Текст книги "За семью замками. Снаружи (СИ)"

Автор книги: Мария Акулова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 26 страниц)

Костя не верил. И не считал так. Но дело в том, что иногда поступки лишают права голоса.

Мужчина опустил голову, снова смотрел на колени. Ему хотелось бы найти слова. Пообещать, что так не будет, но обещания не исправляют сделанное.

Чувствуя, как с головой накрывает самая настоящая паника, уже даже не страх, Костя встал. Понимал, что должен держать в себе. Понимал и держал.

Наклонился, прижался к её губам, погладил по щекам так же, как она… Агата была немного напряжена, но позволяла.

Прижался лбом ко лбу, молчал немного… Чувствовал, что по скулам ходят желваки. Чувствовал внутренний протест. Но впервые чувствовал долг победить… Себя.

– Собирайся, Замочек. Ты едешь домой.

Сказал, с болью отмечая, что она выдыхает… Удивленно и облегченно.

Еще раз прижался к её губам, потом отстранился немного, скользя взглядом по лицу.

Чувствовал себя хуже, чем когда-либо.

Чувствовал, что впервые в жизни делает правильно. Просто правильно.

Выпрямился, развернулся, пошел прочь из спальни, сжимая с силой шею сзади, запрокидывая голову…

Потому что как бы ни было правильно, это не отменяло тот факт, что его адски ломало.

Услышав тихое:

– Спасибо, Костя…

Брошенное в спину, не обернулся и не оглядывался.

Спустился на первый. Взял ключи от Ауди, пошел к ней. Чувствуя, что с каждым разом волны отчаянного страха накрывают все сильнее. Но это его проблемы.

С самого начала это были его проблемы.

И справляться с ними должен он за свой счет, а не за чужой.

Он уже и так, получается… Ребенка потерял.

Агата вышла почти сразу. Без вещей. Ей они сейчас были не нужны. Слишком хорошо понимала, что настроение Кости может в любой момент измениться.

Это снова сделало ему по-особенному больно. Даже сейчас она ему не доверяет. Но и здесь… Сам виноват.

В тишине сели в машину.

В тишине ехали.

Костя концентрировался на дороге.

Агата чувствовала себя очень неуютно. То и дело мяла пальцами колени. У нее несколько раз сбилось дыхание. Она явно готова была расплакаться, но сдерживалась, пока не увидела родной дом…

Всхлипнула, потянулась рукой ко рту, зажала его…

Скосила взгляд, уже покрытый пеленой слез, поймала Костин – тяжелый… Но не потому, что он на неё злится. Нет. Теперь-то только на себя.

А она… Просто очень сильно хотела спокойствия. Просто очень хотела вновь за семь своих замков, которые он взломал, потому что мог.

Наверное, Агата предпочла бы, чтобы он остался в машине, но Костя не смог отпустить. Сам прикладывал брелок к домофону, поднимался за Агатой на ее этаж.

Шел следом, когда она приближалась к двери…

Агата остановилась перед ней, опустила голову… Чувствовала, что он тормозит слишком близко…

Видела, что вытягивает руку сбоку, переворачивает, держит ладонь с ключами раскрытой…

Агата их берет, шепчет: «спасибо», но не спешит тут же нырнуть и закрыться.

Он медлит, она тоже медлит.

Костя сжимает кулак, опускает его сначала, а потом делает еще полшага, скользя руками по ее бокам, сминая ткань свитера, вминая ее спину в свою грудь. Утыкается губами в шею, жмурится, чувствует ее дрожь и свое отчаянье…

– Пожалуйста… Хотя бы не спеши… Агат… Пожалуйста… Я всё сделаю. Роди мне его. Я тебя люблю. И его я полюблю. Я вас любить хочу. Пожалуйста, позволь… Подумай хотя бы… Пожалуйста…

Агата не бросилась в отрицание. Только это не прибавило Косте надежды.

Он продолжал жмурясь делать частые вдохи, будто пытаясь надышаться на всю жизнь. Которая явно дальше – без нее. Без нее и без ребенка. И с чувством вины. Потому что ни один победитель не способен соскочить с порочного круга, который был ему заложен свыше.

