Текст книги "За семью замками. Снаружи (СИ)"
Автор книги: Мария Акулова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 26 страниц)
Глава 25
Костя летел домой, раз за разом прокручивая в голове рассказ следователя, который слишком рьяно взялся разбираться в том, что собирались прятать.
Дело вёл не он. И даже доступ к материалам он получить не должен был. Но однажды ему в кабинет привели девочку, чтобы посидела, пока другой следователь переговорит с её опекуном. Привели именно к нему, потому что у него вроде как был опыт общения с детьми. Зря привели. А может наоборот – ой как не зря…
Валентин познакомился с Агатой. У неё была огромная бинтовая повязка на половину лица. Мужчина знал, кто это. Знал, что не нужно лезть. Но зачем-то спросил, как так получилось… Просто из жалости. Потому что Агата выглядела так, будто не понимает, что живет.
Оказалось, что она ничего толком не помнит. В голове – сумбур, абсолютно расходившийся с тем, как всё ему объяснял ведший дело коллега. И это нормально, потому что у ребенка шок. Но что-то подсказывало Валентину, что к ней нужно прислушаться. А когда стало понятно, почему, мужчина осознал, что жить этому ребенку осталось недолго. И никто за него не заступится.
Точно так же, как никто не пошел против воли человека власти, просто ожидая, когда младший Вышинский сам заметет свои следы, никто не рискнет собой, чтобы защитить её теперь.
Первым пришло осознание неизбежности. Дальше пусть горькое, но вроде бы переживабельное признание, что он – такой же. Тоже бессильный рядом. Что это не его дело и крест не его.
Но потом…
У Валентина росли две дочки. Старшая – ровесница Агаты. И страх, что на месте никому не нужной девочки с порезом на лице могла бы оказаться одна из них, сделал свое дело.
Дети вообще часто меняют людей. Ставят новые планки. И новые же стандарты. Заставляют по-новому посмотреть на себя. И на мир вокруг тоже.
Думая о своих, следователь спас Агату.
Понимал, что в какой-то мере рушит этим собственную реальность, карьерные перспективы и отказывается от стабильности, но жизнь чьего-то ребенка казалась ему стоящей большего. Мать погибла, закрывая от психа её. Ему, чтобы закрыть собой, не пришлось погибать. Просто быть очень внимательным. И очень отчаянным.
От Валентина не ждали подвоха. Он был человеком в системе. Таким же участником замкнутого круга. Он смог собрать материалы. Он смог провести свое – параллельное – расследование. Это всё в жизни не могло тут же быть предано огласке и привести к честному результату. Но к этому он поначалу и не стремился. Вывез семью заграницу. Заграницу же вывез материалы. Встретился с Вышинским один единственный раз. Говорили они недолго. Да и о чем?
Просто он объяснил: Агата должна жить. Он и его семья тоже. Если с кем-то из них что-то случится – материалы уйдут в публичную плоскость. Он старался – работал хорошо. Собранного достаточно, чтобы не просто посеять сомнения – этого более чем хватит, чтобы люди вынесли из высокого кабинета на вилах. Потому что в каждом доме в детской спит своя Агата. А родительский страх и родительскую любовь нельзя недооценивать.
Уезжая, Валентин знал, что поступает правильно. Он дал Агате шанс. Он не ждал от неё благодарности. Он даже не хотел, чтобы она всё узнала. Не уверен был, что девочка его запомнила. Следил за ней очень редко и абсолютно незаметно – через знакомых. Однажды писал ей сам, когда узнал, что она переехала, закрылась дома и общается только через интернет.
Мужчина не был романтиком, понимал, что такова её цена. Спокойно жить ей не дадут, но рад был, что просто дают жить. Сначала переписываться с ней было забавно. Агата напоминала ему мышонка. Смелого и боязливого. Дерзкого и трусливого. Который только высунет нос из норки, усами пошевелит, принюхается… И тут же ныряет назад. Туда, где безопасно.
