Текст книги "Сон кельта. Документальный роман"
Автор книги: Марио Варгас Льоса
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 28 страниц)
Роджер Кейсмент по железной дороге доехал до Матади и провел там одну ночь. Оттуда на грузовом судне спустился в Бому. В консульстве он обнаружил гору корреспонденции и телеграмму из министерства, разрешающую уехать в Луанду, чтобы без помех составлять отчет. Его необходимо представить как можно раньше и возможно более полно. В Англии кампания разоблачений Независимого Государства Конго достигла апогея, и в нее включились все крупнейшие газеты, подтверждая или опровергая „зверства“. К жалобам, поданным баптистской церковью, уже какое-то время назад присоединились инвективы британского журналиста, француза по происхождению, Эдмунда Д. Мореля, тайного друга и единомышленника Роджера. Его публикации произвели фурор в палате общин, равно как и в обществе. Поговаривали уже о парламентских слушаниях. Министерство иностранных дел и лично его глава лорд Лэнсдаун с нетерпением ожидали свидетельств своего консула Роджера Кейсмента.
В Боме, как и в Леопольдвиле, Роджер по мере сил и даже рискуя нарушить протокол, чего не случалось раньше за все годы его дипломатической службы, уклонялся от встреч с правительственными чиновниками. Вместо того чтобы нанести визит генерал-губернатору, он ограничился письмом, где ссылаясь на нездоровье, извинялся, что не смог засвидетельствовать свое почтение лично. Ни разу после возвращения не играл ни в теннис, ни на бильярде, ни в карты, не принимал приглашений на ужины и вечера и не звал к себе. Он даже изменил своей привычке рано утром плавать в речных затонах, хотя раньше делал это неукоснительно даже в плохую погоду. Он не хотел никого видеть и стал избегать общества. А еще больше не хотел отвечать на расспросы о последней экспедиции и, значит, говорить неправду. И ни минуты не сомневался, что никому из своих приятелей или знакомых здесь, в Боме, он не сумеет изложить, не кривя душой, свои мысли по поводу того, что увидел, услышал, изведал за последние четырнадцать недель в верхнем и среднем течении Конго.
Все свое время он тратил на решение самых неотложных служебных дел и на подготовку к отъезду в Луанду и Кабинду. В нем теплилась надежда, что когда он из Конго попадет куда-нибудь еще – пусть даже в соседнюю колонию, – то обретет наконец свободу и избавится от этого мрака на душе. Он несколько раз садился писать отчет, но дело не шло. И виной тому был не только упадок сил – едва лишь он брался за перо, правую руку сводило судорогой. Кроме того, Роджера снова стали мучить кровотечения. Он почти ничего не ел, и оба его слуги, Чарли и Мавуку, обеспокоенные столь бедственным видом хозяина, уговаривали его позвать врача. Но Роджер, хотя его самого тревожили бессонница, потеря аппетита и скверное самочувствие, не разрешал, потому что визит доктора Салабера означал: надо будет разговаривать – вспоминать и пересказывать все то, что он сейчас хотел бы только забыть.
Двадцать восьмого сентября на корабле он в сопровождении Чарли добрался до Бананы, а оттуда на другом – в Кабинду. Джон был оставлен на попечении Мавуку. Но и проведя четверо суток в этом городе, где, по крайней мере, его приятели не знали об экспедиции и не заставляли рассказывать о ней, Роджер не обрел ни спокойствия, ни прежней уверенности в себе. И только в Луанде, куда он прибыл 3 октября, ему стало полегче. Британский консул мистер Брискли, человек скромный и услужливый, предоставил ему комнату в офисе. И вот там он наконец засел за работу, набрасывая основные положения своего отчета.