Как бы он ни хорохорился. Как бы не выдирался. Он слетел вниз. Он снова на дне. Он тот, от кого нельзя рожать. Он тот, кто не достоин любви. Мать была права, отвергая его. Только аборт надо было делать ещё ей…

– Пусти меня, пожалуйста… Всё будет хорошо…

Гладившая всё это время его руку Агата (то ли рефлекторно, то ли потому, что знает – с сумасшедшими так надежней) опустила свою, шепнула просительно, чуть поворачивая голову…

Наверное, боялась, что даже сейчас он всё ещё может передумать и прокатать известный сценарий.

Наверное, больше действительно никогда и никому не поверит. И всю жизнь будет немного бояться, что он – вот такой – к ней вернется.

Но тут ей всё равно будет лучше. Это понятно…

Костя сделал последний вдох, вжал чуть сильнее, а потом отступил, отпуская.

Следил, как Агата открывает квартиру, как заходит в неё…

Хотел бы, чтобы оглянулась хотя бы… Надежду дала, но она – не готова. Возможно, никогда больше не будет готова.

Закрывает дверь, щелкает замками, скользит спиной по дереву, оседая на пол.

А Костя опускается на корточки, вжимая в глаза кулаки.

Она снова внутри. Он – снаружи.

И права взломать дверь у него больше нет.

А у неё нет желания её открыть добровольно.

Глава 14

– Вкусный чай, сестренка… С бергамотом что ли?

Гаврила с любопытством заглянул в чашку, будто действительно было безумно интересно, Агата же только с легкой улыбкой глянула. Грустной. Инертной. А потом снова в сторону – куда-то на плиту…

– Тот, что ты привез. Судя по запаху – с бергамотом…

Ответила, пожимая плечами. Улавливая боковым зрением задумчивый взгляд мужчины. А потом его же шумный вздох…

– Ты грустная такая почему, Агат? Что тебе привезти? Свозить может куда-то? К врачу когда? Купить что-то? Всё же хорошо. Как ты хотела…

Гаврила сказал задумчиво, склонив голову, продолжая смотреть сначала на профиль Агаты, а потом в глаза, когда она повернулась к нему.

Не сразу ответила. Сначала молчала и думала. Потому что…

Всё действительно хорошо. Всё действительно, как она хотела…

А сердце не на месте.

Костя отпустил её месяц назад.

Вот уже месяц, как она вернулась за семь своих замков. В самое спокойное в мире место. В крепость. Туда, куда так стремилась…

Но облегчение длилось не бесконечно.

Да и вообще… Было ли оно – облегчение?

Иногда Агате казалось, что даже не наступило.

Закрыв за собой дверь, она сползла по ней, позволяя себе новые слезы – неверия. Первый день ходила по квартире, как перепуганный заяц, то и дело прислушиваясь, придумывая посторонние звуки, ожидая внезапное вторжение и позволяя сердцу обрываться с периодичностью в пару часов, когда кажется, что Костя передумал и сейчас за ней вернется…

Агата почти не могла спать в первую ночь. Агата толком не знала, что дальше делать, как быть…

А на следующий день к ней впервые приехал Гаврила.

Позвонил в дверь. Привез вещи, документы, телефон – свой и новый.

Вел себя показательно радостно и дружелюбно. Будто не был в курсе всего дерьма, в котором они с Костей искупались. Будто не было разговора на качели.

Делал это ради нее же. Не прессовал. Не напрягал. О Косте ничего не говорил.

Просто спросил, что «сестренке» надо…

Агата долго сопротивлялась – ей не надо было ничего, но с Гаврилой не сработало.

Вечером привез на свое усмотрение.

На роту голодных солдат. И еще денег. Очень много. И документы на машину. И сказал, что если она хочет – продадут… В общем…

Костя ее отпустил… Но не совсем.

После первого дня Гаврила приезжал к ней с завидной периодичностью.

И если сначала это Агату пугало, то со временем… Она смирилась. И даже ждала. А если задерживался – волновалась.

Они пили чай. Они говорили. Гаврила исполнял, а то и предугадывал маленькие просьбы.

Часть из них, Агата знала, «надиктованы» Костей по памяти. Часть – следствие внимательности самого Гаврилы.