Максимально закрытая, но, в то же время, максимально жаждущая общения. Только он ей, кажется, не подошел на роль друга. Они довольно быстро начали о чем-то спорить, она его заблокировала, нахамив напоследок. Так и не узнала, с кем общалась.
За Вышинским Валентин тоже следил. Ненавидел, презирал. Жалел, что не может позволить себе спустить информационный курок у виска гниды, которая продолжала расти, отмахнувшись от «эксцесса». Конечно, он не мог бы нести юридическую ответственность за действия своего сына. Но его решение – оно лишено человечности. А значит погубленные жизни – на его совести, пусть расстреливал не он. Жажду власти и страх её потерять Вышинский оценил выше, чем судьбы тех людей, которые остались один на один с убийцами в банке.
Чем жизнь девочки, которой пришлось самой тянуться за пистолетом и стрелять в спину отвернувшегося мучителя. Которая не подозревала, что крики «оружие на пол» и звук выбивающихся сапогами окон – это чтобы не её спасти. Это чтобы она не успела нажать на курок.
Валентин знал, что двое ребят из группы в итоге не выдержали. Через какое-то время один застрелился, один шагнул с моста, остальные как-то справились. Договорились с совестью, научились жить с собой же. Отчасти та группа тоже стала заложниками, но не ублюдка, а ситуации. Их научили исполнять приказы. Только отданный им приказ был за гранью добра и зла.
Единственное, что Костя смог выдавить из себя, когда рассказ был окончен, это глухое:
– Чего вы хотите от меня? – непроизвольно вернувшись к обращению на «вы».
Не потому, что внезапно обрел уважение. А потому что абсолютно запутался.
– Жизнь Агаты для меня важнее, чем огласка истории. Я рисковал для неё. Благодарность мне не нужна. Я просто делал, как правильно. Поверь, хотел бы денег – скачал бы с Вышинского. Но у вас с ней началось что-то странное… Когда я увидел вашу фотографию – даже не поверил. Я же слежу за тем, что у нас происходит. Я всё жду, когда эти уйдут… Когда придет их черёд бояться… Начал проверять. Понял, что вы, кажется… Это смешно, Костя, но ты же даже не подозревал, какой ключик оказался у тебя в кармане. И я не сразу поверил. А у вас, как назло, ни фотографий общих толком, ни заметок. Это жутко злило, но я не мог выйти на тебя, пока не убежусь. В итоге вас где-то засняли, я узнал её по шраму. Связался через знакомых. Хотел понять, что знаешь ты. Думал, вообще ничего, иначе… Если это твоя игра – ты давно достал бы козыри. Как минимум, сам на меня вышел бы. Как максимум – выбил бы правду из Агаты. Мне было её жалко, потому что она сама попала к тебе в руки, но тут я уже правда был бы бессилен. Я ждал, когда же… А информация не просачивалась. Я начал сомневаться. Почему-то долго не допускал, что это может быть не корысть с твоей стороны. А потом увидел заметку о беременности. Поэтому и спрашивал. Если она беременна от тебя – она для тебя не расходник.
– Она для меня не расходник…
Костя и сам не знал, зачем повторяет, но что-то ведь говорить надо, когда голову рвет на части…
– Я это понял. Значит, теперь ее защитишь ты. А эта гнида должна уйти. И не только эта. Я знаю, что Агата называет себя «За семью замками». Это забавно, потому что она сама не понимает, что скрывает за ними… Сама не понимает, что она – атомная бомба.
– Я заплачу, дай материалы мне.
Костя предложил, осознавая, что на самом деле отдаст любые деньги. Но ему не спешили отвечать.
– Ты должен будешь их опубликовать, а не ими торговаться. Понимаешь же? Ты должен использовать их в кампании. Я знаю, что ты рвешься к власти с той же целью, что они за неё держатся: ты хочешь делать что-то не для людей, а под себя. Но эти должны уйти. Любой ценой должны уйти, Костя. Даже если вместо них придешь ты. Я живу тут, но хочу я домой. Я спрашиваю у людей, как там дела. И слышу только, что с каждым годом всё хуже. А у них с каждым годом всё лучше. Ты хотя бы представляешь, сколько за время их правления случилось «Агат»? Зацементированная власть лишает страха тех, кто на вершине. Она лишает надежды тех, кто внизу. Ты же бизнесмен, ты понимаешь, как важна конкуренция, а они её отключили. У них не просто монополия на насилие. У них монополия на безнаказанность. Я хочу, чтобы мои дети вернулись домой. И хочу, чтобы дома им было безопасно. Я сам хочу вернуться, Костя, зная, что всё сделал правильно…
– Я не буду торговаться. Сколько?
