Текст книги "Женский роман (СИ)"

Автор книги: Марина Светлая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

10. Супрематическая композиция

В фойе Карибского клуба было довольно многолюдно. Но зато совсем не претенциозно, чего Мара так сильно не любила. Они вошли туда без пяти семь вечера, Мара вынула билеты на спектакль, почти прожигавшие карман – одним только названием. И густо краснела.

Идея пригласить Макса в театр импровизации «Супрематическая композиция» была не то, чтобы свежей – они только тем и занимались, что повышали свой культурный уровень. Но определенно со смыслом. Гулять становилось все холоднее. На Оболонской набережной ночью особо не постоишь. А Мара смутно понимала, что происходит нечто невразумительное. Особенно в свете того, что первые пару недель их отношений она была уверена, что основная его цель – затащить ее в постель. Теперь так вышло, что в постель его затащить хотела именно она. И как об этом сказать, не имела ни малейшего представления.

За нее говорило название спектакля. «Для начала займемся сексом, или Кандидатский минимум». Леська хвалила. Округляла глаза и вопила: «Никакой порнографии! Все очень прилично! И что, что возрастное ограничение? Его везде сейчас ставят!»

Мара вняла рекомендациям подруги и купила билеты.

Что собой представляет театр импровизации, она не имела ни малейшего представления. Но Леська авторитетно заявила, что всякий образованный человек раз в жизни должен увидеть.

Потому вечером пятницы, когда Макс заехал за ней в школу, она, жутко смущаясь, сказала: «А у меня… вот. Может, сходим? – и протянула ему билеты, будто предлагала что-то неприличное. – Говорят, интересная постановка».

Теперь они пробирались к гардеробу, чтобы сдать пальто, а Мара вцепилась в его рукав.

– Опаздываем, – пропищала она.

Макс, сделав серьезное лицо, кивнул и повел ее к их креслам, пытаясь прикинуть, какую часть зарплаты она могла выложить за эти билеты в своем желании то ли удивить его, то ли покорить.

Это было ужасно мило. Все дело в том, что Вересов прекрасно знал, что из себя представляют спектакли «Супрематической композиции». Так случилось, что Мара не была первой, кто решил просветить столичного адвоката в тенденциях развития современного театрального искусства. Постановки театра были забавными, смешными и даже несколько способствовали продолжению вечера в самой неформальной обстановке.

И это было удивительно. Потому что именно сегодня Максим решил снова похитить Мару и съездить на дачу. В багажнике Прадо, как и в прошлый раз, лежали пакеты с едой, вином и паззлами, из которых должен был сложиться белый дракон. С той разницей, что в этот раз он имел основания надеяться, что она не сбежит так скоро.

Они заняли свои места. Появились актеры. Дальнейшее действо напоминало скорее поток нетрезвого сознания, чем рациональный подход к отношениям полов. Макс бросал косые взгляды на Мару и улыбался ее смущению. Она еще держалась, когда герои спектакля ссорились в ресторане. Даже пыталась смеяться тогда, когда актеры выдавали удачные фразы. И аплодировала со всеми.

– В первый же день я тебя не отодрал только потому, что ты напилась так, что я придерживал твои волосы над унитазом во время вашего с ним душевного общения! – орал главный герой.

– Ну уж прости, тебе не перепало! – завопила в ответ его партнерша. – А твое время еще не закончилось. Пошли по-быстрому.

Не выдержала Мара на фразе «Ты на таблетках или за презервативами сбегать?»

Красной, как рак, она была и до того. Но после этого пошла багровыми пятнами и беспомощно посмотрела на Макса, который уже откровенно ржал. Благо спектакль позволял, и никто осуждающе не шипел из-за спины.

Он наклонился к Маре и, щекотнув дыханием ее ухо, шепнул:

– Хороший спектакль. Спасибо, что вытащила!

И размышлял о том, не отсырели ли каминные спички. Потому как он не удосужился купить новые.

Она кивнула головой и пискнула:

– Необычно, не находишь?

– Ты так думаешь? По-моему, обычнее некуда, – ответил он.

