Текст книги "За семью замками. Снаружи (СИ)"

Автор книги: Мария Акулова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 26 страниц)

И точно так же, как Агата не могла вслух признаться в безграничной любви, Костя не мог нормальными словами же ответить. Взялся причитать. Но Агата знала – оценил. Ему приятно. Он понял. Он… Согласен.

Целует ребра, поднимается выше… Чувствует, что Агата немного дрожит, проходится губами по груди, целуя вершинку очень аккуратно и почти незаметно…

Вскидывает озорной взгляд, Агата улыбается в ответ, с силой вжимается пальцами в мужской затылок, а потом пискнуть не успевает, как оказывается прижатой к матрасу, а он – сверху…

Глава 33

Мог ли подумать «пассажир социального лифта, сын убитой собутыльником проститутки», что однажды его пригласят в президентскую администрацию? Что его там будут очень ждать… Что именно он будет решать – произойдет встреча или нет…

Конечно же, не мог.

Но он много чего представить не мог еще год назад. Сейчас же, кажется, и сам повзрослел на порядок. Очеловечился. Помудрел.

Костя никогда раньше не думал так много, как с момента встречи с Агатой. Не задавал себе же так много вопросов. И не пытался так упорно найти на них ответы.

Костина дорога к совести была тернистой. Дальше будет ещё сложнее, но чего в нём не было никогда – так это страха перед вызовами.

Он всегда готов был их принимать.

И этот тоже принял.

Потому что под видом дружелюбного поздравления с ошеломительным результатом его партии после оглашения уже не предварительных, а официальных результатов, скрывалась очевидная угроза. Несомненно, с ним придется договариваться, с ним будут пытаться подружиться, но посмей он оступиться – этим тут же воспользуются, чтобы снести его так же мощно, как он взлетел.

Костя подъехал к административному зданию поздно вечером. Его встретил один из многочисленных советников главного. Вел себя официально, но будто дружелюбно. Правда быстро сдулся. Понял, что Гордеев не очень склонен шутить шутки и разговаривать за жизнь.

Они прошли металлоискатели на входе, в тишине шли по пустым коридорам. В тишине поднимались по лестнице на нужный этаж.

В тишине приближались к резной двери, будто передававшей привет из ранних двухтысячных. Костя хмыкнул, осознав, что даже двери здесь не меняются. Что уж говорить о людях?

Когда до нужного им кабинета оставался десяток шагов, из тени вышел человек. Костя был напряжен, пусть и пытался это скрыть, но на движение отреагировал ожидаемо – скосил взгляд, готов был…

Да ко всему. Умом понимал, что в данный момент ему ничего не угрожает, но забывать, с кем имеет дело, права не имел. Но увидеть Вышинского как-то не рассчитывал. Это пробило дно. Это разозлило…

Это ещё раз доказало, что с этими людьми нельзя иметь дело. Они не поменяются. Они будут продолжать идти по головам. Они не уважают закон, считают его не ограничителем для всех, а своим инструментом. Пишут под себя… Реализуют с оговорками.

Хотят – показательно надевают браслет. Хотят – снимают и разрешают гулять…

Костя прошелся взглядом по мужчине, который смотрел прямо на него. Задумчиво и тяжело.

Подошел бы Вышинский сейчас и что-то сказал – получил бы в морду. Ведь его и привели-то для этого… Может сам Вышинский не понимает, но сейчас его используют, как красную тряпку. Потрясли перед рожей у быка… А потом выступят с предложением…

Но Вышинский молчал. И Костя молчал.

Даже своим превосходством не упивался. Просто смотрел на человека, который раньше считал себя богоподобным, а теперь – просто марионетка без права голоса и с неспособностью смириться с утратой всемогущества. Сейчас даже свои шарахаются от него, как от чумного. А здесь он может появиться только под покровом ночи. И только в качестве тряпки…

– Прошу…

Тот самый провожавший Костю советник нажал на ручку резной двери, открывая её перед Гордеевым.