Теперь у нее в душе – хороший напор. Никаких больше дыр в шланге и оббитых плиток. Все розетки починены. Карниз перестал клониться, потому что висел на соплях. Новая микроволновка. Установлен кондиционер.

Гаврила заводил речь о том, что ей бы полноценный ремонт… Но Агата категорически отказывалась.

Ремонт не нужен, ей и так предостаточно.

С Костей они за это время практически не общались. Агата не сомневалась, что Гаврила скорее всего передает ему каждое слово и каждое свое наблюдение, но сама…

Впервые Костя вышел с ней на связь через неделю. В Телеграме от него прилетело «привет»…

Агата долго смотрела на экран, будто со стороны подмечая, что пальцы начинают дрожать, а сама она чувствует одновременно страх – потому что это разумная реакция человека, который не хочет еще раз вляпаться… И трепет – потому что у любого разумного человека может случиться глупое влюбленное сердце…

До сих пор влюбленное.

По-новому после того, каким он был в последний день и что сказал.

Агата и раньше понимала, что во многом он – недолюбленный мальчик, но тот рассказ пробрал до костей и в самое сердце. Это его не оправдывает – недолюбленных много, но не все ведут себя так… Но это его объясняет. И это не дает его возненавидеть. А вот жалеть и тянуться… Да.

Агата со страхом поймала себя на мысли о том, что ей хотелось бы оказаться где-то рядом, когда он был совсем маленьким, взять за грудки его мать, встряхнуть, наорать, что он достоин… Что его не просто можно любить, что его любить нужно, что она обязана…

Однажды даже сон такой приснился, а проснулась Агата в слезах, потому что та женщина не хотела… Ей тоже было похуй…

Вслед за «привет» от Кости прилетело уже: «Бой скучает. Аудио запиши, пожалуйста».

Агата прочла несколько раз, чувствуя практически физическую боль. Зажмурилась, чтобы не расплакаться… А всё равно не сдержалась.

Записала, конечно же. Знала, что делает это не для Боя, но всё равно записала.

Дальше их переписка была такой же скудной и редкой.

Аудио, которые записывал Костя, Агата переслушивала много-много-много раз.

Его голос был очень тихим, совсем не радостным, будто надломленным. И ее таким же, наверное.

Они сделали друг другу адски больно. По незнанию и неумению. Из-за страхов. Из-за неопытности. Потому что оба – большие раненные дети.

Но исход это не меняло. Агата не готова была бросаться в омут с головой. А Костя наконец-то не чувствовал в себе права форсировать.

Он спрашивал про самочувствие. Агата отвечала обтекаемо. Напрямую о ребенке – не спросил ни разу. Наверное, боялся. А Агата… Наверное, пока так и не убедилась, что всё сделала правильно. Оставляла себе шанс… Уже откровенно призрачный… Всё переиграть.

Смотрела со слезами на глазах видео с Боем, перед которым снова чувствовала стыд – он бросился её защищать, он готов был пойти ради нее против Кости, а она даже не попрощалась… Бежала так, что пятки сверкали. Зассала, что Костя передумает. Но он – нет. Держал свое слово. И себя в руках.

Агата ни разу не жалела, что не взяла ту флешку. Знала, что это не придаст ей уверенности. Скорее наоборот – повысит тревожность. Ей не нужны были такие жертвы от Кости. Она не хотела «держать его за горло». Она хотела спокойствия… Она вроде как его получила…

А на душе тоска.

Вчера ночью он снова писал. Спрашивал, как дела.

Агата ответила: «хорошо». Подумала немного. Отправила следом: «а у тебя?».

Наверное, это было лишним. Слишком очевидно глупый мостик для продолжения бессмысленной беседы, которая только теребит им души. Но Костя ответил не так, как было бы логичным. К примеру, «тоже хорошо». Или «так же».

Он написал: «херово».

Агата снова прочла, чувствуя, как сжимается сердце. Прекрасно понимала это его «херово». Потому что ее «хорошо» – оно о том же. Просто смелости не хватает говорить правду.