Но в самом деле он стал чувствовать себя лучше – таким, каков был прежде, – лишь через три или четыре дня после приезда в Луанду, за столиком старинного „Кафе Пари“, куда зашел перекусить, прокорпев над работой целое утро. Роджер, просматривавший лиссабонскую газету, заметил вдруг через окно нескольких полуголых африканцев, которые разгружали посреди улицы огромный воз с какими-то тюками – скорее всего, хлопка. Один из туземцев – самый молодой – был очень красив. У него было тело атлета – удлиненно-стройное и крепкое – и под лоснящейся от пота иссиня-черной кожей рельефно проступали напряженные под тяжестью груза мускулы рук, ног и спины. Когда со вскинутым на плечо тюком он шел от телеги на склад, легкая ткань, обвернутая вокруг бедер, распахивалась, и тогда на мгновение показывался свисающий член – красноватый и необычно крупный. Роджер, почувствовав, как будто обдало его волной жара, захотел немедленно сфотографировать статного грузчика. Такого с ним не случалось уже несколько месяцев. Одна мысль вмиг вернула ему бодрость: „Я снова стал прежним“. В дневничке, с которым не расставался, он записал: „Огромный и очень красивый. Я выследил его и уговорил. Спрятавшись под гигантскими папоротниками на пустыре, мы целовались. Он был моим, я принадлежал ему. И выл“. И Роджер глубоко вздохнул, по-прежнему пребывая в жару.
В тот же день мистер Брискли вручил ему депешу из министерства, лично от лорда Лэнсдауна. Министр приказывал немедленно вернуться в Англию и продолжить работу над отчетом о Конго непосредственно в Лондоне. Вечером Роджер впервые поужинал с аппетитом.
Прежде чем 6 ноября сесть на „Заир“, отправлявшийся из Луанды в Лондон с заходом в Лиссабон, Роджер написал письмо Эдмунду Д. Морелю. Они тайно переписывались уже полгода. Лично знакомы не были. О его существовании Роджер узнал сперва от Герберта Уорда, отзывавшегося о ливерпульском журналисте с восхищением, а потом – когда услышал, как бельгийские чиновники обсуждают в Боме чрезвычайно резкие и хлесткие критические статьи, где обличались злоупотребления в отношении коренных жителей Независимого Государства Конго. Роджер тайно, с помощью Гертруды, раздобыл несколько брошюр, изданных Морелем. Серьезность и основательность обвинений произвела на него столь сильное впечатление, что он решился на весьма смелый шаг и – опять же через Гертруду – послал журналисту письмо. Сообщал, что провел в Африке многие годы и мог бы предоставить сведения из первых, что называется, рук и поддержать его справедливую борьбу, с которой полностью солидаризируется. По своему дипломатическому статусу он лишен возможности делать это открыто, а потому необходимо принять должные меры предосторожности к тому, чтобы источник информации из Бомы не был установлен. В письме из Луанды Кейсмент делился самыми свежими впечатлениями и обещал немедленно по прибытии в Лондон связаться с Морелем. Ни о чем не мечтал он так страстно, как о знакомстве с тем единственным европейцем, который в полной мере сознавал ответственность Старого Света за то, что на земле Конго возник самый настоящий ад.
На пути в Лондон к Роджеру вернулись надежда, воодушевление, бодрость. Он вновь уверовал, что его отчет поможет прекратить все эти ужасы. Недаром же министерство с таким нетерпением ожидает его. События приняли такой размах, что британскому правительству просто придется вмешаться и потребовать радикальных перемен, убедить в их необходимости своих союзников и лишить Леопольда II этого беспримерного и невиданного доселе личного владения, каким оказалось Конго. Несмотря на то что от Сан-Томе до Лиссабона беспрестанно штормило, причем так, что полкоманды страдало морской болезнью, Роджер Кейсмент продолжал составлять отчет. Вновь обретя былую самодисциплину, охваченный почти религиозным рвением и жаром, он старался писать как можно яснее и строже, и притом – не впадать в чувствительность, не отвлекаться на второстепенные соображения и предоставлять объективную, подкрепленную доказательствами картину. Чем лаконичней и точней он будет, тем убедительней и действенней это окажется.