Улыбнулся напоследок, выдерживая тяжелый взгляд, который Костя оторвал от Вышинского, прошелся по нему, заглянул в кабинет…

Сначала увидел просто приемную. Кивнул сидевшему там молодому человеку, который тут же подорвался, чтобы понестись уже к другой двери…

Постучал в нее, заглянул, отчитался…

Заполучив ответ оттуда, открыл перед Костей уже эту дверь так же широко…

Почему-то вызывая у Гордеева легкую гадливость. Ведь здесь всё пропитано ещё и раболепством. Которое раньше и ему казалось нормой, если лебезили перед ним, а теперь вызывало отторжение.

Войдя, он бросил последний взгляд через плечо, прекрасно зная, что спину сверлит злой взгляд. Вышинский остался в коридоре, но буравил дыры в спине Победителя.

– Добрый день, Константин…

Главный обратился к Гордееву первым, привлекая внимание к себе. Улыбнулся даже. Мягко. По-отечески. В очередной раз пытаясь ввести в заблуждение и запутать.

– Добрый вечер.

Костя ответил, протягивая руку для пожатия. Глядя в глаза напряженно, но без страха или ярости. Он долго настраивался перед встречей. Он прекрасно понимал, что в выигрышной позиции сейчас он. Ему было очень интересно, что предложат. Пусть и сходу понятно – он откажется от всего…

* * *

– Ты всех сделал, Костя… Это достойно уважения…

Получить похвалу от Президента в таком ключе и такими словами – наверное, дорогого стоит, а Косте захотелось только усмехнуться.

– Я в курсе.

Костя сидел напротив главного за круглым, таким же массивным деревянным столом, как вся мебель в нафталиновом кабинете. Им принесли чай. Они говорили о чём-то неважном. Точнее говорил пригласивший, а Костя слушал, понимая, что ему как бы похел. К сути бы побыстрей…

Не зря же Вышинского дернули. Совершив тем самым большую ошибку. Потому что это разбудило в Косте тихую, угрожающую злость.

– Ты умный парень, мне не нужно тебе объяснять…

– Но вы объясните…

Костя знал, что перебивать старших, тем более человека, который рулит государством, в котором ты – гражданин, а он – институция, не самое дальновидное занятие. Но не сдержался.

За что тут же был награжден быстрым неодобрительным взглядом. Но напротив всё же сидел человек огромного опыта, огромной выдержки. Прекрасный актер, дипломат, стратег. Поэтому дальше взгляда дело не пошло. Да и тот быстро потеплел, как бы прощая мальцу несдержанность…

– Если ты не против…

Сделав ударение на обращении, главный чуть склонил голову, как бы ожидая ответа. Костя отреагировал молчанием.

Очевидно, что он против и не против одновременно. Иначе не пришел бы. Мог себе позволить.

– Я забочусь о благополучии людей, которые так искренне тебя поддержали, Костя, не меньше, а может и больше, чем ты…

Речь сходу получилась пафосной. Костя сходу почувствовал горечь. Захотелось скривиться, но он сдержался. Будь они сейчас в эфире или на публичной площадке – тут же перебил бы, уличив в неискренности. Но здесь… Просто хотел послушать. Любопытно, что ли…

– Ты – амбициозный молодой человек, несомненно, талантливый. Но всё же вряд ли поспоришь со мной, если я скажу, что опыта тебе недостает…

Костя спорить не стал. Отвечая на направленный на него вопросительный взгляд, пожал плечами. Мол, пусть будет так…

– Я вполне допускаю, что ты руководствуешься искренними благими намерениями. Я даже не буду пытаться отрицать, что многое в нашей стране далеко от идеала. Да даже от нормы. Но ты же понимаешь, как сложно по щелчку пальцев…

– За двадцать лет можно общелкаться. Пальцы стереть…

– И ты наверняка уверен, что у тебя получится…

Реагируя на язвительное замечание Гордеева, главный произнес задумчиво, как бы подразумевая, что нет… И может даже прав в этом, но факт остается фактом: он уже не справился. А Костя ещё не приступил.

– Ты ступил на сложный путь. Возможно, сейчас ты в эйфории, но когда она пройдет, поймешь, насколько. К сожалению, всё зависит не от воли одного человека. К сожалению, твоя работа теперь – это бесконечный поиск компромиссов. Лавирование…

– Я когда-то уже вёл подобный разговор. С другим человеком, который сейчас зачем-то находится в коридоре, хотя должен быть дома. Ждать своего честного суда.

