Текст книги "За семью замками. Снаружи (СИ)"

Автор книги: Мария Акулова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 26 страниц)

Глава 8

Агата до последнего хотела верить, что Костя передумает. Сжалится. Постесняется. Осознает…

Что это просто огромная глупость тащить жену с тревожным расстройством в толпу незнакомых людей.

Несколько раз даже порывалась снова попытаться поговорить с ним по-человечески и по-умному. Но Костя каждый раз пресекал.

Вероятно, в его голове перещелкнуло. Считал, что целый месяц вел себя пиздец как благородно… И устал.

Агата с удовольствием злилась бы еще и на это, но куда чаще ее парализовал обессиливающий страх.

Она даже не пыталась сопротивляться, когда в тот самый день ей привезли платье, обувь, Гаврила привел двух девушек, которые должна были «помочь» с прической и макияжем.

По лицу верного Костиного то ли друга, то ли прихвостня было понятно – ему жалко Агату. Только это ничего не меняло. Он четко исполнял указания.

Сам Костя приехал, когда Агата была вроде как готова.

Платье оказалось очень красивым. Черное шелковое, струящееся по силуэту. С голыми плечами и полуобнаженной спиной. Его приятно было касаться… В нем противно было находиться. Потому что обертка. Выбранная мучителем.

Посторонние ушли, не дождавшись от «клиентки» слов восхищения или благодарности, Гаврила тусовался где-то на территории. Агата сидела в своей спальне, откровенно не понимая, как она всё это переживет. И нужно ли…

Так ли ей вообще нужно это переживать? Зачем? Чтобы Костя и дальше мог в свое удовольствие ее мучить, выворачивая каждый её поступок и каждое её слово наизнанку, пользуясь своей неповторимо эгоистичной логикой?

Неужели правда не понимает, насколько ему будет стыдно, когда её накроет панической атакой прилюдно?

То, как плохо будет ей, неважно. Для него – точно неважно. А для неё… Страшно, конечно. Это ведь ужасно. Всё прекрасно понимать и не мочь с собой ничего сделать. Чувствовать, как сердце заходится, дыхание сбивается, оседать на пол и закрывать голову руками, будто это может спасти…

Она уже не раз переживала такое. Она вроде как знает, что живучий человеческий организм не даст умереть от панической атаки физически, но морально… Это очень сложно.

И неизбежно. Это Агата прекрасно понимала.

Никогда себя не переоценивала. И сейчас не собиралась ударяться в оптимизм. Если вокруг нее будут люди-люди-люди… Если там будут вспышки-вспышки-вспышки… Если где-то рядом разобьется бокал, кто-то слишком громко рассмеется, музыка даст внезапный бит – она сорвется. Как бы ни концентрировалась, как бы с собой ни договаривалась. Да и… Зачем?

Ради Кости?

Ради себя?

Ради чего?

Непонятно.

Так же, как непонятно, почему он так жесток.

Так же, как больно, потому что она успела немного поверить, слегка опомниться, чуть-чуть намечтать. Совершенно зря.

Агата вздрагивала, слыша, как Костя поднимается по лестнице. Не замыкалась и даже не думала. Он же четко сказал: выпендриться попробуешь – пожалеешь. Она не сомневалась: Гордеев не бросает слов на ветер.

Тупое сопротивление бессмысленно. А на умное у нее нет ресурса.

Агата чувствовала, что её немного мутит. Ей было противно смотреть на себя в зеркало.

Не потому, что сделали плохо. Наоборот. Постарались. Отработали наверняка огромные бабки.

Шрам по-прежнему виден, но не бросается в глаза. Беда лишь в том, что дело не в шраме.

Костя вошел без стука, окинул Агату взглядом…

И сам молчал, и от нее очевидно ничего не ждал.

Агата понятия не имела, как он расценивает ее апатичное молчание, но у самой… Просто пусто.

Везде. В голове. В душе. Тошнит немного и гадко. Это, пожалуй, всё. Вслед за протестом и попыткой договориться к ней пришло смирение. Пусть как хочет – так и развлекается. Ей уже всё равно. Уже даже выжить не хочется.