Он прибыл в Лондон в первый день промозглого декабря. И только окинул беглым взглядом призрачный холодный город в мороке и мороси, потому что, едва успев выйти из кэба у своего дома на Филбич-Гарденз и увидеть груду скопившейся корреспонденции, должен был мчаться в министерство. Три дня подряд шли бесконечные совещания и беседы. Роджер понимал, что дело серьезно. Сомнений не было – после дебатов в парламенте Конго находилось в центре внимания. Усилия баптистских церквей и кампания, начатая Морелем, принесли свои плоды. Все требовали заявления правительства. А оно сначала жаждало ознакомиться с отчетом консула Кейсмента. И он обнаружил, что, сам того не желая и даже не думая о том, силою обстоятельств сделался значительной фигурой. Выступая с двумя часовыми докладами перед сотрудниками министерства – на одном присутствовали директор африканского департамента и заместитель министра, – он мог убедиться, какое действие производят его слова на слушателей. По мере того как он отвечал на вопросы, уточнял и дополнял свой рассказ новыми подробностями, сквозившее в их взглядах первоначальное недоверие сменялось отвращением и ужасом.
Ему отвели кабинет в тихом Кенсингтоне, вдали от министерства, и дали в помощь молодого дельного клерка по имени Джо Пардо, владевшего навыками машинописи. Во вторник 4 декабря Роджер начал диктовать ему свой отчет. Едва лишь разнесся слух о том, что британский консул привез из Конго сенсационные материалы, его с просьбами об интервью начали осаждать репортеры из агентства Рейтер, из „Спектейтора“, „Таймс“ и нескольких американских газет. Но он, как и было условлено с начальством, предупредил, что с прессой будет разговаривать лишь после официального правительственного заявления.
В последующие дни он занимался одним – перекраивал, переписывал, дополнял текст, снова и снова сверяясь со своими заметками и записями, выученными к этому времени уже наизусть. В полдень он ограничивался одним сэндвичем, а ужинал рано – в своем клубе, в „Веллингтоне“. Иногда к нему присоединялся Герберт Уорд, которому нравилось беседовать о всякой всячине со старым другом. Однажды он затащил его к себе на Честер-сквер и показал последние скульптуры, вдохновленные Африкой. В другой раз, чтобы отвлечь Роджера от его одержимости работой, он заставил друга купить модный клетчатый пиджак, французский берет и несколько пар башмаков с белыми вставками искусственной кожи на подъеме. А затем повел в излюбленный лондонскими интеллектуалами и художниками ресторан „Тур-Эйфель“. Это были единственные развлечения Роджера в те дни.
Сразу же по приезде он под предлогом того, что хочет сопоставить разоблачения журналиста с собственными данными, попросил у начальства разрешения увидеться с Морелем. Девятого декабря разрешение было получено. И на следующий день Роджер Кейсмент и Эдмунд Морель впервые взглянули друг на друга. И вместо чинного рукопожатия – обнялись. Поговорили, поужинали в „Комеди“, потом отправились к Роджеру на Филбич-Гарденз, где за коньяком и сигарами проспорили до самого рассвета. В безостановочном диалоге прошло двенадцать часов. И оба говорили потом, что в жизни у того и у другого ничего важней этой встречи не было.
Внешне они представляли друг другу полную противоположность. Роджер был очень высок и худощав, а Морель – приземист, коренаст, с явной склонностью к полноте. При каждой встрече Роджеру казалось, что его друг все больше выпирает из одежды. Кейсмент, хотя ему уже исполнилось тридцать девять лет и здоровье было подорвано африканским климатом и малярией, выглядел – оттого, быть может, что тщательно следил за своей внешностью, – моложе Мореля, который в юности был очень хорош собой, но теперь, в свои тридцать два казался пожилым человеком: коротко остриженная голова была уже наполовину седа, как и густые моржовые усы. Лишь выпуклые глаза сверкали прежним огнем. Этим двоим достаточно было один раз увидеться, чтобы до конца понять и – это слово не казалось им преувеличением – полюбить друг друга.