Костя мотнул головой в сторону двери, а потом снова посмотрел в лицо собеседника.

– Он меня пытался учить, стыдить, пугать, а сам, оказывается… В этом ваши компромисы? И сколько таких?

– Святых людей не бывает, Костя, не фантазируй…

– Речь не о святости. Это не я вам всё испортил. И не Агата. Это сделал он. А теперь он стоит в том коридоре. И я так понимаю, что то тело – это ваш вариант компромисса со мной…

На губах мужчины заиграла легкая улыбка, Косте стало чуть более гадко, чем уже было. Потому что и так понятно, что он прав. Но это дно с каждой минутой кажется всё более бездонным…

– Нам придется сотрудничать, иначе государство встанет. Враждующий Президент и Парламент – это клинч. А судьи, который развел бы нас, нет. Я хочу, чтобы мы договорились сами… Этот человек предал мою идею. Он потянул нас за собой. Он заслуживает максимальной кары. Но я предлагаю определить её тебе…

«Жест» был широким. Только у Кости он вызвал улыбку. Потому что настолько дебилом его давно не считали…

– Если я захочу совершить политическое самоубийство – я сделаю это без вашей помощи. Если я захочу, чтобы это тело исчезло с лица земли – никто в жизни не подкопается и уже не найдет. Если вы хотите, чтобы мы сработались – ловите моё настроение. Подстраивайтесь под меня. Войдем ли мы в клинч – зависит от вас. Но если войдем… Вы же понимаете…

Конечно, понимал.

Все всё понимали. И как легко просрать ту ошеломительную поддержку, которую Костя получил. И как её умело можно применить.

Взгляд главного холодел, а Костин изначально не был теплым.

– Для начала сделайте так, чтобы тело сидело дома в браслете, а не шлялось по городу. Потом – обеспечьте честный суд, чтобы не подпокаться. Потому что суды пока ваши, когда начнем работать – я сделаю свои, но этот уже должен сидеть. Обеспечьте, чтобы не сбежал и не застрелился. Я хочу смотреть, как его пакуют в камеру. И Агата хочет на это посмотреть… Считайте это первым вам заданием…

Говорить так с главой государства – верх наглости. Возможно уже идиотизм даже, но Косте было похуй.

Встал, обернулся и кивнул на прощание, уже подойдя к двери. Чувствовал ли себя всемогущим, раз позволял себе такое? Наверное, нет. Говори иначе с ним – он тоже говорил бы иначе. Но эти иначе не умеют. И надо с этими только так же.

Взгляд напоследок упал на стоявшую на столике рядом корзину с фруктами. Сверху – яблоко… И можно борзо взять, чтобы надкусить с показательно неуважительным чавкающим звуком, но чёт не хочется… Повзрослел что ли…

Выйдя из приемной, Костя сделал несколько шагов в сторону лестницы. Знал, что Вышинский скорее всего так и стоит. Ждет, наверное, когда его позовут… Всё еще верит, что он для человека за резной дверью что-то значит. Соратник как-никак. Даже друг, возможно…

Только такие, как они, и соратником пожертвуют. И другом. И ребенком. Всем ради «высшего блага народа». Ради того, чтобы удержать бразды правления в кулаке. Иначе же «государство встанет»…

Косте надо было просто уйти. Он это понимал прекрасно. Сделать вид, что тела больше нет. Что оно испарилось. Но ноги сами развернули.

Вышинский следил за приближением Кости, стоя в тени. Выражение на лице было не разглядеть, но его видно замечательно, Гордеев знал точно.

Подошел вплотную, отметил, что Вышинский не пасует. Не отступает. Не сутулится. Стоит, смотрит, ждет…

– Ты спокойно жить не будешь.

Костя сказал, Вышинский никак не отреагировал. Разве что моргнул несколько раз. Дальше – опустил голову. потом хмыкнул, вскинул взгляд на стоявшего слишком близко «щенка».