– Ничего не надо. Только скажи мне…

Возвращаясь из мыслей на кухню, туда, где Гаврила и бергамотовый чай, а на столе – экраном вниз – телефон, в котором сообщение «херово» так и осталось без ответа, Агата потянулась пальцем к вазе с конфетами… Есть не хотела, просто руки бы чем-то занять…

– Спрашивай… Отвечу…

Агата улыбнулась, кивая. Не сомневалась. Гаврила был разговорчивым и почти никогда не увиливал. Вероятно, Костя не запрещал ничего ей рассказывать. А Агата просто не могла удержаться. Она теперь очень много знала об их детстве, юности, зрелости. О том, чем Костя занимался раньше, занимается теперь.

Она и гуглила тоже много. Её мурашило часто из-за того, как высоко он метит. Это сложно было вписать в собственные представления о том, что такое личный потолок и насколько у них с Костей они разные, но… Это вызывало в ней новое уважение.

Потому что Костя – это глыба. Наверное, глупо было ожидать от глыбы, что она пощадит налетевшую на нее птичку.

– Как ты на это всё согласился? На этот дурацкий брак? Кости с Полиной… Если ты ее любишь… То ладно они… У них свои мотивы… Но ты…

Этот вопрос мучил Агату долго и сильно. Гаврила ей рассказал всё, как было. Она почему-то не усомнилась, что правда. Это вполне походило на Костю. Это соответствовало тому, что он раз за разом говорил ей. И если почитать в интернете… А Агата о несостоявшемся браке тоже читала… Всё кажется логичным. За исключением поведения Гаврилы.

– Я не соглашался, сестренка. Я предложил…

Который уточнил, усмехаясь тоже грустно. Отодвинул чашку, откинулся на спинке стула, ноги протянул чуть в сторону.

– Ей нужна была помощь. Мне показалось, что так я смогу ей помочь. Мне было важно…

– Почему? Это странная помощь, ты же понимаешь… Они… Они спокойно могли перейти черту… Как бы ты жил, зная, что женщина, которую ты любишь… С твоим другом… Они же детей бы заводили, ворковали бы…

Гаврила хмыкнул, смотря с любопытством на Агату, которая скривилась на последних словах.

– Это с тобой Костя воркует, сестренка. Я его таким больше ни с кем не видел… С Полиной не стал бы…

Агата должна была к этому готовиться. В конце концов, Гаврила – всегда был и будет «агентом» Кости, но когда последний в очередной раз ее поймал на подобном – фыркнула, чуть покраснев.

Гаврила обожал ловить ее на проявлениях не угасшей влюбленности. У Агаты пока что хватало упрямства ее отрицать.

Публично отрицать, когда сердце-то сбивается…

– А если серьезно… Ты просто пойми… У нас-то с ней будущего нет. Это данность. Но я не хочу, чтобы будущего не было у неё, в принципе…

– Почему у вас нет будущего? Я не понимаю, Гаврила… Ты же не бедный. Ты красивый. Ты умный. Ты…

– Замуж пойдешь за меня может? За такого королевича…

Агата начала хвалить, Гаврила перебил шуточным предложением… И снова Агата фыркнула, не сдерживая легкую улыбку…

– Я уже замужем.

Сказала, краснея сильнее… Давая повод мужчине напротив тоже улыбнуться. Оба подумали об одном и том же. Косте, наверное, было бы приятно…

Потому что про развод он не спрашивал, Агата не педалировала. Знала: скажет – на следующий день получит бумажку. Её снова привезет Гаврила. Знала и не говорила.

– Вот и она уже замужем…

Гаврила ответил задумчиво, грустнея будто, отводя взгляд…

А потом мотнул головой, снова улыбнулся.

– У нас ребенок мог быть, сестренка. Мы молодые были, не очень осторожные. Правда дурные. Любили друг друга – словами не передать. Она забеременела. Я готовил все, чтобы мы свалили… Потому что у нее очень сложный отец. Он ее вроде как любит, но она для него – в первую очередь актив. Наследница. Кобыла породистая. Он не затем ее учил, воспитывал, одевал, чтобы она от чмошника какого-то в девятнадцать в подоле принесла. Я не знаю, откуда он узнал, но… Я не употреблял тогда. Я никогда не был слишком честным и чистым. В аферах участвовал. Дрался. Но не употреблял. Это они меня на иглу посадили. А Полине сказали, что я всегда наркоманом был. Подделали анализы. Сказали, что урода родит, потому что связалась с нариком. Отец заставил избавиться. Выпер в загранку и там держал, пока ее не попустило…

– Кошмар какой…

Агата не сдержалась, инстинктивно прижимая руку к животу…

В последнее время вот таких – инстинктивных – жестов и мыслей в ней становилось всё больше.

