Текст книги "Женский роман (СИ)"
Автор книги: Марина Светлая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)
18. Таксист что-то плел о спорте
Таксист что-то плел о спорте. Кажется, о биатлоне, но Макс его не слушал. Ему хватало своей индивидуальной гонки. Старт ей положил Еремеенко-старший. В отличие от отца, Еремеенко-младший оказался редкостным полорогим парнокопытным. Сначала он перенес встречу со вторника на утро среды, потом еще несколько раз перезванивал, и, когда Вересов уже и не ожидал, они все же встретились вечером в одном из ресторанов Львова. Но увидев своего предполагаемого клиента, Макс понял, сколь скоропалительные выводы он сделал, и едва сдержался, чтобы не рассмеяться. Перед ним оказался невысокий, щуплый, сутуловатый молодой человек, в очках, модная и дорогая оправа которых ничуть не мешала сделать единственно верный вывод: перед Вересовым классический ботаник. Под левым глазом у ботаника был фингал, а на шее виднелись две живописные царапины. Выслушав трагическую историю Еремеенко-младшего, Макс исполнился к нему такой жалости, что готов был предоставить свои услуги со скидкой. Нельзя наживаться на блаженных. Вересов многое в своей жизни повидал, но чтобы жена наносила увечья мужу, выбивая из него исполнение супружеского долга – такое было впервые.
А вот Мара не ответила уже в который раз. Вересов чувствовал – что-то происходит. Нормально они поговорили лишь во вторник утром, перед ее уроками. Вечером она отговорилась, что устала и хочет спать. В среду утром невразумительно буркнула о том, что им надо будет серьезно поговорить. С тех пор на его звонки она не отвечала. Макс не знал, что думать.
Продолжала обижаться? Возможно…
Или причина в том, что все в ту же злополучную среду Вересову позвонили из школы Кирилла и попросили явиться к директору, как можно скорее, ничего толком не объяснив. Когда дозвонился до сына, то добился от него только сдержанного: «Вот приедешь и узнаешь».
Перезванивать Ирке не стал. Молчаливое соглашение с Кириллом пореже ставить ее в известность относительно дел друг друга действовало.
Чтобы все выяснить, Макс этой же ночью сорвался на вокзал. Билетов не оказалось.
Утром в четверг был в аэропорту. По-прежнему набирая Мару. Трубку она не брала. Уже в Киеве ее номер был недоступен…
– Приехали! – гордо заявил таксист.
Вересов кивнул, расплатился и спустя некоторое время сидел в кабинете директора гимназии.
Виктор Иванович, человек уважаемый, в почтенном возрасте, убеленный сединами, но все еще державший себя в отличной физической форме из неувядающей любви к баскетболу, обыкновенно был более чем сдержан. Однако сейчас сидел напротив родителя и вежливо интересовался, не желает ли Максим Олегович выпить кофе. Расхваливал таланты своей секретарши, которая этот кофе сварит, потом отметил успеваемость Кирилла. И, наконец, неожиданно, словно бы хотел застать его врасплох, выдал:
– Ваш сын что-нибудь рассказывал вам о своем классном руководителе?
– Что вы подразумеваете под словами «что-нибудь»? – врасплох застать не удалось. Многолетняя практика в судах давала о себе знать.
– О неформальных отношениях. О чем-то, что выходит за рамки общения учителя и ученика.
– Виктор Иванович, нельзя ли ближе к сути дела?
Директор уныло вздохнул и налил в стакан воды.
– Кирилл утверждает, что Марина Николаевна Стрельникова… эммм… неким образом преследовала его с сексуальными домогательствами.
Вряд ли Виктор Иванович заметил паузу, допущенную Максом. Пока директор пил, Вересов невозмутимо спросил:
– В силу своей профессии я привык к более точным формулировкам. В чем именно выражались домогательства?
– Я разговаривал с ним вчера. Он утверждает, что Стрельникова вела с ним двусмысленные беседы, прикасалась к нему, делала намеки… В итоге приревновала его к однокласснице и предложила ему… я цитирую вашего сына, Максим Олегович… делать с ней то же самое, что с этой девочкой… Не буду вдаваться в рассуждения о том, что шестнадцатилетние сейчас ведут себя несколько иначе, чем мы себе представляем, но… вы понимаете, в чем он ее обвинил, и что ей угрожает в этом случае?