– Спеси много в тебе, Костя. Разница между нами и тобой в том, что…

– «Нами»…

Не дав договорить, Костя прокатал на языке слово, за которое Вышинский зачем-то продолжал цепляться, хотя коню ведь понятно… Он не только для Гордеева «тело». За той дверью им точно так же, как «телом», торгуются. Привели, как телёнка за веревочку. Показали. Хочешь – бери. Хоть палкой насилуй, хоть на куски режь.

– Мне там предложили тебя в обмен на сотрудничество.

Костя кивнул на стену, лицо Вышинского посерело. Видимо несся на крыльях любви, веря, что главный решил выслушать «стороны конфликта» и заступиться за своего. Только вот он ни для кого больше не сторона. Сдохнет – все вздохнут облегченно. Кроме Кости разве что. Косте хочется, чтобы мучился.

– Я отказался. Нахера мне падаль? А ты зря тут стоишь, стены держишь. Без тебя не упадут, как видишь. И туда тебя не позовут. Хоть до утра тусуйся. Ты, говно собачье, сам же себя убил. Надо было зайти в то здание. Взять, сука, пушку в руки и застрелить своего недоразвитого. Героем бы стал. А ты ждал, пока твоя отрыжка поубивает тех, кто стоит, как десять недобитков. Ты должен был получить по заслугам ещё тогда. Получишь сейчас.

– Сука с самомнением…

Вышинский сказал себе под нос, глядя Косте в глаза. И этого хватило, чтобы он не сдержался. На самом деле, наверное, затем и подошел. Просто немножечко отвести душу. Морально и физически.

Херануть по морде сначала. Потом мордой, держа за затылок, о стену. Так, чтобы кроваво-сопливая жижа осталась на текступной штукатурке.

Красиво так. Художественным мазком и хаотичными брызгами.

Вот и весь след в истории. Достойное мастера произведение…

Сын-убийца в земле. Он – за шаг до отсидки, из которой живым не выйдет. А на стене, напротив кабинета, в котором работает его идейный вдохновитель – отпечаток разбитой морды.

– Знаешь, с чем смириться не могу? Что в висок тебе пулю не спущу, чтоб мозги по стеночкам. Вот, блять, всё бы в жизни отдал… Веришь?

Костя спросил, приседая вслед за державшимся за нос ублюдком. Тот его, конечно же, не слышал толком. Просто не привык к физической боли. Просто испугался вида крови. Просто немножечко почувствовал себя девочкой, которой когда-то резали лицо, из раны так же заливало, а она пыталась стянуть края пальцами…

Не дожидаясь ответа, Костя сплюнул, резко встал, развернулся, снова пошел в сторону лестницы. Чувствуя, что ему отчего-то жарко и хочется распустить галстук.

Но больше всего хочется помыться.

Глава 34

После выборов Костя на какое-то время будто бы снова стал прежним… Или почти. Больше времени проводил дома, чаще был с Агатой и Максимом не только телом, но и взглядом, душой, мыслями.

Агата, умевшая чувствовать его как никто другой, иногда ловила себя же на том, что с тревожным страхом замирает… Присматривается… И выдыхает, осознав, что он действительно понемногу возвращается из избирательной гонки в реальность. Которая теперь, несомненно, будет другой, но не такой интенсивно напряженной. В которой ей важно получать с Костей своё на постоянной основе. Внимание. Ласку. Чувство нужности. Желанности. Любимости.

Агата продолжала считать своим долгом создание здоровой атмосферы в своей семье, понимая, что в этом большая степень ответственности всё же на ней, потому что у неё была мама – пример. У Кости не было никого. И сколько он ни читай, поймет только, испытав на себе.

Ему нравился Макс. Он всегда разглядывал его с любопытством. Брал на руки с охотой. Смотрел, как возится с сыном Агата, с умилением. Любит ли он малого, Агата не знала. Не спрашивала никогда. Но подозревала, что да. Наверное, неосознанно. Наверное, его любовь может вдруг проявиться не в нежности и поцелуях в пяточки, а если не дай бог случится что-то и срочно нужна будет реакция отца.

Она, несомненно, будет. Такой, что мало не покажется никому.