Костя спросил, игнорируя лирику, на которую нет смысла отвечать.
На салфетке была аккуратно выведена Валентином сумма. Гордеев просто кивнул, соглашаясь. Умалчивая только, что и публиковать он тоже ничего не собирается.
Ушел, поблагодарив Валентина. Но не за информацию, а за жизнь. Больше ничего сказать не смог бы. Нырнул в себя. Ему надо было подумать и принять.
Гаврила начал названивать ещё во время встречи. Не переставал ни на обратной дороге в аэропорт, ни во время ожидания посадки.
Наверное, Косте стоило бы просто взять и сказать, что обсудят позже. А он не мог. Как пришибло. Слишком много слишком сложных мыслей в голове.
Агата не звонила. Только раз написала: «я скучаю, всё хорошо?».
Он долго смотрел на окно их открытого диалога, чувствуя себя будто контуженным. Потому что ему же пишет сейчас всё та же Замочек.
Язвительная девчушка, которая дерзила неизвестным мужчинам на форумах и задвигала комод, осознав, что за ней ведётся слежка.
Его беременная ранимая до крайности жена, которую Костя любит, как только может любить.
А оказывается…
Он прокрутил ленту диалога практически до самого начала. В прошлый май. До тех сообщений, которые приходили ещё на старый разбитый об него телефон.
Туда, где они ещё играли. Где он считал её забавной человечкой. Где он однажды спросил:
VVV: «На тебя несется разъяренный дикий зверь. Твои действия?».
Дерзко и в шутку. Легкомысленно и просто из любопытства. На кураже после очередной встречи, на которой самоутвердился за чужой счет. Зная, что эпатирует. Не боясь этого, даже желая. Демонстрируя ей свое порочное нутро во всей красе и требуя его полного принятия, иначе у них всё закончится.
А она…
Она уже тогда ему говорила. С самого начала ему говорила.
Она хотела, чтобы хоть кто-то её услышал.
ЗСЗ: «Иногда, чтобы спастись, надо стрелять. Тогда зверь остается только во снах».
Она даже для этого выбрала его.
* * *
Агата досконально знала, когда Костя должен быть дома.
Сама ему не звонила, но следила за данными рейса, рассчитала, сколько может занять прохождение паспортного контроля и сколько дорога от аэропорта.
Костя не ответил на её вопрос в переписке, это немного тревожило, но Агата заставляла себя же успокоиться. Не нервничать. Не кипишевать. Наверное, замотался. Потому что прочел, просто отвлекся и забыл написать хотя бы простенькое «всё норм».
Но это не повод взвинчиваться, потому что Макс всё чувствует, да и Костя не раз говорил: «не делай мне из мужика истеричку, не стартуй на ровном месте»… Она подошла к заданию максимально ответственно. Не стартовала.
Стояла во дворе, выпуская через рот одну за другой струйки парной дымки, смотрела то на ворота, которые с минуты на минуту должны были разъехаться, то в небо, с которого начал сыпаться неуверенный, не долетающий до земли, но первый снег.
Привычно держала руку на животе, поглаживая. Запрокинула голову, прикрыла глаза, потому что небо слепило, пусть и солнца не видно, открыла рот, высунула язык…
Чтобы как в детстве – ловить снежинки им. Чувствовать их прохладное покалывание. Почему-то этому радоваться…
Это более чем несерьезное занятие, Агата понимала. И что увидь её такой Костя – поглумился бы, тоже понимала прекрасно, но Агате просто хотелось.
Настроение взлетало, и причина тому в первую очередь ни разу не снег, а предчувствие Костиного приближения.