– Понимаю, – медленно проговорил Вересов.
Услышанное в его голове не укладывалось. Он скорее готов был согласиться, что ему рассказывают о каких-то других людях, но не о Маре и Кирилле.
– Есть доказательства? – глухо спросил Макс.
– Весьма условные.
Вересов вопросительно посмотрел на директора.
Тот тяжело вздохнул и сказал:
– Есть запись с камеры видеонаблюдения. Вы можете с ней ознакомиться за моим компьютером, – Виктор Иванович встал с кресла, уступая Вересову место. – Только вы учтите, что там нет звука. И все можно истолковать двояко. Потому я не принимал бы в расчет эту пленку. Садитесь, смотрите.
Максим сел и стал смотреть.
Кирилл, сидящий на подоконнике. Подошла Мара. Кирилл спрыгнул к ней, она прислонилась спиной к стене, кажется, слушала, что-то говорила сама. Потом приблизилась к нему, положила руку на плечо, он ее сбросил, она улыбнулась и потрепала его волосы.
Макс напрягся.
Лица сына он не видел, камера была за его спиной. Он видел лишь, как он взял Мару за руки, притянул к себе и поцеловал. Наверняка, поцеловал. Это выглядело именно, как поцелуй, и ничто иное.
Кирилл убежал. Мара осталась стоять посреди коридора. Потом тоже пошла в сторону лестницы и исчезла из кадра. Пустой коридор. Запись закончилась.
Что произошло за те два дня, что его не было? Как это могло произойти?
Вересов еще какое-то время сидел перед монитором, пытаясь разобраться в собственных мыслях и чувствах. И понимал, что и для него все, что он только что увидел – весьма условно. До тех пор, пока он не поговорит с сыном и Марой. Максим молча поднялся.
– Могу я узнать, что вы предприняли?
– Ну, во-первых, Стрельникова написала заявление об уходе по собственному желанию. С ее стороны это было разумно. Она, конечно, все отрицает. А Кирилл настаивает на том, что говорит правду. Признаться, о пленке он первый и упомянул. Но ее уходом и она, и ваш сын ограждены от общения, которое могло бы быть болезненным для обоих. Во-вторых, с мальчиком работает школьный психолог. В-третьих, хочу предупредить, что, даже если вы решите писать заявление в милицию, на что, конечно, имеете право, то мы не уверены в том, что эту пленку вообще возможно рассматривать как доказательство чего-то… такого. Мы осторожно разговариваем с детьми. Ну… так, чтобы они не поняли, что к чему. Стрельникова ни в чем подобном замечена не была. Она и так уже ушла из гимназии… А наша репутация, как вы сами понимаете, может пострадать от подобного разбирательства. Даже если Стрельникова невиновна.
– Заявления не будет.
Виктор Иванович вздрогнул. Перевел взгляд на родителя. И кивнул.
– Разумное решение, Максим Олегович. Очень разумное. И… поговорите с сыном… Никто не заинтересован в том, чтобы ломать ему жизнь, вы же понимаете.
– Благодарю вас, Виктор Иванович, за понимание.
Вересов кивнул и вышел из кабинета.
Для себя он решил, что сначала поговорит с сыном. К тому же тот оказался в школе – отрабатывал биологию за прогулы. С занятия дергать не стал. Стоял и ждал в коридоре. Пытался проанализировать случившееся, но выходило плохо. Это не чужой бракоразводный процесс. Это собственный сын и женщина, которую он любит.
Звонок раздался минут через пятнадцать-двадцать его одинокого ожидания. Дверь открылась, из кабинета пулей вылетели несколько человек. Кирилл шел последним.
Увидев отца, он замер на пороге.
– Вересов, пропусти, – раздалось за его спиной, он посторонился. Вышла учительница, закрыла на ключ кабинет и пошла по коридору прочь. Больше никого поблизости не было – уроки даже у второй смены уже окончились.
Кирилл остался у двери. И молчал.
– Так и будешь там стоять? – поинтересовался отец.
– Нет, – сказал Кирилл. Отлепился от двери, приблизился к Максу. Снова остановился. – Привет. Как добрался?
– Здравствуй, Кирилл. Добрался быстро. А ты как здесь?
– По-разному. Ты у Гусева был? Что он тебе сказал?
– А ты сам ничего не хочешь мне сказать? – Макс посмотрел сыну прямо в глаза.