Может и к лучшему… Получит сильный стресс. Скинет. Решать проблему не придется. Сама решится. И она может тоже решится. Мало ли… Кровью истечет…

Жалко только, что это не кирпич, который убивает моментально и без страданий. Будет больно…

– Надень…

Костя подошел, достал из кармана кулак, раскрыл его перед Агатой…

Она несколько секунд тупо смотрела, сглотнула, подняла взгляд на его лицо. Тоже безэмоциональное. Но не так, как у нее.

Ее безэмоциональность – свидетельство бессилия. Его – силы. Он уверен в себе. Он великолепен. Он охуительно прав. Всегда и во всем. В нем нет ни грамма сомнений.

А на ладони – кольцо. То самое, которое она надела всего раз и сняла почти сразу. То самое, которое оставила в его спальне, потому что нахрен не сдалось.

Но он приволок.

Побрякушек, в которые ее одели вместе с платьем, недостаточно.

Гордеевская жена не может явиться на мероприятие без обручального кольца. Люди не поймут.

А то, что зал облюет или в истерике забьется – его не колышет.

Вздохнув, Агата взяла вроде как символ любви и верности для нормальных людей, а для них с Костей символ его сумасшествия и её глупости. Как назло, скользнуло по пальцу идеально. Только смотреть на него Агате не хотелось.

Исполнила приказ, отвернула голову к окну…

– Идем…

Услышала негромкое, почувствовала, что хочется кривиться. Головой замотать. За кровать ухватиться. Кричать истошно и не даваться. Устроить истерику здесь, чтобы там не случилась. Но…

Это не спасет. От Кости и его упрямства не спасет ничего.

Агата встала, собиралась обогнуть мужа по дуге и выйти, но он не дал.

Она сделала шаг в сторону, он тоже. И во второй раз так же…

Агата подняла взгляд, поймала его.

Задумчивый. Внимательный. Пристальный и возбужденный. Он всегда её хочет. До сих пор её хочет. А она… Уже нет. Она не мазохистка. Хотя бы в этом нормальная.

Агата чувствовала, как напрягается всем телом, будто удара ждет, когда он тянулся к её плечу пальцами… Вздрогнула, когда дотронулся до бретельки и кожи…

Поддел, повел, сгоняя с плеча…

Закрыла глаза, чувствуя, что тошнота подкатывает, когда потянулся к абсолютно голой коже лицом… Коснулся губами…

Повел выше по шее, прижался к щеке…

Её мурашило… Конечно же, мурашило. Но это не имело ничего общего с предвкушением или удовольствием.

Хотелось только, чтобы отвалил.

– Ты очень красивая.

Костя зачем-то сказал, Агата ничего не ответила. Для нее комплимент звучал издевательством. Какой бы смысл в него ни вкладывал сам Костя. Для неё это ничего не значит.

Она не хочет быть красивой. Она хочет быть спокойной.

Вероятно, осознав, что его очередной «шаг навстречу» – в молоко, Костя хмыкнул – пощекотав девичье ухо с красивенной висящей сережкой, усыпанной камнями, выдохом, потом отстранился.

Поправил бретельку. Взял Агату за руку.

Она послушно следовала. Наверняка как-то по-особенному обреченно глядя перед собой.

Поняла это, когда встретилась взглядом с Гаврилой.

Он, как Агата и думала, ждал в гостиной.

Ничего не сказал. Просто глянул – на неё сначала… Нахмурено. На Костю потом – задумчиво.

Агата вполне допускала, что в голове у мужчины крутятся абсолютно закономерные мысли и скорее всего правильные слова, но…

Трое знают, насколько они бессмысленны.

Косте похуй. Он решил.

* * *

До места проведения мероприятия они ехали на машине с водителем. Наверное, той же, которая когда-то забрала Агату из квартиры, чтобы перевезти загород.

Наверное, она навечно её возненавидит. Потому что слишком противно каждый раз чувствует себя в ней.

Костя не пытался ни касаться, ни говорить.

Гаврила ехал на другой.

Водитель молчал.

Агата смотрела в окно.