– Не думай, пожалуйста, что я ханжа, – огрызнулась Мара и уставилась на зрелище. И снова не знала, куда деть взгляд. Посреди сцены стояла кабинка, изображавшая туалет, внутри кабинки главная героиня уже стащила с себя майку, а главный герой, судя по его телодвижениям, собирался ее съесть.

Вересов промолчал. Она и была ханжа. Но не потому, что это было ее убеждение, а потому что иной она быть и не могла. Пока. Он отчетливо это понял, когда поцеловал ее первый раз. И после этого Макс шел наугад. Он не хотел торопить события, не хотел напугать ее. Но, черт возьми, и не хотел, чтобы однажды она решила, что не имеет для него никакого значения. Потому что с каждым днем, с каждой их встречей Мара все больше становилась частью его жизни. Лучшей частью.

К этому времени герои пьесы наконец-то разобрались с хитросплетениями своих судеб, и стало понятно, что их ожидает банальный хэппи-энд. Зал уже был не в силах смеяться, а лишь похрюкивал и отчаянно аплодировал. Мара обреченно хлопала со всеми вместе и теперь уже избегала смотреть на Макса. Единственное желание, которое у нее еще оставалось – убить Леську за добрый совет.

Вырвавшись на воздух, она, что было духу, рванула на парковку у клуба, где стояла машина, на ходу нахлобучивая на голову берет. У бордюра внезапно остановилась и обернулась к Максу, идущему за ней.

– Понравилось? – на вдохе спросила она.

– Да, – кивнул Макс, открывая ей дверцу и помогая забраться в машину. А пока прогревался двигатель, невозмутимо сказал: – Я собираюсь отвезти тебя в Зазимье. Позвони деду, предупреди.

Ее губы едва заметно дрогнули. Она повернула к нему голову и ответила:

– А я не буду ему звонить. Он у бабы Лены. Все выходные.

Ехали долго. Нескончаемый поток машин с желающими выехать на выходные за город, неспешно тянулся по трассе. Мара помалкивала, Макс сосредоточенно следил за дорогой. Вляпаться в глупое ДТП, чтобы до полночи потом разбираться с гайцами, совсем не хотелось.

Сейчас он хотел поскорее добраться до дачи. И он хотел Мару. Все остальные мысли думались с трудом.

Переступив, наконец, порог дома, он смог лишь захлопнуть дверь, привалиться к ней, притянуть к себе девушку и посмотреть ей в глаза. Больше всего на свете ему сейчас было важно, чтобы она хотела того же, чего и он. Иначе все это не имело никакого значения. Слишком серьезно для него было то, что происходило. И если потом она пожалеет… если будет думать, что он принудил ее…

Макс медленно провел пальцами по ее губам, потом поцеловал их – быстро и нежно – и шепнул в самое ухо:

– Ты нужна мне, Мара. Ты очень мне нужна.

– Я знаю. И ты мне, – ответила она, и звук ее голоса прозвучал очень громко в ночной тишине дома.

Она снова подалась ему навстречу, прикрыв веки. Скользнула ладонью под борт его пальто, между пуговиц, пробираясь к рубашке. И, привстав на цыпочки, сама потянулась к его губам.

Макс улыбнулся и поцеловал ее, касаясь кончиком языка ее рта, прикусывая ее нижнюю губу, не сводя глаз с ее тонких век и длинных ресниц, от которых падали длинные тени на покрывающиеся румянцем щеки. Он глубоко вдыхал ее запах, горьковатый запах, который часто преследовал его ночами, и от этого сходил с ума. Он проникал языком вглубь ее рта, и от этого сходил с ума еще сильнее. Он целовал ее, пока стягивал с нее пальто. И не мог оторваться, когда сорвал пальто и пиджак с себя. Дыхание его становилось прерывистым, и, продолжая ее целовать, он приподнял Мару над полом.

Когда на мгновение Максим пришел в себя, то увидел ее на подушках дивана и себя, нависающим над ней, в то время как пальцы его живо бегали по ее телу. Ее строгое серое платье с белым воротничком и его рубашка валялись на полу. Он улыбнулся, и вслед за пальцами к ее горячей нежной коже теперь прикасались его губы.