– Хочу, – спокойно ответил Кирилл. – Она – проститутка. Настоящая. Ей пофигу, перед кем ноги раздвигать. Перед тобой, передо мной. Или перед информатиком!
– Ты соображаешь, что говоришь? – в карманах пальто Максим крепко сжал руки в кулаки.
– Да. И еще я ее люблю. А она спит с тобой.
Все сразу встало на свои места.
– Так что же в действительности произошло во вторник? – спросил Макс.
– Она меня хотела. Я ее поцеловал. Вот, что произошло во вторник. Ты думаешь, что-то другое?
Макс зло усмехнулся.
– Думаю. Почти уверен. Она выбрала не тебя. И ты совершил подлость. Совершил ее из мести. И это подлость вдвойне, если ты действительно ее любишь.
– Может быть, ее любишь ты? Ты вообще кого-нибудь любишь? Столько баб вокруг, а ты трахал ее!
Ответом ему стал тяжелый кулак отца, направленный в челюсть. Кирилл свалился на пол, схватившись за подбородок. Зло вскинул голову и посмотрел прямо на Максима. Перед глазами должны были летать звездочки и огоньки. Но силуэт Вересова-старшего обрисовался ясно и четко.
– Если хочешь, – выдохнул он, – можешь еще ударить. Здесь камеры везде натыканы. Это будет разборка года. Адвоката Максима Вересова лишили родительских прав за избиение собственного сына.
– Ну попробуй. Только учти, что я тебе не молоденькая неопытная учительница, – глядя на Кирилла сверху вниз, спокойно проговорил Макс. – Знаешь, я никогда не считал тебя дураком, но теперь сильно сомневаюсь, прав ли я был. Впрочем, читать нотации я тебе все равно не стану. Либо ты все поймешь сам, либо никогда ничего не поймешь, – Максим развернулся и пошел прочь из школы.
Дорога в Бровары казалась бесконечной. И это бесило.
О Кирилле не думал. Несмотря на то, что именно из-за этого все и произошло – из-за того, что почти никогда не думал о сыне. Шестнадцать лет они друг другу не мешали. Пока Кирилл был маленьким, им больше занималась бабушка. Когда он подрос, у них нашлись общие интересы, благодаря которым можно было неплохо провести вместе выходные. И обоих это устраивало. Вересов-старший зарабатывал, Вересов-младший продолжал взрослеть. Но ударная волна его гормонального взрыва сбила с ног и сына, и отца.
И все же о Кирилле не думал. Думал о Маре. Пытался представить, что она должна была чувствовать в эти дни. И злился. Ужасно злился, что не позвонила, не рассказала, не доверилась.
Именно эту злость он испытывал, нажимая кнопку звонка ее квартиры, резкий звук которого был хорошо слышен в подъезде.
Дверь открыл дед.
– Здравствуйте, Петр Данилович! – поздоровался Макс. – Позовите, пожалуйста, Мару.
– Кого тебе позвать? – дед нахмурился и встал в дверях с явным намерением не пускать Вересова в квартиру.
– Марину… Марину позовите, пожалуйста.
– Вот так все бросил и позвал. Езжай-ка ты, откуда приехал, – заявил Стрельников. – Сам пес, и щенок у тебя такой же.
– Петр Данилович, – Максим глубоко вздохнул, – ваше право так считать. Но мне очень нужно поговорить с Мариной. Это важно. Для нее, для меня. Для нас.
– Это для каких же таких «вас», а? Я тебе не девчонка, чтоб ты мне лапшу на уши вешал. Ты мне сразу не понравился…
– Это я понял.
– А ты не перебивай! – буркнул Петр Данилович. – Я и Марине сразу сказал, что от тебя только проблемы и будут. Так не послушалась она меня. Зато теперь сама убедилась.
– В чем убедилась? Зачем я, по-вашему, теперь приехал, после всего?
– Ну мало ли… Не наигрался, – дед буравил глазами Вересова.
Макс в это время попытался пройти мимо него в квартиру.
– Ты это, полегче, – повысил голос Стрельников. – А то сейчас милицию вызову.
– Марину позовите, и никого не понадобиться вызывать.
– Нету Марины, уехала.
– Как уехала? Куда? – выдохнул Макс и замер, пытаясь осознать сказанное.
– С Федькой Нетудыхатой. На заработки, – довольно заявил дед и, воспользовавшись замешательством Максима, захлопнул перед ним дверь.