Знала, что время от времени Костя поворачивает голову и изучает её лицо. Но это не злило и не волновало. Просто хотелось, чтобы не трогал.

Не вытягивал из нее эмоции, которых и так не осталось.

Одно только ожидание неизбежного выжало Агату, как лимон.

Несясь через лес в сторону столицы, Агата не могла отделаться от мысли, что всё должно было быть не так. Она должна была уезжать из того дома с чувством облегчения. Должна была смочь. Победить. Отстоять. Доказать. Спастись.

А в итоге… Сломалась, получается.

А Костя своего добился. Как всегда. Он же победитель…

Когда автомобиль замедлился, подъезжая к зданию с красивой подсветкой, Агата почувствовала, что тело начинает подрагивать, а дыхание частить.

Это невозможно было контролировать. С этим невозможно было справиться, как бы ни хотелось. Точно так же, как этого невозможно было избежать.

Чувствуя, что сходу охватывает паника, Агата повернула голову, посмотрела на Костю, который ожидаемо смотрел на неё. Попросить еще раз она просто не смогла бы – язык не ворочался. Но во взгляде…

Она знала, что там теплится надежда. На самом донышке. Немая мольба сжалиться.

Только он не хочет больше идти навстречу. Он «оправдывает ее ожидания».

Выходит из автомобиля, сам открывает её дверь. Рыцарь. Раскрывает ладонь, терпеливо ждет…

Пока Агата снова смотрит на неё – ладонь. Которая вроде как должна казаться поддержкой. В которую должно хотеться вложить свою руку. Она же любит. Его любит. Она же ему так доверяла. Она же правда считала его собственной надеждой стеной, а потом…

Агата закрыла глаза, зажмурилась, вложила дрожащие пальцы в мужскую ладонь, ступая ногой в тончайших босоножках сначала на асфальт, а потом на мягкую дорожку…

Здесь уже были люди. Мужчины в костюмах, как у Кости. Женщины в платьях, как у неё.

Муж держал её за руку надежно. Не так, как большинство пар (у которых женщины еле-ощутимо оплетали мужские локти), а довольно сильно сжимая своими пальцами её ладонь.

Агата дернулась, когда с левой стороны со спины к ней подошел Гаврила.

Следующие несколько секунд она смотрела на него неотрывно. Испуганно, наверное…

Настолько, что он не выдержал. Попытался улыбнуться, подмигнуть… Подбодрить как бы… Только вот Агата-то прекрасно понимала: это не поможет. Она не способна.

Она уже считает людей. Она уже чувствует дискомфорт из-за того, что они остаются за спиной. Ей уже нужно включать максимальный контроль, чтобы ежесекундно договариваться с собой о том, что здесь ей ничего не угрожает. Абсолютно ничего. Что это просто высший свет. Что это просто денежные мешки.

Что здесь просто будут пить шампанское и вести светские беседы. Кто-то, возможно, выдерется на сцену и что-то скажет.

Что всем нет никакого дела до пустого места, которое зовут Агатой Рамзиной. Точнее Гордеевой. К ее огромному сожалению, теперь Гордеевой.

В следующий раз Агата вздрогнула, когда её ослепила серия вспышек. Запнулась даже, потянулась ко рту, потому что тошнить стало сильнее…

– Это фото просто, сестренка…

Реагируя на очевидное пояснение Гаврилы, кивнула, убирая руку, сжимая ее в кулак так сильно, что ногти впиваются в ладонь, пытаясь выровнять дыхание, заставляя себя открыть глаза, чтобы не грохнуться…

Ответить у неё не было сил. Все сейчас были направлены просто на то, чтобы пережить…

Они подошли к лестнице, Костя выпустил её пальцы, Агата не сдержалась – повернула голову, посмотрела на него. В последний раз с надеждой, наверное. Потому что это немного походило на то, как птицам дают свободу: снимают с лапки цепь и командуют: «лети»…

К сожалению, просто походило.

Костя посмотрел в ответ – спокойно, убежденно, однозначно. После чего повернул голову, прижал ладонь к её пояснице, чуть надавил, приглашая добровольно сделать первый шаг по лестнице вверх.