Но кожа ее пылала отнюдь не от смущения, не от робости, а от его поцелуев. В эту минуту смущаться она не могла – это было бы так же неестественно, как все то, что случалось с ней прежде. А с ним оказалось по-настоящему, с ним она сама была настоящей. Потому что влюбилась. Впервые. Безоглядно. Всецело.

Она то поднимала веки, и мир наполнялся яркими цветными красками, среди которых самым главным неизменно оказывались его глаза – самые удивительные глаза, один взгляд которых заставлял ее дрожать от невысказанных слов и желаний. То опускала их. И тогда мир поглощался тьмой. И в этой тьме существовали только руки его и губы на ней. И его дыхание, обжигавшее ее. Она так чувствовала свое собственное тело, как никогда в жизни. Но удивительным было и то, как она чувствовала его тело. Его плечи, спину, ладони, живот, бедра, ноги – каждым сантиметром кожи.

Мара потянулась к ремню на его джинсах. И вцепившись в пряжку, подалась вниз, дергая, пытаясь расстегнуть. Он перехватил ее пальцы, и сам расстегнул пряжку и пуговицы.

И в тот же миг отпустил себя, потому что сдерживаться дольше был не в силах. Он уже не понимал, что происходит. Видел лишь перед собой ее глаза удивительного серого цвета. Руки его срывали остатки одежды с нее, с себя. Все стало лишним, раздражало и летело на пол. Он глухо рыкнул, закинул ее ногу себе на спину и резким движением вошел в нее. Замер, вгляделся в ее лицо и прижался поцелуем к ее дрогнувшим губам. Не говоря ни слова, крепко прижимал ее к себе, чувствуя ее всем своим телом.

По ее мышцам от низа живота прокатилась судорога – нет, не от боли. Если Маре и было больно, то это осталось где-то только в одной части ее сознания. Запертой за другими эмоциями, заслонявшими все прочее. Скорее просто знала, что боль эта будет. Просто помнила, что она где-то есть. И все.

Куда важнее было его нетерпение, которое передавалось и ей, заставляло ее обнимать его шею, обхватывать его бедра ногами, прижимаясь теснее.

Куда важнее была ни с чем не сравнимая тяжесть его тела на ней, от которой не было тяжело.

Куда важнее было дыхание – частое, поверхностное, становившееся глубоким, шумным, звучавшим вместе с его дыханием.

Куда важнее были его движения – сильные, простые, понятные ей. И на эти движения оказалось так просто отвечать – толчком на толчок.

Она проводила пальцами по его спине, которая сделалась теперь влажной и горячей. Когда забывала дышать, целовала его губы, понимая, что его рот сухой, твердый, а ее – влажный и мягкий.

А потом она забыла себя. Просто не помнила. Было только тело – жаждущее, теплое, пульсирующее тело.

* * *

Ночь опускалась на Рэдбей. Ночь холодная, такая же, как и несколько недель назад, когда был здесь в последний раз Блез Ратон. Сидя на лавке на заднем дворе, Дейна, как и тогда, куталась в шаль. До нее доносились громкие голоса гостей, веселившихся в таверне.

Снова в бухте стояло множество кораблей, среди капитанов которых были как простые торговцы, так и жестокие головорезы. И те, и другие нередко бывали непримиримыми врагами на море, но в «Какаду и антилопе» могли сидеть за соседними столами и угощать друг друга ромом.

Именно они привозили с собой, кроме разнообразных товаров, новости со всех уголков земли, рассказывая не только сказки, но и правдивые истории.

Уже давно было забыто, кто первый сказал о том, что капитан Ратон оказался сыном губернатора Лос-Хустоса. Никто не знал точно, верить этому или нет. Но говорили об этом все чаще и все громче. Ни один вечер в «Какаду и антилопе» не проходил без того, чтобы то тут, то там не было упомянуто имя отчаянного капитана, бывшего пирата, добывшего свое помилование в сражениях и победах на благо короны.

Конечно же, и до Дейны доносились эти слухи, витающие над островом. Терялась она в догадках и собственных чувствах. Радовалась за Блеза, что все так складно у него вышло. Он вернул свое честное имя и обрел отца. Но когда вспоминала Дейна его обман, начинало ныть у нее сердце. И никак не понимала, чем она заслужила такое? Неужели тем, что ничего больше не хотела, кроме как быть его женой. Быть с ним и днем, и ночью. И в горе, и в радости.