19. Просто Марина
То, что жизнь подчас совершает сумасшедшие витки, Мара усвоила давно. Во-первых, тому способствовал школьный курс литературы. Во-вторых, кинематограф, в особенности многочисленные мыльные оперы, впитанные ею фактически с молоком матери, большой поклонницы латино-американских телесериалов. Одно из самых ярких воспоминаний детства – это мама, рыдающая над несчастной судьбой бедной мексиканской девушки просто Марии, оставшейся в одиночестве с ребенком на руках, но превозмогшей все жизненные невзгоды и взошедшей на олимп модной индустрии.
В-третьих, были еще все те же пресловутые женские романы, читанные ею в районе третьего курса. Правда, там обычно все заканчивалось хорошо. А Мара была уверена, что в ее собственной жизни отныне все будет беспросветно – да какой, вообще, возможен просвет, когда все настолько наперекосяк?
Дорогой до Новой Ушицы Мара еще пыталась анализировать.
1. Ей грозит суд. Самый настоящий. По какому-то дикому обвинению, которое администрация школы не сочла диким.
2. Суда она может избежать только в том случае, если Гусев уговорит Вересовых не писать заявление. Здесь на нее накатывала волна странного отупения. Она знала, была уверена в том, что Максим не будет этого делать. Откуда она это знала, не имела понятия. Просто знала и все. Но был третий пункт, который оставлял поле для сомнений во втором.
3. Кирилл ее ненавидит. Бог знает, за что и почему. Но ненавидит. И все, что он сделал, он сделал, чтобы отомстить ей. Мара включала педагога. Педагог не включался. Но обрывочные мысли в голову приходили. Кирилл не хотел, чтобы она встречалась с его отцом. Кирилл с самого начала ее невзлюбил. Зато, как всем детям, наверняка ему хотелось, чтобы отец любил мать. А мать любила отца.
4. А что на самом деле чувствовал Максим? Им ведь было хорошо вместе. По-настоящему хорошо. Она даже представить не могла, что между ними не любовь, а что-то иное. Тем смешнее и горше было теперь осознать, что вообще-то вся эта любовь была в ее голове. А что в его – она не знала. Кирилл пытался просветить. Но она и сама не дура. Как на него женщины смотрят, видела. Как он раскован в общении с ними, убедилась. Вокруг него такие, как Лина. Мара в эту категорию не вписывалась. Вписывалась ли Ирина Робинсон, Мара не знала и не очень хотела знать. Довольно было того, что Кирилл считал, что отец любит мать. Действительно, и отчего ей никогда не приходило в голову, что не случайно же он за столько лет после развода так и не женился? Для Мары это все имело сокрушительное значение, не оставлявшего камня на камне от ее надежд. И вряд ли она могла назвать хоть что-то более ужасное, чем быть оставленной ради другой женщины, если бы не…
5. … если бы не выходка Кирилла. Потому что хуже всего было то, что она не знала, как смотреть Максу в глаза после всего. Будто она действительно виновата. Прав Виктор Иванович – значит, это она не справилась. Значит, это она повод дала допустить такую мысль относительно ее. Было стыдно. Ужасно по-детски стыдно. И страшно. Не столько страшно, что все это грозит серьезными последствиями, сколько страшно, что Максим, когда узнает обо всем, сам не захочет ее видеть. Возненавидит ее. Никогда не простит. Потому что Кирилл – его сын. А она – просто девушка, которая случайно попала в его жизнь и в его постель. Могла попасть любая другая.
Помимо этого, был еще шестой пункт, который, впрочем, волновал ее менее всего. Работу в Киеве ей не получить. Мало обычной безработицы, так теперь еще слухи. Кому нужна учительница французского, обвиненная в совращении несовершеннолетнего ученика?
Перед дедом храбрилась. Но оба понимали, что никакой работы ни в какой Новой Ушице она, скорее всего, не найдет.
Но тут ошибка вышла.
Отревевшись всю пятницу и выходные в доме номер двадцать два по улице Пушкина, где последние шестьдесят восемь лет своей жизни обитала баба Лена, в понедельник Мара отправилась в единственную в Новой Ушице школу. Где, как оказалось, потребности в учителе французского языка не было.
«Были бы вы англичанкой или хоть немкой, это был бы разговор, – очень «вежливо» протянула директриса, – а на что нам француженка?»