Что ещё чуть-чуть и он будет рядом. А потом целая неделя вместе. Только вдвоем.
Их наконец-то дождавшийся своего часа медовый месяц. На Новый год у Победителя никаких планов. Никого не нужно агитировать. Ни с кем не нужно встречаться. Он обещал свое время ей…
Проведут, наверное, дома. Хоть Костя и предлагал куда-то слетать, но Агата откровенно стремалась. У него в голове всё было легко. Снять чартер. Виллу с выходом к морю. Далеко и надолго не полетят, но показать что-то совсем новое для Агаты – не проблема. Только сама Агата сомневалась. Беременность сделала её ещё более осторожной.
Продолжая держать рот открытым, она услышала звук, о котором всё это время мечтала: низкий гул разъезжающихся створок, потом треск попавших под колеса Костиного Мерса камушков…
Агата непроизвольно заулыбалась, опуская голову, следя, как во двор въезжает машина.
Знала, что Костя не любит, когда она выходит его встречать. Знала, что он сейчас ругаться начнет. Мол: «ну че ты выперлась, Замочек? Холодно, простудишь задницу»… Заботливо так ругаться. С любовью.
А она так же бурчать и ластиться.
Пойдут в дом, Агата будет прижиматься изо всех сил, Костя говорить что-то похожее на «дай в душ сходить хотя бы».
Она не даст, конечно же. Пойдет с ним, чем вызовет самодовольный смех. Костя любит, что Агата его обожает. А Агата больше не боится не только в этом признаваться – но это же проявлять.
Ей никогда в жизни не было так хорошо, как сейчас с ним. Даже с учетом того, что они дрейфуют на льдинке посреди холодного океана, ей на этой льдинке невероятно хорошо. Она больше не ищет стабильности. Она просто ему доверяет. С ним ей лучше, чем на любом твердом берегу. За любыми замками.
И об этом – что с ним ей невероятно хорошо – Агата тоже собиралась сказать. Вообще о таком количестве вещей собиралась сказать…
Чувствовала, что в грудной клетке вибрирует нетерпение, когда машина останавливалась, Костя из неё выходил…
Застыла, следя, как огибает блестящий богажник…
Сама улыбалась так, что пора бы подумать о том, чтобы пришить к уголкам губ завязочки, но он об этом не пошутил бы – потому что в ответ не смотрел.
Видел, конечно, что она стоит, но смотрел под ноги.
И пусть было глупо, но Агате захотелось помахать, чтобы привлечь внимание. А ещё стало немного тревожно.
Привычно тревожно, если есть минимальный шанс, что он всё узнает. Её постыдный секрет. Её тяжелый крест. Её непереживаемое уродство.
Костя делал шаг за шагом в сторону дома, будто бы её не замечая, по-прежнему глядя под ноги. Будто поднять взгляд и посмотреть на неё было сложно. Будто для этого нужно было собраться. Агата чувствовала неладное.
Улыбка меркла на губах, а вот тревога росла.
Почему-то очень важным стало, чтобы посмотрел. Он же никогда не боялся, никогда не прятал взгляд, а сейчас…
Шел, смотря вниз, сжимая кулаки. Вскинул голову, когда не сделать этого было уже нельзя. Улыбнулся, руки протянул…
– Иди сюда, Замочек… Дурочка моя…
И заговорил вроде бы ласково, и смотрел вроде бы ласково… А Агата как-то поняла…
Просто сердце оборвалось.
Она замотала головой, сделала пятящийся шаг назад, потянулась рукой к губам, отдалясь от его раскрытой ладони…
– Агат…
Костя окликнул, уже не улыбаясь, она замотала головой еще сильней, чувствуя, что на глазах моментально собираются слезы, моментально же скатываются…
– Агат, всё хорошо…
И пусть его голос звучит, как всегда, но Агата откуда-то знает, что он в курсе.