О чем же говорили они полсуток кряду? В основном об Африке, разумеется, но и о семьях, о детстве, об отроческих мечтах, идеалах и чаяниях и опять о том, как Конго проникло им в самую душу, угнездилось там и переменило обоих разительно, с ног до головы. Роджера удивляло, что человек, никогда не бывавший в этой стране, так хорошо знает ее. Ее географию, ее историю, ее людей, ее трудности. И он завороженно слушал Мореля, который много лет назад, будучи мелким служащим в антверпенском отделении компании „Элдер Демпстер лайнз“ (той же самой, где работал в Ливерпуле сам Кейсмент) и занимаясь регистрацией судов и проверкой грузов, вдруг осознал, что свободная торговля, которую, как полагалось считать, король Леопольд II открыл между Европой и Независимым Государством Конго, – это даже не дорога с односторонним движением, но попросту фарс. Какая там свобода торговли, если приходящие из Конго корабли выгружают в огромном фламандском порту тонны каучука, слоновой кости, пальмового масла, минералов и шкур, а назад везут лишь ружья, бичи и разноцветную стеклянную дребедень?
И как только у Мореля возник интерес к Конго, он приступил к доскональному изучению вопроса: начал расспрашивать коммерсантов, чиновников, священников, искателей приключений, солдат и полицейских – всех, кто отправлялся в Африку или возвращался оттуда; начал читать все, что имело отношение к этой огромной стране, о всех бедствиях и страданиях которой имел теперь столь же полное представление, как если бы участвовал в десятках путешествий, подобных той экспедиции по Средней и Верхней Конго, совершенной недавно Роджером Кейсментом. А потом, еще не уволившись из компании, принялся публиковать статьи в бельгийских и британских газетах и журналах, подписывая их сначала вымышленным, а потом и собственным именем, – статьи, в которых предавал гласности то, что ему удалось обнаружить и выяснить, точными данными и свидетельствами очевидцев разоблачал идиллический образ Конго, созданный стараниями продажных писак по заказу Леопольда II. Морель с недавних пор полностью посвятил себя этому делу – выпускал статьи, брошюры и книги, выступал с докладами в церквях, в культурных центрах, в политических клубах. Его усилия не пропали втуне. Теперь уже очень многие оказывали ему помощь и поддержку. „Это ведь тоже Европа, – часто приходило в голову Роджеру в тот день 10 декабря. – Не только колонисты, полицейские и уголовники, которых мы везем в Африку, но и этот кристально чистый духом, образцовый человек – Эдмунд Морель“.
Они виделись теперь часто и регулярно и продолжали вести диалог, волновавший обоих. Они дали друг другу ласковые прозвища: Роджер стал Тигром, а Морель – Бульдогом. В одной из бесед родилась идея создать Ассоциацию за преобразование Конго. И обоих удивило, сколь широкую поддержку снискало себе их начинание. Ибо и в самом деле очень немногие политики, журналисты, писатели, священнослужители и прочие заметные в обществе фигуры, если к ним обращались с просьбой помочь ассоциации, отказывались. Так Роджер познакомился с Элис Стопфорд Грин. Она в числе первых предоставила ассоциации свои деньги, свое время, свое имя. Так же поступил и Джозеф Конрад, а его примеру последовали многие иные представители интеллектуальной элиты. Собирались средства, звучали громкие имена, и вскоре началась бурная общественная деятельность: дебаты, дискуссии, доклады, публикации, служившие одной цели – открыть глаза на истинное положение Конго. Хотя Роджер Кейсмент, как сотрудник Министерства иностранных дел, не мог официально входить в состав руководства, он отдавал ассоциации все свободное время – тем более что наконец завершил и отослал в министерство отчет. Он пожертвовал ассоциации некую часть своих сбережений, писал письма, посещал многих заметных людей и добился того, что немало политиков и дипломатов примкнули к движению, начатому им вместе с Морелем.