Злилась Дейна на Блеза со всей пылкостью своего разбитого сердца.

Калитка во внутренний двор скрипнула, но вовсе не Хосе Бертино это пришел. Нет. Знала Дейна, что Хосе Бертино помогает матери в зале. Это мог быть только Дьярмуид. Ходил теперь в таверну, словно бы к себе домой. Когда хотел! Да еще и путь себе укорачивал, забегая через эту калитку, в которую ход был только своим.

Глаза его загорелись, едва увидал он невесту. Сел подле нее, не спрашивая. Но обнять да поцеловать не решился – робок был да неуклюж.

– Много сегодня людей в «Какаду и антилопе»? – спросил он нетерпеливо, не здороваясь – видались утром уже, когда привозил им хлеб.

– Много, – ответила Дейна, не шелохнувшись.

– И о чем говорят?

– О том же, о чем и всегда.

Дьярмуид придвинулся к ней чуть ближе и настороженно уточнил:

– И про этого ублюдка Ратона говорят?

– Говорят, – тихо сказала Дейна.

– Будь он проклят, этот головорез! – рассердился вдруг Дьярмуид. – Истинная правда, что ублюдок ублюдком и останется! Вообрази! Сейчас дядюшка Бартоло приходил к отцу, он прибыл на «Морской звезде» с Лос-Хустоса. Так вот и рассказал, что Ратона, и впрямь, губернатор ван дер Лейден наследником своим объявил! Уж и слухи ходят, что на дочери герцога де Фриза женить хотят. Кровь-то паршивая, надо благородной разбавить!

Как же Дейна устала каждый день слышать имя Блеза!

– Нам-то что до того, на ком он женится, – вздохнула она.

– Нам-то? – разулыбался юноша. – Нам, пожалуй, что ничего! Да и красивее ты у меня любой герцогини! Будешь настоящей принцессой на нашей свадьбе, клянусь! И заживем мы с тобой, как положено. Я хлеб печь стану. Ты детей растить. Славная у нас будет жизнь с тобою! Честная, врагов не наживем, перед судьбой расплачиваться не за что, не то что капитану Ратону!

– За все свои ошибки он расплатился. Сам король помиловал его, – тихо, чтобы не было слышно, как дрожит голос, сказала Дейна.

– Король – не Господь Бог! – подняв указательный палец к небу, ответил Дьярмуид. – А Господь справедлив! Думаешь, почему капитан Ратон столько лет гонялся по всем морям за капитаном Браером? Мести хотел. Да местью пятна с паршивой рожи не сотрешь! – он подсел еще чуть ближе и зашептал. – Много народу в море перебил капитан Ратон. Да насолил когда-то Браеру. То давняя история, и не должен был бы я тебе ее рассказывать, слово отцу давал… Но хочу, чтобы знала ты, что это за семейка такая! Много лет назад дядюшка Бартоло жил себе на Исла-Дезесператос и лекарем был самым лучшим. Конечно, самым лучшим! Иначе, отчего бы еще забрали его на Лос-Хустос! Он теперь там самого губернатора лечит. И всех детей его, ныне покойных, он и лечил. И супругу его тоже… Ничего не скажешь, Кальво – фамилия хорошая, благородная. У нас в семействе все честные. Дело свое любят и знают. Из каких низов ни пойдут, а идут высоко! Да в те времена он, и правда, жил себе, как все живут в Рэдбее. Но позвали его однажды в дом донны Селесты… Ты слыхать должна была, она преставилась четыре года назад. Так ведь не просто так и преставилась! У нее перед тем дочка пропала. Об этом у нас не говорили. Про тот дом и вовсе не говорят. Да дядя Бартоло лечил ее, оттого и знал все. Донна Селеста призналась ему, что похитил ее капитан Браер. Его судно стояло тогда в порту. А еще говорила она, что все это из мести. Да в наказание за старый ее грех. Когда вызвали к ней падре Ансельма, чтобы исповедовать ее перед смертью, дядюшка Бартоло там был. И слышал, как она говорила, что, и впрямь, расплачивается за старую ошибку. Что сын ее, рожденный от большой любви (а стало быть, незаконный) стал кровожадным пиратом. Что ненароком посеяла она в его сердце ненависть к родному отцу, и им всем его ненависть еще отзовется. И что дочь ее похитили ей в наказание. Она и умерла с этим.