Примерно то же в разных интерпретациях она слышала и в другие дни, отправляясь искать работу в Браиловку, Антоновку, Миньковцы, Капустяны, Иванковцы, Демьянковцы и Держановку.
Время шло. Марина мало ела, а что бы ни съела, от всего выворачивало. Спала отвратительно. Вернее сказать, почти не спала.
«Нервы!» – обреченно вздыхала она, баба Лена качала головой и уходила в другую комнату, давая девушке поплакать вволю. Плакала она много, регулярно, ночами напролет. Несколько раз порывалась позвонить Максу и все время оттягивала. Помимо прочего, мучила ее еще и вина перед ним – сбежала, слова не сказав… Но с другой стороны, она даже не знала, нужно ли ему это слово.
«Мне нужно. Мне!» – говорила она. И откладывала этот проклятый звонок на каждый следующий день. И даже уже почти не жалела, что выбросила сим-карту. Хоть время было подумать. Если бы только она могла о чем-то думать!
Еще в пятницу, первый день, как она оказалась в Новой Ушице, отзвонился дед и сообщил, что Вересовы никакого заявления писать не будут. Директор школы ее разыскивал, но она, черт подери, теперь с новым номером!
От этой новости легче не стало. Собственно, эта новость и спровоцировала трехдневную истерику. Закончилось тем, что в воскресенье ввалилась баба Лена и наорала на нее, что если так будет продолжаться, то выгонит ее из своего дома назад в Бровары, раз с милицией обошлось. Потому как сама баба Лена такую истерику помнит у Валюхи. Тоже, дескать, примчалась, хвост поджавши, двадцать четыре года назад.
Это подействовало на Мару отрезвляюще.
Больше недели поисков нового места работы результатов не давали.
Физическое состояние ухудшалось.
Глаза на мокром месте.
Под глазами залегли тени.
Цвет лица сделался нездоровым.
Еще хуже – дурацкое ощущение, что она чем-то отравилась. Желудочно-кишечный тракт с ума сошел. И никакой Мезим не помогал. Не говоря уже о головокружениях, но это, по всей видимости, было результатом бессонных ночей.
В первый вторник марта, когда прошло ровно две недели с тех пор, как Кирилл поцеловал ее в коридоре 92-ой гимназии, баба Лена не выдержала.
– Да за яким дідьком здалась тобі та школа! В магазині Лідки Бігуненко продавщиця нужна! Считать вмієш чи тіки по-французськи балакать?
Мара тяжело вздохнула и мотнула головой.
– Я буду искать по специальности. Это не обсуждается.
– Ой-ой-ой! Ділова! Ти в технікум ходила?
– В какой техникум?
– Какой, какой! Приїхала, нічого не знає, хоч за руку води! Технікум механізації сільського господарства! Була чи ні?
В среду с утра, едва справившись с очередным приступом дикой тошноты и забредя по дороге в аптеку за успокоительным, Мара отправилась в технарь.
И тут (о, чудо!) ей, наконец, повезло. В техникуме была вакансия преподавателя иностранного языка. И в сущности, все равно, какого!
Впервые в ней шевельнулось что-то, отдаленно напоминавшее радость. Словно бы маленькая победа. Первая маленькая победа после кошмарной черной полосы, в которую она угодила.
Но, как оказалось, радость была преждевременная. Черных полос бывает и по две. И даже не черных, а розовых. На тесте на беременность, купленном на всякий случай вместе с успокоительным. Вот тебе и «Просто Марина».
20. Знал, что должен найти Мару
В ночь с четверга на пятницу Максим Олегович Вересов не спал. Курил на лоджии. Знал, что должен найти Мару. Пытался понять, с чего начать поиски. Слышал, как по квартире бродила Ирка, потом пришел Кирилл и протопал к себе в комнату. Думал о том, что не знает причину, по которой Мара сбежала. И это по-прежнему злило.
К утру сформировался некоторый план дальнейших действий.
Позвонив в офис, Макс велел перенести все свои дела, а самые насущные передать другим адвокатам конторы. Сам же намеревался отправиться в Дарницкий райотдел, где начальником УгРо служил его одногруппник Игорь Винниченко. Но план был нарушен тайфуном с женским именем, стремительно вылетевшим в коридор к бывшему мужу.
– У меня самолет в двенадцать. Отвезешь? – немедленно выпалила она вместо приветствия.