Спустя годы Роджер, вспоминая эти лихорадочные недели в конце 1903-го и в начале 1904 года, скажет себе, что самым важным для него была не популярность, обретенная им еще прежде, чем правительство его величества обнародовало отчет, и даже не те атаки, которые уже значительно позже повели на него в прессе агенты Леопольда II, не называвшие его иначе как „клеветником и врагом Бельгии“, – но произошедшее благодаря Морелю, ассоциации и Герберту Уорду знакомство с Элис Грин, ставшей ему впоследствии и задушевным другом, и – как сам он признавался – наставницей. С первых минут между ними возникло понимание и симпатия, которые с течением времени стали только глубже и прочней.
Уже при второй или третьей встрече Роджер открыл ей душу, как на исповеди. Ей, ирландке из протестантской семьи, он осмелился сказать то, чего не говорил еще никому и никогда: там, в Конго, ежечасно наблюдая насилие и несправедливость, он обнаружил, какая вопиющая ложь заключена в самой идее колониализма, и нежданно стал чувствовать себя „ирландцем“, иными словами – гражданином страны, которую покорила, захватила, ограбила и обескровила Британская империя. И начал стыдиться очень многого – всего, о чем, повторяя отцовские поучения, говорил и во что верил прежде. Но теперь для него пришла пора исправлять ошибки. Теперь он, благодаря Конго открыв для себя Ирландию, захотел быть настоящим ирландцем, узнать свою отчизну, проникнуться ее традициями, историей и культурой.
Элис, которая была на семнадцать лет старше Роджера и относилась к нему с почти материнской нежностью, хоть иногда и упрекала его за порывы ребяческого воодушевления, столь неуместные для сорокалетнего мужчины, угощала чаем с печеньем или сэндвичами с мармеладом, помогала ему и книгами, и советами, и беседами, которые были для него бесценной школой. За первые месяцы 1904 года Элис стала ему и другом, и наставницей, и провожатой в то отдаленнейшее прошлое, где история, миф и легенда – действительность, религия и вымысел – перемешались ради созидания традиции народа, который, вопреки стараниям империи лишить его всего национального, сумел сохранить язык, и самобытность, и обычаи – все то, чем гордится и что обязан защищать любой ирландец, будь то католик или протестант, верующий или атеист, либерал или консерватор. И ничто так не способствовало исцелению ран, оставленных в душе Роджера экспедицией к верховьям Конго, как эта новообретенная дружба с Морелем и Элис. Однажды, прощаясь с Роджером, который, испросив трехмесячный отпуск в министерстве, уезжал в Дублин, она сказала ему:
– Ты-то хоть заметил, что сделался знаменитостью? Здесь, в Лондоне, только и разговоров что о тебе.
Но самолюбию Роджера, который никогда не был суетен, это нимало не польстило. Элис тем не менее, сказала правду. Публикация его отчета наделала шума в прессе, в парламенте, среди политиков и в обществе. Нападки, которым он подвергался в бельгийском официозе и английских газетенках, что обслуживали короля Леопольда, только придавали масштаб его фигуре и способствовали тому, что его воспринимали как великого борца за справедливость и человеческое достоинство. У него постоянно брали интервью, его звали на торжественные заседания и в закрытые клубы, засыпали приглашениями в салоны, где собирались либералы и противники колониализма, в статьях и обзорах превозносили до небес его отчет и его усилия в защиту свободы и справедливости. Конголезская кампания обрела новый импульс. Пресса, церковь, наиболее передовые круги британского общества, ужаснувшись разоблачениям, которыми изобиловал меморандум, требовали, чтобы правительство настояло на отмене решения о передаче Конго королю бельгийцев.