Она мотает головой, разворачивается…
Понимает, что ей, наверное, сейчас лучше убежать. Уйти куда-то, чтобы ему не пришлось делать вид, что «всё хорошо». А может вообще уйти, потому что с ней ему больше не может быть хорошо. Он даже в глаза ей теперь смотреть не может. Ему неприятно. Страшно. Гадко.
Ни одному человеку не может быть хорошо с убийцей. Ни один человек не должен такую правду принимать.
Но убежать не получается.
Костя ловит быстро, сначала прижимает к своей груди спиной, обнимает, руками фиксирует, горбится, шепчет на ухо:
– Замочек, ты чего? – будто бы удивленно. Будто бы она сейчас что-то обыденное скажет, а он просто рассмеется над тем, какая же глупость. – Не рада, что ли? Любовника не спрятала?
Даже шутить пытается, а из горла Агаты вылетает только новый сдавленный всхлип.
Потому что ей же в детстве в голову вбили, что она убийца и об этом нужно молчать. И она молчала. Хранила секрет, который лучше всего прятать за семью замками вместе с собой от нормальных людей. С собой и с осознанием собственной никчемной порочности, с невозможностью перестать испытывать ненависть к тому, кого убила, с без преувеличения крестом, который тянет вниз… Бесконечно тянет вниз.
Но он как-то всё равно узнал, что чтобы жить, ей однажды пришлось испачкаться смертью.
И пусть сейчас ей надо было сказать хоть что-то, оправдаться хоть как-то, сыграть с Костей в предложенную им же игру незнания, но Агата не сумела бы. Из горла вырывались всхлипы, руки тянулись к лицу, но не доставали – мешали крепко обнимавшие Костины.
Которые в один момент просто развернули, прижимая к себе уже лицом. Так, будто таких, как она, можно успокаивать. Жалеть. Так, будто и жить с такими можно… Чтобы они детей рожали…
– Спокойно, Агата. Я не злюсь. Слышишь меня? Ты защищалась…
Костя говорил в висок, отбросив шутки в сторону, Агата захлебывалась слезами, жмурилась сгоняя их на ресницы, знала, что оседают на Костиной куртке и проходят через ткань в синтепон.
Он зачем-то её оправдывает. Наверно, так самому принять было бы легче. Но дело в том, что правда вскрыта. Прятать нечего. Хуже быть не может…
– Я стреляла в спину… Я хотела, чтобы он сдох… Я его убила, Костя, понимаешь?
Агата выталкивает из себя, а дальше просто плачет, готовясь каждую секунду к тому, что объятья пропадут. Что он поступит, как кажется логичным – отвернется.
Только они становятся всё сильнее.
Глава 26
Прошел месяц.
– У нас нет традиции мыслить человекоцентристскими категориями, когда речь заходит о государственности…
– Что вы имеете в виду?
– Мы искаженно понимаем, что является властью, какова ее природа. Что находится в руках людей, её избравших. И что лежит на их плечах.
– Боюсь, без конкретики вы не поможете в этом разобраться. Давайте так… Вот я действительно не понимаю, что. Объясните мне… Может я послушаю, мне понравится и я за вас проголосую…
– Вы обязательно за меня проголосуете. И всё довольно просто, только к этой простоте нужно прийти. Это нужно воспитать в каждом, каждому же донести. Государство – это сервис. Мы не можем складываться каждый раз, чтобы зарыть ямку в асфальте, определять, кто будет это делать, а кто контролировать. Мы хотим жить в мире и благополучии. Быть защищенными, играть по правилам. Для этого мы сначала объединяемся, потом делегируем. Мы нанимаем людей, которые будут заниматься этим за нас. Платим им зарплату. Вверяем имущество и финансы в ответственное пользование. Мы доверяем. Но мы должны следить и призывать к ответственности. Вокруг нас много халтуры, нечистоплотности. Необязательности. Элементарного жлобства и воровства. И точно так же, как мы поступаем с ним в реальной жизни – обнаруживаем и гоним. Потому что это наши деньги. Наши интересы. Наш вред. Точно так же должны делать с таким сервисом, как государство. Но дело в том, что мы к этому толерантны. И это наша проблема. Каждый из нас – работодатель. Но это не предполагает, что каждый же имеет право быть