В том, что чувства к ней у Кости не угасли, Агата тоже не сомневалась. Но они будто преобразились. Он стал спокойней в их проявлении. Менее агрессивным и жадным. Не требовательным. Брал, что дают. Сам не настаивал.

Агата понимала: дело здесь в первую очередь в том, что Костя сознательно делает шаг в сторону, отдавая приоритет Максиму. Гасит эгоизм, чтобы ей не приходилось разрываться. И в первое время без этого, наверное, самой Агате пришлось бы туго. Она не смогла бы существовать, получив вдобавок к нагрузке с сыном ещё и лежащий на сердце камень вины перед Костей, которому её недостает.

Но сейчас уже сама очень соскучилась по Косте. Сама хотела времени для них двоих. Пусть речь о считанных минутах или, если повезет, часах, но Агата чувствовала в этом необходимость.

А Костя то ли смирился, что такое желание проснется в ней нескоро. То ли ждал сигнала.

И вот сегодня Агата хотела его дать.

Привыкший к тому, что с женой ему особенно ничего не светит, Костя вернулся домой около девяти вечера. Зашел в детскую, поцеловал Агату, побыл немного с малым, обсудили что-то шепотом, Костя спросил у Агаты, нужно ли что-то от него, а получив: «нет, отдыхай, ты устал», снова поцеловал, не попробовав ни намекнуть, ни пристать, ни прижаться, просто вышел.

Идя в душ, Агата знала, что Костя пошел в кабинет. Там звонил, наверное. Разговаривал с кем-то. Потом переоделся, заглянул в детскую, приоткрыл дверь в ванную, сказал, что спустится на цокольный. Получил от Агаты (обнаженный, мокрый силуэт которой наверняка отлично проглядывался через прозрачную створку душевой) кивок… И снова просто вышел.

Не закрыл дверь изнутри. Не стянут быстро майку и шорты. Не забрался к ней, чтобы, как раньше… Быстро и мощно. Вдалбливаться, вжимая Агату грудью в кафель, прикусывая при этом кожу на шее, скуле и щеке. Медленно убивать движениями, пока не взорвутся вместе. Жадно требовать подтверждать желания словами. А действительно спустился на цокольный, чтобы молотить свою любимую грушу.

Агата даже немного к ней ревновала… Или много.

Однажды спускалась, чтобы посмотреть, чем Костя так долго и так усердно занимается в подвале. Думала, человек бегает, отжимается, развлекается со штангой или ещё что-то в этом духе. Оказалось – бьет грушу. Яростно и как-то… Реально.

И если сначала вид быстрого, острого, легкого Кости, каждое движение которого отточено, вызвал в Агате восторг, а ещё жгучее желание, скрутившее низ живота, то прошла минута, в которую Агата следила за ним от двери, затаив дыхание, и чувства сменились вместе с изменением характера его ударов.

Каждый следующий становился всё более яростным. Жестким. Жестоким даже.

Впрочем, как и выражение на его лице.

Он лупил грушу так, будто видел перед собой реального ненавистного человека. Человека, которого готов убить.

В ту секунду ревность к снаряду прошла. Агате стало откровенно страшно. Она тихонько поднялась наверх, а после того, как Костя вернулся в детскую, никак не могла абстрагироваться.

Гордеев для нее будто раздвоился на того, который с ними, и того, который бьет свою грушу. Это ощущение дискомфорта и тревоги не покидало Агату несколько дней. Она всё пыталась понять, почему вид бьющего снаряд Кости вызывает в ней протест, ей ведь давно известно, что он – не ягненок. Он с этого начинал когда-то. Дрался, сбивая руки, с другими людьми. Он из тех, кто не боится ни крови, ни смерти, ни боли. В частности, её причинять. Но, вероятно, одно дело – знать. Совсем другое – видеть.

В тот момент видеть Агата была не готова. Но это было для неё необходимо. Потому что после того похода в подвал к Агате пришло понимание: Косте её недостает, наверное, ещё сильнее, чем ей казалось. В нём скопилось куда больше энергии, которую он готов отдавать. В нем куда больше стресса. Несказанных слов и не выплеснутых эмоций. Им обоим очень нужна близость, как раньше.

Ей – для уверенности в себе и в них.

Ему – для фейерверков из глаз, которые не полетят, сколько ни молоти.