Глава 9

А дальше начался карнавал, который пережить можно было только на автопилоте.

Во всяком случае, Агате.

Если попытаться углубиться в себя. Если попытаться абстрагироваться. Стать улиткой. Спрятаться в панцирь. Так, как она делала в школьные годы. Сливалась с окружающей средой. Представляла, что она в своей комнате и под одеялом. Мысленно затыкала уши наушники, зажмуривалась, сворачивалась… И просто дышала. Потому что даже дышать подчас было сложно.

Слишком много обидных слов. Слишком много шума. Слишком много движения. Слишком много воспоминаний, которые тоже, как эти вспышки, ослепляли…

А сейчас по-скотски подло будто возвращались.

С гулом. С шумом. С тем, как кто-то подходил к Косте, здоровался, протягивал руку, улыбался ей…

А она не могла заставить свой взгляд ожить. Себя ожить заставить не могла. Он хотел себе куклу – он ее получил.

А у кукол же ограниченный функционал, что ты с ними ни делай. Только качать головой. Редко моргать. Быть пустоголовой. Быть пластмассовой. Быть медлительной.

Чтобы не скатиться в позорную истерику, Агата изо всех сил пыталась представить себя под колпаком. Это тоже была одна из вещей, которые когда-то помогали, пока не был изобретен идеальный выход – полная изоляция.

Под этот колпак плохо проникали звуки. Он будто был сделан из мутного стекла, поэтому ненавистные люди превращались в мечущиеся расплывчатые силуэты. Он не должен был позволять кому-то подойти. Хотя вполне возможно, «мертвая зона» вокруг Кости – его заслуга.

Это немного спасало, но внимание Агата всё равно чувствовала.

То и дело стреляла взглядом туда, откуда за ней, как самой казалось, вели пристальную слежку, а на самом деле… Просто изучали с любопытством.

Иногда женщины. Сначала посмотрят на нее, потом на Костю. И что у них в голове – понятно. «Ничего особенного. Тёлка, как тёлка. Не хуже меня».

Иногда мужчины. Кто задумчиво. Кто оценивающе. Это хуже. Мужчин Агата боялась больше. И каждый раз приходилось себя убеждать, что именно этот – не опасен. Вспоминать о колпаке. Расфокусировать взгляд и дышать носом.

Костя не пытался говорить с ней. Но и не отходил, за что ему… Спасибо, наверное.

Потому что оставь он её саму в толпе – Агата умерла бы. Пусть больше не могла ему доверять, надеяться на него, но чувство мужской руки на собственном теле – будь то еле-заметные поглаживания по спине, талии или большим пальцем по ладони – работали наряду с колпаком.

Костя стал человеком, который может её убить. Но именно сейчас – тем, за кого хоть как-то можно цепляться, чтобы не умереть окончательно из-за его же действий.

Агата не следила за программой, которая наверняка была. Не слушала, о чем и с кем говорит Костя, просто кивала, если приблизившись к уху что-то вроде как подбодряющее произносил Гаврила.

Видела, что между собой они с Костей тоже переговариваются, но зафиксировать смысл все равно не смогла бы.

Просто ждала, когда экзекуция закончится. И чем закончится – тоже ждала.

Сама себе Агата давала не больше получаса. Но сколько прошло времени в реальности – не знала.

Встретилась взглядами с Полиной. Той самой.

Не искала ее, но как-то так получилось, что нашла.

Она стояла рядом с мужчиной. Довольно молодым, наверное, симпатичным даже. Только чтобы оценить это – нужно быть в себе, а Агата… Нет.

Даже не сразу поняла, что с минуту тупо смотрит в лицо девушки, чье место вроде как заняла.

А она, заметив это, не отворачивается и не отводит взгляд. Смотрит в ответ. С любопытством, но без раздражения. Когда понимает, что Агата её узнала – улыбается совсем слегка.

К горлу Агаты подкатывает тошнота, она рефлекторно отворачивается, вжимается лбом в плечо Кости.

Просто не выдержав. И пофиг, что Гордеев подумает.

Он замечает. Разговаривал с кем-то, прервался.