тупым самодуром. Это о том, что мы должны следить за исполнением задач, давать им оценку и принимать решение: продлевать ли контракт еще на пять лет. Конечно, это требует от нас усилий. А мы даже в этом ленимся. Сначала ленимся, а потом жалуемся в разговорах с телевизором, что нас снова… Обворовали, обманули. Разводим руками, мол, а что мы можем сделать? Убеждаем себя, что ничего. Нас унижают – мы позволяем себя унижать. Нами манипулируют – мы позволяем собой манипулировать. Всё усугублено ещё и тем, что в каждом живет подспудный страх перемен, который отлично подпитывается риторикой тех, кому этот страх выгоден. Никто не верит, что перемены возможны к лучшему. Люди одновременно ненавидят, как живут, и оправдывают это тем, что иначе быть не может. А на самом-то деле может, просто для этого нужно постоянно прилагать усилия. Для этого по-новому нужно воспитывать своих детей и перевоспитывать себя. Требовать от себя, пробуждать в себе чувство, что ты имеешь право точно так же требовать от других. Никто не хочет становиться поколением перемен. Это слишком сложно. Но порочный круг, в котором мы не платим налоги, потому что они тратятся не так, и мы не получаем сервис, потому что его не за что предоставить, не разорвется без этого. Человек, который вчера поносил власть, а сегодня получил её в свои руки, тут же забывает о своих же претензиях к предшественникам. Сам не замечает, насколько таким же становится. Не потому, что он по-особенному лицемерен, а потому, что в нём нет настоящей философии и силы сохранить те намерения, с которыми шел… Он заходит в систему и он становится её частью. Потому что она построена удобно, а человек – существо ленивое. Только удобно не для каждого человека, как должно быть, а для избранных.
– Но вы же тоже идете в систему, получается, просто хотите быть в числе избранных.
– Во всех смыслах… Но мы можем поспорить… Голосуете за меня, оказываете доверие, следите, не даете спуску… И как только я лажаю – время для вашей реакции. В этом вся суть. Это должно работать так. Выборы существуют для этого. Через выборы мы оцениваем одних, даем кредит доверия и перечень заданий вторым. Ставя галочку – мы берем на себя ответственность контролировать и получаем право требовать. Но точно так же мы должны быть готовы, что требовать будут с нас.
– Поэтому многие в принципе не ходят на выборы… Они не хотят, чтобы с них требовали, они смирились…
– Чем оказывают медвежью услугу себе и окружающим. Пусть это считается правом, но это ведь долг. В первую очередь, перед собой же. Глупо хотеть жить хорошо и не прилагать к этому усилий. «Хорошо» не бывает легко. Точнее когда-то мы обязательно дойдем до того, что всё будет легко, потому что органично. Потому что свобода будет впитываться детьми с молоком матери, это всё будет данностью. Но сейчас, к сожалению, ещё приходится преодолевать и ломать себя.
– Вы предлагаете мне сломать себя ради вас?
– Я предлагаю делать это ради себя. А от вас жду звонка через пять лет. Я с благодарностью приму признание, что оказался прав… Но, конечно, сначала придется проголосовать… Фото с участка можете не скидывать, я вам доверяю…
* * *
Агата усмехнулась так же, как ведущая вечернего политшоу, с которого Костя на самом-то деле уже приехал. Сейчас шумел-гремел в ванной, а она с интересом слушала запись.
Обычно смотрела его эфиры в режиме реального времени. Стребовала, чтобы Костя писал (ну или на худой конец через Гаврилу передавал), где, в котором часу, в каком формате он будет мелькать.
Костя смотрел странно и психовал, говоря, что это тупость какая-то, и ему только не хватало, чтобы она заказала бюст в бронзе и во дворе поставила… Но у Агаты был железный аргумент: дома его стало ещё меньше, а она хочет слышать собственного мужа хотя бы так.
И вообще…
Костя себя раздражал в записи, а Агата каждый раз влюблялась. Потому что он такой раздолбай, но какой же умный… И какой гибкий… И такой… Просто лучший.