Поэтому сегодня Агата хотела победить ещё и грушу, дать понять Косте, что она – не хрустальная. Она по нему по-прежнему скучает. Чем давать выход скопившейся агрессии через удары, они снова могут попробовать… Преображать.

Выйдя из душа, Агата потянула махровое полотенце, внимательно оглядывая себя в зеркале. В последние месяцы беременности и после родов ей часто хотелось в такие моменты отвести взгляд, потому что смириться с изменениями в себе было сложно.

Как бы там ни было, относительно собственного тела Агата всегда была уверена на все сто. Сейчас же чувствовала неловкость, пусть и понимала умом: никаких кардинальных перемен, способных отвернуть Костю раз и навсегда, в ней не произошло. Это больше в голове… И от этого тоже хотелось избавиться. Сегодня. С ним.

Сначала спокойно принимать свое отражение, прекратив бесконечно искать в нём недостатки. Дальше – одеться, убедиться, что Макс спит, взять в руки радионяню…

Пройти по тихому-тихому дому до двери в подвал, посмотреть предупреждающе на Боя, который явно планировал и дальше спускаться по пятам за ней… Выдержать его грустное «ммм»… Пройти по лестнице.

Мимо бассейна, наполненного водой, в котором они с Костей уже сто лет не плавали вдвоем – некогда.

Мимо парилки.

В сторону комнаты, в которой стоят Гордеевские тренажеры.

Агата знала, он делал зал не потому, что систематически им пользовался, а потому, что так положено. И вот сейчас пригодилось.

Та самая комната была звукоизолированной и отгороженной прозрачными перегородками. Такой же – прозрачной – дверью.

За которой Костя, как когда-то, молотит…

Бьет резко и дробно. Так, будто груша может дать сдачи. Без перчаток. Без грузности боксеров-тяжеловесов, бои которых Агата когда-то видела.

Это определенно не ограниченный до невозможности всяческими правилами честный бой. Костин – без правил.

Сначала он наносит удары только костяшками, дальше – подключая локти, отпрыгивая и приближаясь, прикрывая голову, мотая ею, чуть горбясь, немного сутулясь, постоянно передвигаясь, держа ноги присогнутыми, а ситуацию под контролем. Не забывая про бой. Добавляя колено. Стопу. Снова костяшки…

И на лице такое выражение, что Агате ясно – он снова кого-то видит. Он в очередной раз кого-то избивает. Он кривится и повторяет удары на выдохе, стискивая зубы…

Влажная майка липнет к коже… Сама кожа – блестит потом. Он же стекает капелькой по виску. Костя смахивает его со лба, при этом не забывая продолжать молотить…

И Агате снова страшно, но куда больше хочется…

Пользуясь тем, что Костя слишком увлечен – её не слышит и не видит, Агата тихонько приоткрывает дверь, скользит внутрь, замирает, затаив дыхание, сглатывает…

Слышит те звуки, о которых за дверью скорее догадывалась – стонущие выдохи, не дающие усомниться – каждый раз Костя бьет с усилием. В каждый удар вкладывается. Каждый мог бы отправить в нокдаун.

Чувствуя, что в крови бурлит адреналин, а еще зная, что в Костиной крови его сейчас невероятно много, Агата поставила радионяню на лавку у стены. Пальцам на руках и ногах было прохладно. Тело немного знобило, но Агата знала – скоро это пройдет. Надо только подойти, привлечь внимание, дать понять…

Делая шаг за шагом к мужу, Агата осознавала, что её мандраж усиливается. А ещё усиливается желание, рисуя перед глазами картинки…

Его рельефная спина. Его твердые плечи. Его острый взгляд. Его мягкие губы. Его запах. Его движения.