Смотрел сначала на то, как Агата жмурится, справляясь с тошнотой, потом как отрывается от его пиджака.

Вскидывает взгляд на него…

Костя кивает, как бы спрашивая, она мотает головой. Просто не может из себя ничего выдавить. Даже просьбу отпустить, уйти…

Хоть какую-то просьбу…

Но Костя, кажется, всё понимает сам.

Смотрит туда же, откуда Агата недавно отвела взгляд. Кивает…

– Она с мужем. Вам нечего делить…

Всё понимает сам. Но по-своему. В очередной раз подтверждая свой статус бесчувственного эгоистичного человека.

Агате становится по-особенному тошно и тоскливо. Первая волна паники, с которой удается справиться, накрывает, когда бокал из чьих-то рук разлетается о пол со звоном и писклявыми женскими смешливыми вскриками…

– Всё нормально…

Костя вроде как успокаивает, Агата же закрывает глаза, мотает головой, пытаясь справиться самостоятельно…

Это состояние похоже на то, что переживает человек, испытывающий спазмирующие приступы боли, которые переносить раз за разом должен он сам, но рядом находятся люди, которые вроде как убеждают его, этой боли не чувствуя, что он с ней справится, а он…

Единственное, чего хочет – это сбежать из собственного тела. Потому что знает, что боль повторится. Знает, чем закончится.

Не знает только, за что его мучают.

Второй раз Агата почувствовала, что не вывозит, когда на сцене включили микрофон и он отозвался невыносимым скрипом из колонок. Многие потянулись к ушам, потому что звук действительно был не из приятных, но вряд ли хоть кто-то захотел забиться в угол. А Агата – очень…

Отступила даже, но Костя придержал.

– Просто колонки…

И пояснил. За что громадное спасибо.

Действительно ведь… Просто колонки.

Просто колонки, а она душу богу готова отдать. И это не кажется худшим из вариантов.

– Костя, пожалуйста…

Агата прошептала, снова вжимаясь в его плечо, жмурясь и мотая головой…

– Полчаса и мы уедем.

И он вроде как почти сжалился. Ведь полчаса всего… Но Агате захотелось плакать. Потому что полчаса для нее – это адская бесконечность.

Она даже засечь их не смогла бы. Ни проверить, ни стребовать.

– Выпей что-то…

Костя предложил, Агата перевела голову из стороны в сторону, пытаясь взять себя в руки в очередной чертов раз.

Выдохнула, запрокинула голову, чтобы отчего-то повлажневшие глаза не пролились слезами.

И сама не знала, зачем держится. Зачем все это… Но не могла ни отпустить себя, ни в руки взять. Находилась в пограничном состоянии между максимальным напряжением и легчайшим сумасшествием, когда все уже пох.

Так же, как когда-то с ним у обрыва. Потихоньку наклоняясь. Осознавая неизбежность. Будто даже стремясь оказаться там – за чертой.

Только тогда он забросил ее на плечо и оттащил. А сейчас скорее пихает в спину.

Но ни пить, ни есть Агата не могла.

Понимала, что вернула бы прямо тут.

Стояла рядом с Костей, смотрела на пол перед собой. Осознав, что блуждать по залу – плохая идея. Мутит от людей и их движения. Очень повезло, что они с Костей стояли хотя бы не по центру и не передвигались. Что за спиной – стена. И та самая спина напряжена, конечно, но хотя бы нет непреодолимого желания вращаться вокруг оси, чтобы убедиться – сзади безопасно.

* * *

Новый зудящий взгляд Агата почувствовала тоже почти сразу. Не такой, как прочие. Более пристальный что ли…

Такой, что дыхание само собой учащается, хотя казалось бы, куда уже…

Очень захотелось сжать руку Кости сильнее, а лучше услышать, что необходимые ему полчаса прошли.

Но нет.

Костя разговаривал с человеком…

Агата чувствовала, что нерациональный страх растет. Слишком этот взгляд был ощутим, чтобы не пробраться под её колпак. Слишком зудел, чтобы отмахнуться.

Слишком страшно было его найти. И не найти тоже слишком страшно.