Агата слышала, что Костя выключил воду в душевой. Значит, скоро выйдет. Ускорила воспроизведение, чтобы успеть послушать чуть больше прежде, чем он заявится со своим привычным «выруби, Агат, бесит…».
Темп речи говорящих ускорился, магия Костиного голоса, который мурашил Агату даже через экран, немного развеялась, она слушала, но уже не фиксировала так четко, как раньше.
И «съехала» мыслями немного. На новый месяц, который они, слава богу, пережили…
Поначалу в Агате было много слез, стыда и страха. Потому что самый ее худший кошмар стал реальностью – Костя узнал всю правду. Вот просто всю. Причем не от неё. А как позже оказалось – правду даже большую, чем знала она.
Единственная возможная реакция на ту самую правду здорового человека, как казалось Агате, это отвращение. Потому что только люди с отклонениями могут спокойно сосуществовать с убийцей после того, как узнали об этом.
А она же убила. На самом деле. Своими руками.
Многое из событий того времени стерлось из памяти, перепуталось, будто преобразилось, но что-то она помнила до сих пор четче некуда.
В частности, лицо того человека. Чувства, когда он полоснул осколком стекла по щеке за слезы. То, как она пыталась добиться ответа от мертвой уже мамы.
А еще, как поняла, что рядом с убитым им же «товарищем» лежит пистолет.
Сама не знала, откуда в ней взялось понимание, что её спасение в этом, но помнила, как дождалась, что урод отвернется, как рванула на коленях за пистолетом, как в руки взяла.
Он был тяжелым и холодным. Агата понятия не имела, как правильно целиться. Даже не знала, заряжен ли, взведен ли курок.
Просто повернулась к нему – по-прежнему стоявшему спиной, о чем-то пафосно рассуждавшему, направила, нажала…
Как стреляла помнила, как он дергался, что по футболке сзади растекалась кровь, а он еще оборачивался, смотрел удивленно, будто недоверчиво…
Дарил последний свой взгляд девочке, его убившей.
Дальше Агата помнила уже смутно. Звуки бьющегося стекла, топот сапог и крики о том, что пистолет нужно положить…
Она рассказывала всё это Косте, захлебываясь слезами, а он слушал и успокаивал. Ей было очень страшно, что это – всё. Конец истории. Закономерный, на самом-то деле. Но она даже просить его дать ей шанс не считала возможным.
Костя не обязан был принимать её вот такой – новой, ещё и навравшей. Он ведь спрашивал… А она струсила.
Не обязан был, но принял.
Агата долго ещё не верила.
Долго боялась, что он не любит её по-прежнему, а просто откладывает. К примеру, до родов. Просто… Из жалости что ли.
Забыла, дуреха, что Костя – другой. Когда считает нужным рубить – рубит. Если не делает этого, значит, не видит для этого оснований.
Пусть и сам – не святой человек, но другого такого же он не лишал жизни никогда, здесь юлить было бессмысленно. Тем не менее, её поступок он не считал ни грехом, ни пороком. Она защищалась. Никто другой ей не помог бы.
К сожалению, это страшная данность, с которой Агате приходилось учиться жить вот только сейчас.
Она об этом не знала. Она всю жизнь корила себя, что не дождалась. Ей казалось, что поторопилась на какие-то полминутки.
И пусть её желание было малодушным, но она все эти годы ловила себя на мысли, что просто хотела бы, чтобы это сделал кто-то другой.
Она действительно желала уроду смерти. Она в глубине души понимала: он заслужил. В конце концов, он убил её мать. Она имеет право его ненавидеть. Но она не хотела, чтобы его кровь осталась на её руках.
Она хотела бы остаться чистой. Как Агата призналась себе, а одновременно и Косте: она и закрылась в первую очередь поэтому. Легче убеждать себя, что прячешься от людей из-за того, что не можешь смириться со шрамом, чем с тем, что в двенадцать лет убила человека.
Оказалось же… Все просто ждали. Когда она умрет ждали.