Агата остановилась на расстоянии нескольких метров, продолжая любоваться и бояться. Понимала, что ближе подходить не надо, Костя может нанести вред, так и не заметив. Нужно ждать, когда сам обратит внимание…

Но он действительно весь в себе. Молотит, смотря только на свою грушу…

Пока Агата не произносит негромкое: «Кость», будто возвращая его в реальный мир. Или дергая в него, потому что первый брошенный на неё взгляд через плечо происходит ещё из того, где Гордеев убивает грушу. Он жесткий и кровожадный. Рука занесена для очередного удара…

Костя тяжело дышит… А Агата не дышит вовсе…

Пока одновременно он не опускает ту самую руку вместе с головой, выдыхая, а Агата не осознает, что её губы начинают подрагивать в улыбке…

* * *

– Замочек…

Костя то ли обратился, то ли для себя сказал. Мотнул головой, стянут мокрую насквозь футболку, тут же метнул ее на пол в сторону…

– Случилось что-то? С малым побыть?

И задал вопросы, которые чётче некуда показали, что у них действительно всё так, как Агата видела… И что им обязательно надо это менять.

Она может прийти к нему не только если «что-то случилось». Она его просто любит. Она его просто хочет.

Костя смотрел в лицо жены с легким прищуром, явно стараясь потушить агрессию, которая всё ещё билась в висках… Агата смотрела в ответ с легким страхом, чувствуя, что потряхивает, но не собираясь отступать.

Мотнула головой в ответ на вопросы, потому что вслух сейчас ничего толкового не сказала бы. Сделала шаг к Косте, смотря в его глаза. Взялась за футболку, потянула её вверх…

Дрожь усилилась, когда она была отброшена туда же, где уже лежала Костина, а у Агаты появилась возможность снова увидеть Гордеевский взгляд.

Тёмный. Но по-другому.

Он не бегает по телу, а будто клейма ставит. Настолько ощутимый. Настолько обжигает…

На шее. Ключицах. Груди. Животе.

Спускается вместе с девичьими пальцами, которые тянут вниз резинку шорт, обнажая то самое неидеальное тело окончательно…

Агата переступает через опустившуюся по щиколоткам ткань, чтобы оказаться совсем рядом с Костей. Но последний шаг всё равно делает он.

Одной рукой притягивает к себе, вжимаясь пальцами в талию, другой без церемоний скользит по лобку вниз, чтобы тут же почувствовать горячую влажность…

Костя горбится, приближает свое лицо к лицу Агаты. Она приветливо раскрывает губы, с силой впиваясь пальцами в Костину шею. Стонет в них, чувствуя, что Костя двигает рукой внизу… Закрывает глаза, чтобы ощущать острей…

– Макс спит?

Судорожно кивает в ответ на вопрос, скользит носом по Костиной скуле, с жадностью втягивая его запах.

Костя всё понимает без слов. Костя не будет шутить и ёрничать сейчас. Он осознает, зачем Агата пришла. Всё будет. Но ей хочется, чтобы было по-особенному откровенно. Поэтому она высовывает язык, чтобы собрать им ещё одну капельку, оставшуюся на мужском виске. Соленую. Пряную.

– Там радионяня…

Агата и сама не сказала бы, почему, но разговаривать ей не хотелось. А если очень надо – только шепотом.

Поэтому произнесла практически одними губами – уже Косте в губы, когда он подхватил её под ягодицы, развернулся, делая несколько шагов в сторону стены, вызывая в Агате восторг, который невозможно не преобразить в возбужденный стон – и снова в губы.

А ещё невозможно не прижиматься к ним раз за разом своими, не посасывать язык, который Костя охотно проталкивает в её рот, не царапать плечи, чувствуя их твердость…

Ту самую, которая дает его рукам силу. Молотить снаряд. Держать её. Если нужно – держать оборону. Держать мир.

Агата чувствовала холодную твердость стены голой спиной, но это сейчас не заботило. Хотелось побыстрее окунуться полноценно в маленькое сумасшествие. Хотелось, чтобы Костя вошел… Чтобы она приняла…

А он будто тянул.

Целовал, вжимался очевидным возбуждением в ее промежность, но не спешил ни стянуть шорты, ни оттрахать, как напрашивается… Пытался нежничать, хотя Агата не просила.

Заботливый. Помнит всё. Думает обо всём. О Максе. О ней. А Агате хочется, чтобы не думал. Рот полон слюны. Внизу пульсирует так, что кажется – взорвется от следующего адресного движения и неважно чем – членом или пальцами. Но быстро не хочется. Поэтому Агата чуть отталкивает Костю, спускает с его бедра сначала одну ногу, потом другую…

Сама берется за шнурки на мужских шортах… Сначала они смотрят друг на друга. Потом вместе вниз. На проворные пальцы, которые расслабляют узел, тянут вниз.