Дейна слушала, затаив дыхание. И сама подалась она к Дьярмуиду, боясь пропустить хотя бы слово из того, что рассказывал он сбивчивым шепотом. Сердце ее замирало, а к горлу подкатывал ком, когда слушала она о несчастиях, выпавших на долю семьи Блеза.

– Да только это еще не все! Нескольких дней не прошло, как дядюшку снова вызвали в дом за Синей бухтой. Угадай кто! – Дьярмуид сделал страшные глаза и зловеще прошипел: – Капитан Ратон привез донью Селестину! Видела бы ты ее! Таскали ее пираты Браера несколько недель, покуда не решили продать на невольничьем рынке, где и разыскал ее этот ублюдок Ратон. Вот за то наш новоявленный губернаторский сын и мстил Браеру, а не от благородства души и сердца! Да только помеченное это семейство – вечным позором, грязью помеченное! Ни счастья у них не будет, ни покоя. Даже если он станет Лос-Хустосом править! Да и правда женится на герцогской дочке. Только мало я верю, что кто-то дочь свою такому мерзавцу доверит! Даже если правда про донью Селестину так никогда и не выплывет – а Кальво дали слово никогда не рассказывать никому этой правды – я только тебе сказал – все равно его прошлой пиратской славы довольно, чтобы благородные его презирали все до единого! Сам Господь от него отречется, место его в преисподней за все его злодеяния!

Дьярмуид замолчал, и в повисшей тишине раздался судорожный всхлип Дейны.

Сестра… так значит, то была его сестра. И Дейна сама все разрушила. Позволила ревности ослепить себя. Перестала слышать свое сердце. Оттолкнула единственного человека, с которым могла быть счастлива. И сполна наказана. Теперь ее удел – жизнь с Дьярмуидом.

Дейна прикрыла глаза. Как же она могла так обидеть Блеза? Ничего не объяснив, ни о чем не спросив, заставила его поверить, что влюблена в жениха, которого навязала мать. Она вспомнила его голос, полный боли.

Как он звал ее… Дейна… Его голос…

Но отчего же сам Блез скрывал от нее, что у него есть сестра, что она живет в Рэдбее…

Отчего не доверял ей…

Дейна нахмурилась. Ответ напрашивался сам собой: простая трактирщица не может быть подругой знатной сеньориты, пусть и пережившей многое. Дочь портовой шлюхи не может стать ее сестрой.

Она горько усмехнулась и взмахнула ресницами. Вот сын пекаря из славного семейства Кальво ею не побрезгует. Еще и за счастье сочтет.

Что ж, Дейна не станет больше мечтать о несбыточном, Дейна научится без страха смотреть в свое будущее.

И лишь об одном станет молиться – чтобы дети ее не были похожи на Дьярмуида. И тогда она сможет хоть чуточку их любить.

11. Первым проснулся Макс

Первым проснулся Макс. Глянул на часы – обычно в это время он вставал на пробежку. Несмотря на то, что заснули только под утро, спать совсем не хотелось. Но и выползать из-под одеяла не хотелось. Нет, не так! Оставить Мару, мирно посапывающую рядом с ним, даже на полчаса совсем не хотелось. Она лежала на животе, одной рукой обнимая его, а другую устроив под щекой.

Максим перевернулся на бок и, подперев голову рукой, разглядывал ее спутанные волосы, прижимался к ним улыбающимися губами и снова возвращался на наблюдательную позицию. Потом осторожно откинул одеяло и кончиками пальцев коснулся ее спины. Обрисовал лопатку, внимательно рассматривая каждый торчащий позвонок. Добрался до ямок у талии, а когда спустился еще ниже, удивленно замер. На нежной коже чуть пониже удобно примостился маленький дракончик с расправленными крыльями, длинной шеей и еще более длинным хвостом.

– Здорово! – в голос хохотнул Макс и обвел пальцем весь силуэт татуировки.