Агата задержала дыхание, подняла глаза…

Пыталась скользить по залу, храня свою призрачную фантазию о том, что она вроде как смотрит 3D фильм и люди вокруг – иллюзия. Если никто не подходит, не касается, если в момент не выстреливает слишком яркий раздражитель – это работало.

Вот только раздражитель выстрелил.

Она проходилась взглядом по лицам, будто со стороны отмечая, что кто-то бородат, а кто-то улыбается неправдоподобно белыми винирами. Кто-то вроде как незаметно поглаживает собственную спутницу по заднице, а кто-то играет в гляделки с чужой…

Снова «поймала» ту самую Полину. Подумала сначала, что она смотрит на Костю, оказалось – на Гаврилу. Но быстро отводит взгляд, осознав, что это очевидно для Агаты. А еще очевидно, что на женской скуле будто бы царапина… Не сравнится с ее шрамом, который не остался без внимания конечно же, но какая уже нахрен разница? И до собственных шрамов, и до чужих царапин.

После Полины интуиция повела Агату дальше… По лицам-лицам-лицам. Улыбающимся. С игривыми выражениями. Вроде как расслабленным.

По людям-людям-людям. Красивым. Разнообразным, но очень похожим друг на друга вылизанностью образов.

До одного, который ничем не выделялся.

Абсолютно ничем не выделялся. Но просто обрушил мир.

Агата знала, что она в жизни не забудет этот взгляд. Она в жизни от него не избавится. Он всегда будет ей сниться и мерещиться.

Она вечно будет выискивать в мужчинах сходство с ним. И никогда раньше она не видела его таким… Явным.

Мужчина со взглядом её личного зверя смотрел четко на нее. Он не был тем же. Он не мог им быть.

Намного старше. А тот вообще мертв. Но это себе же не объяснишь, когда тебя кроет нерациональный страх, а реальность туманится, позволяя встать перед глазами картинкам…

– Костя… Меня стошнит сейчас… Пожалуйста…

Агата из последних сил заставила себя отвернуться от мужчины, шепнуть на ухо Гордееву, зная, что вот сейчас это абсолютная правда.

Вероятно, он тоже это понял. Снова прервал разговор, посмотрел на нее, нахмурившись.

Вполне возможно, рассматривал возможность отказать, но что-то не дало.

Кивнул Гавриле, дождался, когда тот подойдет.

– Агату проводи. Головой отвечаешь.

Гаврила быстро оценил обстановку, видя, что Агата закрывает рот рукой, бледнеет…

Она почувствовала, как с ее поясницы соскальзывает рука Кости, зато ложится Гаврилы. Он подталкивает ее, одновременно ограждая…

Они быстро идут из зала, оставляя за спиной его шум…

Гаврила умудряется делать всё так, чтобы её никто не касался…

И Агата понимает, что за это стоило бы поблагодарить, но что будет, если попытаться, тоже понимает…

После зала – светлый холл. Дальше – контрастно темный коридор.

Агате казалось, что они идут куда-то не туда… Но у нее просто не было возможности спорить и спрашивать.

Что будет дальше – она знала. Просто хотела дотянуть себя до места, где можно будет впасть в истерику спокойно, как бы каламбурно не звучало.

Они остановились у двери, Гаврила поднес магнитный ключ, открыл…

В номере (а это был он), зажегся свет…

Агата дернула ручку уборной, щелкнула по включателю здесь, увидела унитаз и тут же упала на колени к нему, чувствуя, что начинает выворачивать.

Скручивает до боли. Спазмами и всхлипами.

Потому что вместе с тем, как раз за разом желудок сжимается, перенапряженное тело и нервная система взрываются истеричными слезами и крупной дрожью.

Это всё физически больно.

Это всё очень унизительно и утомительно.

Это делает её максимально беззащитной и максимально же убогой.

Ей нечем рвать, потому что она ни черта толком не ела последние несколько дней.

Но в ушах стоит человеческий гул, звонкий громкий смех, писк колонок, звон стекла. Перед глазами сначала мельтешение, а потом снова показавшийся тем самым взгляд…

И желудок выдает новую порцию желчи…