– Ир, такси есть, – устало проговорил Макс, продолжая одеваться.
– Ты тоже есть. Это недолго, я уже собралась. Кстати, выглядишь так себе.
– Зато ты великолепно, – поморщился он. – У меня дела.
– За комплимент спасибо. Я не отстану. Ты же знаешь, как я не люблю таксистов.
– Ты меня вообще слышишь?
Ира на мгновение задумалась и внимательно осмотрела его с ног до головы. В ее взгляде отразилось легкое недоумение. И она решительно спросила:
– У тебя что-то случилось, да?
– К тебе это точно отношения не имеет.
Она хотела что-то ответить, но видимым усилием заставила себя промолчать. Снова стала рассматривать Макса. И все больше хмурилась. Ира никогда не отличалась большой чуткостью. Но кое-какие мозги, несмотря на образ, которого она предпочитала придерживаться, у нее имелись.
– Это у тебя серьезно, Максим? – наконец, произнесла Ира.
– Я не собираюсь это обсуждать.
– Значит, серьезно… ладно, помиритесь. Мы с Джорданом раза три собирались разойтись. И ничего, как-то он меня терпит.
– Ты меня обнадежила, – криво усмехнулся Вересов.
– Он ребенка хочет усыновить… Я из-за этого приехала – испугалась. У меня три собаки и сын за океаном. Так что, Вересов, проблемы не только у тебя.
– Я знаю. К счастью, наши проблемы не пересекаются.
– За исключением того, что ты не хочешь везти меня в аэропорт, – хмыкнула Ирка. – Такси-то мне хоть вызови. Я пять лет не была в Киеве. Я ни одного номера сейчас сходу не вспомню.
– Вот уж это точно не проблема, – сказал Макс и достал из кармана трубку.
– С Киром сам за меня попрощаешься. Он в школу уехал уже.
– Хорошо, хотя могла бы и позвонить, – проворчал Вересов.
Позже он спустил чемодан во двор, усадил Ирину в такси и, пожелав ей счастливого пути, возобновил, наконец, исполнение намеченного.
Итак, пункт первый. Игорь Винниченко.
Кум, товарищ и брат. Вместе было выпито немало водки и взято на абордаж немало окон общежития медицинского универа, пока были студентами. Во взрослой жизни перешли на коньяк и безусловную поддержку друг друга в любых ситуациях.
Игорек, теперь Игорь Александрович, сидел в задымленном кабинете и пыхтел сигаретой над кипой бумаг, из которых надо было слепить одну сраную бумажку, которая, конечно, никому даром не нужна, но требуют!
Едва увидав вошедшего, Игорь Александрович расплылся в улыбке и спросил:
– Ни фига себе, вот это занесло! Кофе будешь?
– Буду, – ухмыльнулся Вересов, доставая из портфеля пачку кофе и бутылку закарпатского коньяка, – чайник включай!
– Вересов, как всегда, со своим ходит. Лишь бы что не пьет, эстет чертов, – рассмеялся Винниченко и щелкнул чайник, в котором воды, впрочем, хватало на две чашки.
– Да ладно! Просто помню твои предпочтения, – хохотнул Макс, располагаясь на диване. – Ты тоже, смотрю, неплохо устроился!
– Во всяком случае, не наживаюсь на крахе чужой личной жизни. Кстати, о личной жизни… Как Кир? Крестного батю бестолкового хоть не забыл?
– Как тебе сказать… Он и родного теперь вспоминает через раз. Говорят, возраст такой. Наташка как?
– Да что ей сделается? Третий декрет на старости лет. Говорит, живот не острый, а круглый, точно девка будет. А то ей в мужском царстве одиноко.
Вересов кивнул.
– Игорь, я, собственно, по делу. Мне человека найти надо.
Вода в чайнике закипела. Винниченко встал со стула, насыпал кофе в чашки, разлил воду, влил по изрядной доле коньяка и невозмутимо ответил:
– Ясно, что по делу. Если ты никого не укокошил, и отмазывать тебя ни от чего не надо, рассказывай.
С этими словами он придвинул к Максу чашку и сел напротив.
– Ты тут совсем озверел, – криво усмехнулся Макс. Помолчал, отхлебнул кофе и проговорил: – Все проще гораздо. Надо найти одну девушку. Марина Николаевна Стрельникова, 23 года, прописана в Броварах. Вроде бы уехала на заработки с неким Федором Нетудыхатой.