Проявлять их было стыдно. В принципе за многое стыдно. А сейчас перед Гаврилой почему-то особенно.

Ведь у них с Полей забрали то, от чего Агата хотела отказаться сама.

– Я намного позже узнал, что ребенок-то здоровый был. Ну тогда точно. Да и я же не кололся. И сейчас… Ему или ей… Восемь лет было бы, получается…

Гаврила говорил вроде как спокойно. Немного сощурился, считая в уме… А у Агаты ком встал в горле. Потому что откуда-то точно знала: ему не надо в уме считать. Он это вспомнит, разбуди ты его ночью…

– Вот где-то такой моя девка была бы… Или пацан… Но если пацан – то повыше…

Гаврила выставил в сторону руку, скользя по воздуху… С улыбкой даже, будто действительно видел… Девку или пацана…

А для Агаты это внезапно стало слишком сильным…

Она всхлипнула, подняла подбородок, длинно выдыхая…

– Ну начало-о-ось…

Влажно рассмеялась, когда Гаврила протянул, возвращая руку на стол, приближаясь к нему же, коснулся щеки Агаты, по шраму повел… Дождался, пока она чуть успокоится, посмотрит пусть еще через пелену слез, но уже без угрозы, что прольются ручьем…

– Я забываю постоянно, что тебе такое нельзя рассказывать…

– Можно. Мне всё можно. Мне очень вас жалко, Гаврила. Правда. Вы не заслужили…

– А многие из тех, кто получил, заслужили, сестренка?

Гаврила не любил, когда его жалеют. Это было видно. Всегда съезжал. Это тоже во многом объединяло их с Костей.

Жалость для таких, как они, – слабость. А им слабыми быть нельзя. Для них это убийственно. Потому что никому они на самом-то деле не нужны.

Никто никому не нужен за редкими исключениями, которыми их-то жизнь как раз не баловала…

И снова сердце Агаты сжалось, потому что… Костя же живет с пониманием, что и ей он больше тоже не нужен…

– Вот тебе и ответ…

Не дождавшись от Агаты ничего, Гаврила произнес сам. Снова с грустной улыбкой.

Взял чашку, сделал несколько глотков, за конфетой потянулся…

– Ладно, мне рассиживаться некогда. Я завтра приеду, хорошо? Душ нормально?

– Да, все хорошо, спасибо…

Гаврила встал из-за стола, забросил конфету в рот, пошел в сторону коридора, заглатывая уткой, Агата последовала за ним. Ответила на автомате, следила, как обувается, набрасывает на плечи кожанку…

Сентябрь получился прохладным…

Выпрямился, приблизился к ней, по носу щелкнул, усмехаясь, когда она реагирует привычно – морщится и увернуться пытается…

Чисто сестренка…

– Ты знаешь, кому спасибо надо сказать…

А потом снова морщится, отворачивается, губу закусывает. Упертая… И испуганная.

Извела мужика. Пусть заслуженно, но не до конца жизни же его мариновать.

Видно ведь, что тоже скучает. Но дистанцию держит.

– Как он?

Гаврила знал, что можно больше ничего не говорить – развернуться и уйти, он просто вкинул новое зернышко. Как прорастет – так прорастет.

Но по лицу Агаты гуляли сомнения, поэтому он притормозил. Ну они и вылились в вопрос.

На который он даже и не знал, как ответить…

– Херово, Агат. Не знает, что ты оставила. Боится спрашивать.

Гаврила опустил взгляд, кивнул на футболку, Агата снова прикрыла живот рукой…

Всё же дурацкая привычка. Даже бесит немного. Ничто же не угрожает… Зачем рыпаться?

– Скажи ему, Агата. Пожалей пацана. Можешь и дальше морозить, но он места себе не находит, правда. Думает, что ребенка своего грохнул.

