Поверь, так будет лучше…