Шорты оседают к ногам, а пальцы сжимают член, скользя вниз…

– Резинки нет, Агат…

Костя говорит тихо, снова в губы, когда Агата приподнимается на носочки, чтобы сплестись языками, продолжая проходиться ладонью по длине, усиливая хват…

– Отлично…

Агата говорит, снова оторвавшись, Костя несколько секунд блуждает по её лицу взглядом, отстранившись, будто проверяя…

А потом они оба расплываются в улыбке. Как раньше. Как всегда.

Агата опускается на пятки, смотря Косте в глаза. Они и без того темные, но темнеют еще, когда она тянется губами к подбородку, скользит по кадыку, целует соленую грудь, опускается на колени, смотрит снизу…

Чувствует его возбуждение, как собственное. А может это всё же то, что живет в ней, но Агата испытывает нетерпение, которое одновременно хочется растянуть и утолить.

Высовывает язык, проходится ним по стволу, обхватывает губами головку, закрывает глаза, ощущая, что у самой низ живота становится по-особенному тяжелым, а Костины пальцы путаются в ее волосах. Он гладит, он направляет, он толкается бедрами, Агата ловит ритм. Получает удовольствие, пока сильные руки не подхватывают подмышки, снова поднимая.

Глаза встречаются с глазами. Костя дышит тяжело, Агата смотрит слегка растерянно, пока не понимает, что он ртом спросить не может, спрашивает взглядом: «чего ты хочешь?».

И Агата признается честно:

– Без жалости… Как раньше…

Костя кивнул, сглатывая.

Ему дают карт-бланш. Но он всё равно чувствует ответственность. И принимает её.

Разворачивает Агату всем телом, заставляя испустить удивленный вскрик…

Сначала вжимает ладонь в поясницу, как бы требуя прогнуться, потом упирается во вход членом, одновременно скользя пальцами по клитору и прижимаясь губами к повернутой женской щеке…

Агата стонет конечно же… Костя толкается… И тоже стонет…

Они вдвоем замирают.

Агата – поднявшись на напряженных ногах и поцарапав ребра ладоней о стену. Костя – горячо дыша в её щеку.

– Сильнее прогнись…

Костя просит, Агата кивает, тут же исполняя…

Так стоять сложно, но ей отлично. А ещё на всё посрать. Просто хочется, чтобы вбивался так же страстно, как молотит свою грушу. И он как будто слышит, что творится у Агаты в голове.

Потому что делает именно так, как ей хочется – выходит медленно, чтобы следующим движением оказаться будто глубже. И вбиться будто сильнее. Выталкивая из легких воздух вместе с новым стоном, который явно в нём отзывается, заставляя кривиться, руша самоконтроль.

Ведь в ответ на Агатин протяжный, сладостный, Костя ругается сквозь зубы, ими же сжимает кожу на шее, фиксирует пальцами талию, чтобы ему было удобно, и начинает резко двигаться, с каждым толчком ускоряясь и усиливаясь.

Сначала заставляя прогнуться ещё сильнее. Потом – вжаться в стену всем телом, снимая до болезненности чувствительную грудь. Меняя тем самым угол проникновения и ощущения.

Агате кажется, что в какой-то момент ей становится сложно дышать – мало воздуха. Она понимает, что будет совсем скоро…

Царапает стену, запрокидывает голову Косте на плечо, жмурится, закусывает губу, стонет, чувствует, что мужская рука оставляет грудь, спускается от живота по лобку, нажимает, Костя делает ещё одно движение членом внутри… И мир взрывается.

Агату одна за другой сжимают судороги, а Костя замирает, будто впитывая их.

Ей хочется согнуться пополам, сжать ноги, пережить агонию, но она не может – слишком плотно прижата к мужскому телу.

Только ощущает, как щеки касаются губы – нежно, почти неощутимо. Ласково. Дальше – там же он трется кончиком носа, гладит пальцами кожу на животе.