Агата почувствовала, что у нее перехватывает дыхание, выдержать взгляд Гаврилы не смогла.

Опустила свой, кивнула.

Звучало жутко. И не выглядело такой уж справедливой расплатой. И удовольствия не доставляло. Она же тоже не садистка. Только боится…

Боится, что она его только подпустит, а потом… Всё по новой.

– Ладно, не грузись. Взрослый, в конце концов. Справится. Но и ты не тяни. Понимаешь же, что раз оставила – сказать придется. Он захочет хотя бы посмотреть. На сына.

Гаврила сказал, усмехаясь, Агата мотнула головой.

– Еще рано. Пока неясно.

Пояснила, как неразумному, но тот только шире улыбнулся, смотрел в лицо сначала, а потом подмигнул, разворачиваясь.

И понимание, что он имел в виду, заставило Агату вновь покраснеть, пытаясь справиться с улыбкой.

У Кости-победителя точно будет сын.

Она и сама это чувствовала, но осознание, что посторонний человек мыслит так же, смущало.

А стоило подумать, что и сам Костя тоже, наверное, если бы знал… В очередной раз перевернуло что-то в грудной клетке.

Жалость и горечь. Страх и надежду…

Гаврила ушел, Агата замкнула за ним дверь, вернулась на кухню, вылила недопитый чай в раковину, чашку сполоснула.

Дальше разгрузила очередную порцию привезенных ей продуктов…

Гаврила – та еще мамочка. Складывалось впечатление, что главной целью его жизни стало раскормить Агату максимально полезной едой. Которую она при всем желании не успевала бы усваивать. Но и говорить об этом – бессмысленно. Он не слышит.

Он тащит и тащит. Ягоды. Фрукты. Деликатесы. Сладости. То, что, по его мнению, может порадовать беременную.

Тут уж, наверное, сам. Тут уж, скорее всего, без подсказок со стороны Кости. Но определенно за его счет и по его просьбе.

И в этом всем столько заботы, что её сложно переживать.

Потому что он всё помнит. И он очень старается, чтобы ей было хорошо, когда сам идет на дно.

Когда самому «херово».

Сложив бумажный пакет в корзину для мусора, Агата вернулась к столу.

Села на диванчик, подтянула колено к груди, устроила на нем локоть, долго катала по клеенке конфету, глядя в дверной проем…

Вспоминая, как когда-то очень на него рассердилась… Когда поняла, что Гаврила и «ребята» – это его люди… А потом простила так просто, что даже самой удивительно…

Тогда было так просто, а сейчас стало так сложно… При том, что он-то поменялся с тех пор. Он-то действительно старается. Страдает. Мыслит иначе. Он наказан уже. Очень сильно наказан…

Агата потянулась к телефону, перевернула его, открыла переписку с Veni…

Напечатала: «Я не сделала аборт».

Долго держала палец над стрелочкой. В итоге закрыла глаза. Задержала дыхание. Прижала.

Слышала, как с характерным звуком сообщение отправляется. Открыв глаза, увидела, что оно моментально прочтено…

С замиранием сердца следила, что Veni сначала молчит, а потом печатает…

Наверное, он несколько раз меняет решение, потому что набирает слишком долго, еще и с перерывами… Потом же Агате прилетает короткое:

«Спасибо».

И на душе сразу отчего-то становится легче. Она улыбается, подтягивает к груди и второе колено, блокирует телефон, снова устремляет взгляд в дверной проем.

Будто чего-то тут же ожидая…

* * *

Агате часто сложно было уснуть. В голове – полный винегрет, но сегодня не спалось по-особенному.

Костя больше не писал, она ему – тоже.

Просто призналась, что не избавилась от ребенка. И дальше…

Получается, снова карты в его руках. Как распорядится – вопрос, который вызывает одновременно страх и предвкушение.

Агата не убеждала себя, что у нее и у самой отлично все получится. Нет, конечно. Ей по-прежнему очень боязно. Вплоть до отчаянья иногда.

Она нисколечко не преувеличивала и не прикрашивала, делясь с Костей своим отношением к миру и населяющему его людям. Для многих здесь всё слишком просто, а кто-то страдает.