Смущенный этой внезапно обрушившейся славой – люди узнавали его в театрах и ресторанах, приветливо здоровались на улице, – Роджер Кейсмент уехал в Ирландию. Провел несколько дней в Дублине и отправился дальше – в Ольстер, в Северный Антрим, в „Мэгеринтемпл-Хаус“, где прошли его детские и отроческие годы. Теперь поместьем владел его дядя и тезка, сын его двоюродного деда Джона, к тому времени уже год как покойного. Тетушка Шарлотта была еще жива. И она, и прочая родня, включая кузенов и племянников, были искренне рады его приезду, однако Кейсмент чувствовал, что некая невидимая стена отделяет его от этих людей, сохранивших прочную привязанность ко всему английскому. Тем не менее до сердечной дрожи волновали его пейзаж „Мэгеринтемпла“, огромный дом из серого камня в окружении увитых плющом, стойко выдерживающих натиск ветра и засоление почвы сикомор, вязов и персиковых деревьев, луга, где паслись овцы, остров Ратлин и белоснежные домики маленького городка Бэлликасла, вырисовывающиеся далеко в море. Когда Роджер обходил службы, сад, разбитый на задах дома, большие комнаты с оленьими рогами по стенам или бывал в старинных деревушках Кушендан и Кушендалл, где были похоронены несколько поколений его предков, воспоминания детства оживали в его душе, полнившейся сладкой тоской. Так случилось, что эти новые представления об отчизне и новые чувства к ней за несколько месяцев, проведенных в родных краях, открыли неведомый прежде и очень значительный этап его жизни. Но в отличие от путешествия к верховьям Конго то, во что он ввязывался ныне, окрыляло, радовало и одаряло ощущением, что он вновь переменил кожу.
Роджер привез с собой гору книг, рекомендованных Элис, и проводил долгие часы за изучением легенд, поверий и обычаев древней Ирландии. Он пробовал выучить гэльский язык – сначала самостоятельно, а когда понял, что это ему не по силам, начал дважды в неделю брать уроки.
Но прежде всего в его жизнь вошли новые люди из графства Антрим, которые хоть и были, как сам Роджер, протестантами и уроженцами Ольстера, не относили себя к юнионистам. Напротив – они мечтали сберечь исконную самобытность Ирландии, боролись против засилья всего английского, добивались возвращения староирландского языка, культивировали традиции и фольклор, протестовали против призыва ирландцев в британскую армию и мечтали, чтобы Ирландия – независимая от Соединенного Королевства, не затронутая разрушительным процессом индустриализации – вела совершенно отдельное существование, полное буколической прелести. Роджер Кейсмент вступил в Гэльскую лигу, пропагандировавшую ирландский язык и культуру под девизом „Шинн Фейн“ („Сами по себе“). При создании лиги в 1893 году ее президент Дуглас Хайд в своей речи напомнил аудитории, что „до сей поры издано только шесть книг на гэльском“. Роджер познакомился с его преемником, Оуином Макниллом, читавшим в университете курс древней и средневековой истории, и подружился с ним. Он ходил на лекции, чтения, концерты, школьные конкурсы, шествия, на церемонии открытия памятников в честь героев-националистов. И под псевдонимом Шан Ван Вохт (Бедная Старушка), взятом в честь персонажа одной старинной баллады, которую любил мурлыкать про себя, начал писать и печатать политические статьи в защиту ирландской культуры. Вскоре сблизился с несколькими дамами – с Роуз Мод Янг, хозяйкой замка Гэлгорм, Адой Макнилли Маргарет Доббз, – собиравшими в деревнях образцы фольклорного творчества. Благодаря им услышал однажды на ярмарке бродячего сказителя, хотя разобрать мог лишь отдельные слова. Заспорив как-то раз со своим дядюшкой, Кейсмент в сердцах бросил ему: „Я ирландец и потому ненавижу Британскую империю“. На следующий день он получил от герцога Аргайлского письмо, где сообщалось, что за выдающиеся заслуги правительство его величества приняло решение удостоить его ордена Святых Михаила и Георгия. В церемонии награждения Роджер участвовать отказался под тем предлогом, что повредил ногу и потому не сможет преклонить колени перед королем.