Мара вздрогнула на звук его голоса и открыла один глаз. По лицу расползлась сонная и безмятежная улыбка. Но едва она поняла, где бродят его пальцы, та стерлась, и Мара резко перекатилась на спину и чуть приподнялась.

– Доброе утро, – растерянно сказала она, озадаченно глядя на Макса.

– Доброе, – он поцеловал Мару и кивнул в сторону татуировки. – Почему дракон?

Она тихо охнула и закрыла глаза, откинув голову назад, на подушку. Тщетно пыталась вспомнить, как строить фразы на русском языке. Материлась Мара на французском и мысленно.

– Дракон мне понравился больше других эскизов, которые предлагали в салоне, – наконец, сказала она. – Можно было самой что-то придумать, но уже не было времени.

– Времени для чего? – заинтересованно спросил Макс.

– Ну, мы с Леськой через два дня в Брюссель улетали. Да и мне все равно было, что набивать, лишь бы не слишком большое.

– Ааа, – протянул Вересов, перекатил ее себе на живот и рассмеялся: – Требовались дополнительные крылья?

– Крылья! – фыркнула Мара. – Я спор продула. Леське!

– И что стало предметом спора?

– Брюссель, – ответила она и улыбнулась. – Я была уверена, что не попаду. По программе обмена было два места. А красных дипломов бакалавра в группе четыре. И вообще… Группа сильная. А я ни на какие олимпиады особо не ездила, и публикаций у меня как-то не очень много было. Да и блата никакого. Я решила, что без шансов, даже документы подавать не собиралась на собеседование. А Леська заставила. На спор. Если проиграю – набью себе татуировку. Вот… проиграла…

– Угу, – бормотнул Вересов, запустив пальцы в ее волосы и прижав лицо Мары к своим губам, – а место для нее ты тоже проиграла?

Она зажмурилась, наслаждаясь его прикосновениями, и проворковала:

– Нет, это была личная инициатива. Я от деда шифровалась. Там не видно никому.

– Теперь мне видно, – он крепко сжал ее в объятиях и стал целовать ее лицо. А после, нехотя отпустив ее, шепнул: – Или завтракать?

– Голодный? – протянула Мара, снова открыв глаза.

– Зверски! – выдохнул Макс.

Пошарив по кровати рукой, он подтащил подушку, откинул Мару на нее спиной, тут же навис над нею, уже слабо соображая, прохрипел:

– И утолять мой голод будешь ты! – и впился в ее губы жарким, ненасытным поцелуем.

Мара замычала что-то в ответ, завозилась под ним и, наконец, обняла его за шею, но от лица отлепилась.

– Ты все выходные намерен так питаться?

Макс вряд ли понял, о чем она спросила. Он властно подминал ее под себя, целовал ее лицо, грудь, живот, гладил руками теплую, нежную кожу и видел яркие вспышки, сквозь которые проступали глаза Мары.

Много позже, уткнувшись носом ей в шею, Макс знал, что теперь в его жизни есть женщина, рядом с которой он хочет провести всю свою оставшуюся жизнь. Сколько бы это ни было.

* * *

Среди мраморных залов дворца губернатора Лос-Хустоса звонко звучали шаги капитана Ратона. Тяжелые, размеренные, будто шагал он не по суше, а по палубе своего корабля. Сурово хмурились его черные брови, сходясь на переносице. Глаза его метали молнии. Губы были сжаты, и на щеках ходили желваки. Он шел, расправив спину и глядя прямо перед собой. Темные его волосы, не перевязанные лентой, развевались за плечами. Руку держал он на рукояти сабли, пристегнутой к поясу.

Он вошел в кабинет губернатора, не испросив разрешения его помощника. Но тот и не спешил попадаться на пути грозного капитана. И едва оказавшись перед ван дер Лейденом, воскликнул:

– И что, по-вашему, должна значить новость о моей скорой женитьбе, которая раздается во всякой таверне и у каждой лавки, когда я сам о том ничего не знаю, Ваше Превосходительство?

Губернатор медленно оторвал взгляд от карт и писем, разложенных на столе, и посмотрел на ворвавшегося в кабинет Ратона.