Узнай Агата это раньше, наверное, не выдержала. А сейчас… Она давно разлюбила людей. Она давно не ждала от них ничего хорошего. А новые знания просто доказали: она была права. Люди – звери. Она не хочет со зверьми. Только с теми, кто дорог ей. Только с теми, кому важна она.
Поначалу им было очень сложно. Не только Агате, но и Косте. Не потому, что ему как-то по-новому нужно было принять её, а потому, что принять нужно было новую реальность.
Благо, Агата в конце концов поняла, что, возможно, какой-то белый воротничок от неё за это отвернулся бы, просто из искаженных представлений о чистоплотности, но её Костя – нет. Разве что будет внимательней приглядываться. Будет сильнее беречь. От всех бурь и вьюг. Не пустит ни одну в дом.
Правда в чем-то Костя стал более жестким и требовательным. Раньше разговоры с психологом оставались на усмотрение Агаты и Костя как бы напоминал время от времени, что она обещала заняться, но спокойно воспринимал её отмашки на попозже.
Теперь же отмашки уже не принимались. Это нужно было делать тогда. За это ему наверняка хотелось ещё раз разобраться с отчимом, след которого простыл. С чьей помощью, Агата знала прекрасно. Знала, но как именно Костя с ним поквитался – не спрашивала (прим. автора: и мы не узнаем, хехехе)))). Ей было не до того. И не интересно.
Тем более, что Гордеев поставил ультиматум, в котором не существовало «или». Просто:
– Ты начинаешь разбираться со своей головой, Агата.
Пришлось начинать. Для Агаты нашли хорошую женщину-специалиста. Скорее всего не ограничилось заверениями о сохранении тайны общения. Агата была уверена, что её заставили подписать договор о неразглашении с огромной неустойкой. Но в ней не чувствовалось напряжения. Она не выказывала удивления. Она слушала и направляла. Дискомфорт от общения с ней пропадал от встречи к встрече. Агата с каждым разом сильнее раскрывалась.
Она много плакала и о многом по-прежнему не могла говорить, но ей становилось лучше. Она оказывалась всё ближе к реальности, в которой у неё всё неправдоподобно хорошо. И всё дальше от прошлого, которого врагу не пожелаешь.
– Агата…
Девушка вздрогнула, возвращаясь в реальность, в которой в её руке всё так же лежал телефон, тараторивший о сложностях жизни Костиным голосом, а сам Костя вышел из ванной.
Обратился раздраженно и устало одновременно. Такое с ним бывало. Как поняла Агата, у них сейчас начинается самая жара.
Костя с Гаврилой по уши в процессе. Но иногда и им от процесса нужно отдыхать. В частности, дома…
Поэтому она не вредничала. Комфорт здесь – меньшее, что могла дать Косте взамен его принятия со всем дерьмом, которым её однажды залило.
Агата выключила запись, отложила телефон, повернулась с одного бока на другой, чтобы потом с улыбкой следить, как Костя стягивает полотенце, бросает куда-то… Вечно так делает… Любит, чтобы вокруг – идеальная чистота и порядок, но сам об этом абсолютно не заботится. Натягивает боксеры, штаны, футболку, оборачивается…
Ловит её внимательный взгляд, хмыкает, неспешно идет к кровати, делает несколько шагов на коленях, потом плюхается рядом, тут же кладя руку на её бок, притягивая поближе…
Насколько это возможно с учетом того, что живот уже – откровенно большой. Рожать скоро. Осталось меньше месяца.
И как говорит Костя – это сейчас её главная задача. А сама Агата немного боится. Но уже больше хочет поскорей. Устала.
Правда Костю этими мыслями не грузила. Каталась к Стерве Павловне, читала, смотрела и слушала. Училась дышать. С удивлением осознавала, что мучавший когда-то страх перед адской болью, которая обязательно будет, уже далеко не так велик. Всё же природа что-то знает… И отлично отключает мозги, когда они человеку не то, чтобы особенно нужны. Сейчас Агате они не требовались во всех смыслах. Слишком много поводов для тревоги. И слишком очевидно: не надо ей тревожиться.