И они с Костей – представители разных сторон. Он знает, как легко распоряжаться. Она – как ужасно, когда распоряжаются тобой.

Они оба обожглись до мяса.

Они оба не умеют.

У них правда никогда не получится нормальная семья.

Но и сама ребенка Агата не вывезет. Это было понятно. Костя будет им необходим.

Не рукастый Гаврила, который сделает все, что попросят, с которым можно сьездить к врачу, на которого можно переложить часть бытовых проблем, а именно Костя.

Стабильный. Которого не она держит за горло кем компроматом, который он готов был дать. Который сам себя держит в руках. Учится уважать границы. Учится принимать отказы. Учится смирению. Тому, чего требовал от нее.

И Агате очень хочется верить, что у него получается. Но при этом, что он не умирает от отчаянья.

Потому что его боль в ней отзывалась.

И любовь не умерла. Такую не убьешь. Живучая…

Раньше, чувствуя, что в грудной клетке будто разрастается дыра, Агата «затыкала» ее подушкой, жалея, что в доме нет плюшевой игрушки.

Теперь же…

Даже подушка не нужна.

Обнять можно себя. И еще одного человека.

Четыре месяца живущего в ней. Растущего. Уже даже шевелившегося так, что она ощущала…

По словам врача – развивающегося согласно норме. Акушерский срок – восемнадцать недель.

По чувствам Агаты… Будущего мальчика.

Максима Константиновича Гордеева.

Ей казалось, будет красиво…

Она обнаглела настолько, что даже имя выбрала. Потому что когда есть имя – это точно человек.

Агата держала глаза закрытыми, прислушиваясь к благодатной тишине своей квартиры и ощущениям внутри, когда услышала, что в дверь звонят.

Сглотнула, села, ощущая, что сердце ускоряется.

Потому что посреди ночи в ее квартиру всегда ломился один единственный.

Осознание этого заставило сжаться девичье горло.

Агата шла к двери, чувствуя, что дрожит.

Поднялась на носочки, посмотрела в глазок, опустилась на пятки, выдохнула, прислонилась лбом к дереву…

Костя позвонил дважды. Больше не станет. Если она не откроет – развернется и уйдет. Это их договоренность. Он не имеет права настаивать.

И по уму ей не надо открывать, но…

Агата оттолкнулась, начала отщелкивать. Один за другим. Все семь.

Смотрела в постепенно расширяющуюся щель…

Сначала увидела его туфли, дальше – брюки, перетекающие в приталенный пиджак.

По шее вверх до лица. Любимых губ. Любимых глаз.

В которых ласка. Жадность. Просьба.

– Привет…

Агата шепнула первой, Костя улыбнулся только – еле-заметно, кивнул…

Глядя так же, как она на него, в ответ. По босым ногам, голым коленкам, коротким шортам, свободной футболке…

Задержался там, где уже должен быть живот, но скорее всего не смог понять – есть ли. Неопытный папаша… Усилием воли заставил себя скользить выше. По ключицам, шее до губ, по носу к глазам…

– Говорят, тут чаем поят… Если правильно позвонить…

Сказал вроде бы в шутку, но у Агаты снова сжалось горло. И сердце. И…

Из глаз брызнули слезы, с губ сорвался всхлип.

Она открыла дверь, отступая, пытаясь закрыть лицо руками.

Зная, что, наверное, делает огромную глупость, но она так ждала, что он придет…

Всё это время ждала. Сама позвать не могла, но безумно ждала…

Через пелену слез видела, как Костя заходит, как приближается, берется за её запястья, забрасывая на свою шею, подхватывает под ягодицы, делает несколько шагов вглубь квартиры к стене…

– Не реви… – Шепчет, прижимаясь носом к щеке… – Не реви, слышишь? – И повторяет. Вроде бы требовательно, но так тихо и ласково, что ну как тут не реветь?

Агата не может.

Обнимает его за шею со всей силой, в неё же вжимается, зная, что мочит воротник рубашки и немного кожу.

– Не плачь, Замочек… Ну пожалуйста… – слышит уже просьбу, произнесенную куда-то в висок, очень хочет исполнить, но не может толком. Это зависит не от нее.

У нее ведь гора с плеч, смело все сомнения. Просто потому что он пришел…