– Что же еще может значить новость о женитьбе? Я сговорился с герцогом де Фризом. И уж поверь, эта партия не только выгодная. Дочь его, и впрямь, умна и красива. Вы составите чудесную пару, Блез.

– Когда я приплыл на Лос-Хустос, я не просил искать мне жену! Я сказал, что не займу ваше место. И от слова своего не отказываюсь!

Ван дер Лейден устало вздохнул. Уж сколько таких разговоров было говорено. Но губернатор втайне надеялся, что Блез однажды передумает. Привыкнет жить в его дворце, заинтересуется службой.

И однажды согласится остаться здесь, как и подобает законному наследнику.

– О таком не просят. Но я не пожелаю тебе плохого. Я забочусь о тебе, как о родном сыне.

– Вы опоздали почти на тридцать лет с вашей заботой, – покачал головой Блез. – И одна лишь ваша кровь не делает меня вашим сыном. Я не желаю ничего слышать о дочери герцога. Я вообще ничего не желаю слышать о женитьбе. Я прибыл сюда только ради Селестины и ее будущего. Как только ее судьба устроится, я отбуду на своем корабле с вашего острова.

– Ты понимаешь, в какое положение меня ставишь? – поднялся из-за стола губернатор во весь свой немаленький рост. – Я дал слово!

– И исполняйте его, кто ж вам не дает? Вы теперь вдовец! А я свое слово дал другой женщине. И если оно не нужно ей, это не значит, что не нужно мне!

– И кому ж ты его дал? – проревел ван дер Лейден. – Уж не той ли маленькой рыжей девке с Исла-Дезесператос? Ее мать – бывшая портовая шлюха, а отец – неизвестный никому ирландец. А все ирландцы – каторжники! И она – истинная дочь своих родителей, которая думает, что свадьба с сыном пекаря сделает ее честной.

– Но и пирата женитьба на дочери герцога принцем не сделает, – прищурившись, прорычал капитан Ратон. – Висельник и головорез останется висельником и головорезом. Вам ли не знать? Уж скольких вы истребили!

– Ты больше не пират, – угрюмо проговорил губернатор. – Ты мой сын. Я признал тебя перед всеми. И женитьба на дочери герцога откроет перед тобой многие двери.

Ратон удивленно посмотрел на ван дер Лейдена. И рассмеялся. Смеялся долго, громко, от всей души, в которой была лишь боль, но не было ни любви, ни благодарности.

Признание его сыном и наследником правителя Лос-Хустоса произошло против его воли. Но он знал, на что идет, когда плыл на остров отца. Долгом его было устроить судьбу Селестины. И если ценой ее счастья будет то, что отныне он должен носить ненавистное ему имя, пусть будет так. Он станет носить это имя. Селестина под покровительством ван дер Лейденов скорее найдет свое счастье. Или обретет покой. Все лучше, чем оставаться на Исла-Дезесператос.

Когда смех его оборвался, он посмотрел в глаза отца и, отчеканивая каждое слово, произнес:

– К чему мне двери в тесные комнаты со стенами и потолками, когда передо мной открыты моря?

– Ты так и собираешься всю свою жизнь провести в море? – удивленно спросил губернатор.

– Чем эта жизнь хуже той, что избрали вы, лицемеря и не имея ни права, ни смелости любить по велению сердца?

– Что же дает тебе твоя любовь по велению сердца, если у тебя не будет ни дома, ни жены, ни детей?

– Во всяком случае, не придется лгать в глаза той, которая будет иметь право звать меня мужем. Потому что как жену я не смогу принять ее, будь она хоть герцогиней, хоть королевой. Мое сердце мне не принадлежит. Оно у дочери трактирщицы.

– Болван! – в сердцах рявкнул ван дер Лейден.

– Не больший, чем вы, отец! – рассмеялся капитан Ратон. – Каждый из нас проболванил собственное счастье.

– Поступай, как знаешь, – губернатор тяжело опустился в кресло и снова обратил свой взор к бумагам на столе, показывая всем своим видом, что разговор окончен.

Блез, как всегда манерно, поклонился и покинул кабинет правителя.

Здесь же, в этом дворце, располагались покои доньи Селестины, сводной сестры капитана. Отныне она жила при дворе жизнью настоящей придворной дамы. Ей подыскивали мужа. Но главное условие Блеза состояло в том, что этот человек должен был не только принять Селестину со всем ее прошлым, но и прийтись по сердцу несчастной девушке, чьи душевные раны только-только начали затягиваться.

Для него она была подобна цветку из хрусталя, на который и дунуть страшно. Упадет, разобьется, осколков не соберешь.

Он вошел в ее комнаты тем же шагом, что и к губернатору. Но теперь на лице его не было злости, но была только нежность.

– Я слышала, ты женишься, – с улыбкой сказала Селестина, – на дочери самого герцога… – она задумалась, – не помню какого герцога.

– Селестина! Пожалей хоть ты меня! – рассмеялся Блез. – Я не женюсь! Я ее в глаза не видел! И надеюсь никогда не видеть!

– Но, кажется, губернатор настроен весьма решительно.

– Не решительнее меня, дорогая. Ты ведь знаешь, что я не желаю править на суше, только на море. А для того герцогини не нужны. Разве только сирены!

– Так значит, сирены, – многозначительно протянула сестра. – Или одна сирена, оставшаяся на Исла-Дезесператос? Почему ты не едешь к ней? – неожиданно спросила она очень серьезно. – Тебя же ничто здесь не держит.

Лицо Блеза окаменело. Даже его вечно живые, яркие, меняющиеся глаза разного цвета, остановились, глядя в одну точку. Этой точкой был луч, касавшийся плеча Селестины, золотивший ее светлую кожу.

– Она выходит замуж, – произнес он тихо.

– Но ты тоже, говорят, женишься.

– Да не женюсь я! Это фантазии губернатора! Я не мешок маиса, чтобы меня сторговать без моего ведома!

– Ну вот видишь! А у сирены твоей мать, весь остров о том знает, женщина своенравная.

– Но мать не заставляла ее целовать жениха на моих глазах!

Селестина нахмурилась.

– И все равно ты не знаешь, что могло быть тому причиной. Ведь наверняка в тот же миг ты ее покинул, верно?

– Мне мало было бы одной жизни, чтобы прожить ее возле Дейны. Но тогда мне мало стало места под одним с ней небом, где она любит другого. Что должен был я сделать, Селестина? Тогда я надеялся обвенчаться с ней и забрать вас обеих. Не вышло.

– Ты должен был поговорить с ней, Блез, – сестра взяла его за руку и чуть пожала. – С чего ты взял, что она любит другого? Она замуж идет – ее мать могла заставить. Она поцеловала парня – ей мать могла пригрозить. А ты знаешь, что с тех пор, как ты уехал ловить… – Селестина запнулась, но упрямо продолжила: – …того человека, Дейна не появилась ни на одном празднике, хотя до этого была первой гостьей на любом.

– Что это значит? – живо отозвался капитан. – Откуда тебе знать? Ты никуда не ходила, милая.

– Зато Жозефина наша везде ходила. Как ни пойдет на рынок, так вместо продуктов принесет полную корзину новостей. Я всегда знала, что происходит на острове.

Капитан побледнел. Странной казалась бледность, проступившая сквозь его смуглую кожу. Он сверкнул глазами и схватил сестру за руку.

– И что говорила она про Дейну? Господи, Селестина, что?

– Ничего особенного и не говорила, потому что говорить было не о чем. Если девушка не бывает нигде – что о ней скажешь?

Ратон кивнул и отошел к окну. Диковинная цветастая птица бродила по подоконнику, нисколько не пугаясь людей. Там, за окном, у подножия холма, который венчал дворец губернатора, раскинулся город. Который мог быть его городом тоже. Но не нужен был ему этот город без Дейны. Ни имя, ни положение, ни власть, ни деньги… ни море… Синее-синее, глубокое-глубокое… необъятное море, сливавшееся с небом. Нет, ни море, ни небо не были нужны капитану Ратону без Дейны.

– Она не казалась счастливой… испуганной только… Я думал, это я причиняю ей боль… Что делать мне, Селестина?

– Отправиться на Исла-Дезесператос и поговорить с ней. Может быть, еще не поздно, – тихо проговорила сестра.