– Чего? Не туды куды? Это кто вообще такие?
– Ой, не начинай! Ты и не такое за время работы встречал. Нетудыхата. А она… ответчица в одном деле.
– Что? Уже какого-то старикана обобрала и свалила? Ладно, поищем. Где работала? Училась? Круг знакомств?
Вересов достал из портфеля лист бумаги, на котором были собраны все данные, какие он сумел вспомнить о Маре за пару часов до рассвета. Туда же угодила и мифическая Леська, которую он в глаза не видел, но о которой знал, что она есть и проживает где-то на Теремках. То Мара у нее ночевала, то Леська сообщала ей новый рецепт приготовления кофе, а то звонила в самый неподходящий момент и, вероятно, рыдала, судя по успокаивающим словам Мары.
– Мощно! – ухмыльнулся Игорь. – Точно ответчица?
– Тебе больше понравится, если я скажу, что жена, которая меня бросила? – приподняв брови, спросил Макс.
– Ну ни хрена себе, Вересов! – брови Винниченко взлетели куда выше, чем у Макса. – Ты когда успеваешь-то? Что на свадьбу не пригласил? На поминки по рухнувшему браку хоть позовешь?
– Идиот! А еще начальник отдела, – улыбнулся Макс.
– В наше дело других не берут! Ладно, найду я твою Джульетту… как там… – он заглянул в лист, протянутый Вересовым, – Николаевну, 23 года, учительницу французского.
На том и разошлись.
Вересов знал, что Игорь поможет. Главный вопрос: когда? Сидеть и ждать Макс не мог. Попетляв по городу, он отправился к Гостевой. В конце концов, Леську можно попробовать найти самостоятельно.
Наталья Анатольевна встретила его приветливо. То ли до нее еще не дошли слухи, то ли не стала проявлять характер. Начала рассказывать об успехах Кирилла, пришла в недоумение, услышав о цели прихода Вересова. Но адрес дала.
Леськи дома не оказалось.
Скрипя зубами, Макс позвонил Алле Эдуардовне. Та нисколько не удивилась, что Максим Олегович на выходные уехал на дачу. Еще бы! За прошедшие месяцы все привыкли. Или не все?
Кирилл, как оказалось, был против.
Мара… да, черт возьми, он не знал, что думала Мара!
Ему было хорошо, а ей? Как она воспринимала то, что было между ними? Чего ждала от него?
Вересов долго вертелся в постели под зуденье безответных вопросов в голове, но под утро заснул.
Разбудил звонок от Игорька. Тот бодрым тоном сообщил, что Федор Иванович Нетудыхата границ не то что страны, даже родного городка не покидал. И прошедшую ночь благополучно провел по основному месту работы – охранял ведомственный объект.
Через час Вересов жал на кнопку звонка квартиры Стрельниковых. Никто не открывал. Зато вышла сердобольная соседка, рассказавшая, что Петр Данилович часто уезжает на выходные. На вопрос, где может быть Марина, лишь пожала плечами.
В воскресенье вечером Макс снова был в Броварах.
– Опять ты? – недовольно протянул Стрельников.
– Петр Данилович, где Марина?
Дед недовольно оглядел навязчивого ухажера. Ничто в облике Макса не указывало на мало-мальские страдания в понимании деда. Глаза были ясные, одет с иголочки, благоухал одеколоном, разве что щетину отрастил подлиннее. Так поди ж их разбери этих нынешних вертопрахов!
– Что ж ты не уймешься никак, – проворчал дед.
– Мне нужно с ней поговорить, – упрямо проговорил Макс.
– Не о чем вам разговаривать. Маринка уехала. От тебя, между прочим, уехала. Она визу ждет. К матери поедет. В Португалию.
– Ну хорошо, – кивнул Максим, – передайте ей хотя бы, что я приходил. Что мне нужно с ней поговорить. Пусть сама решит, надо ей это или нет.
Дед традиционно хлопнул дверью.
Следующим пунктом в программе поисков стала школа. Директора Вересов не застал, обратился к завучу.
Завучиха, которой Марина боялась, как огня, особенно в свете опозданий, была приблизительно его возраста, носила изящную стрижку, очки для зрения и синие джинсы, ладно сидевшие на точеной фигурке. Обручального кольца на пальце не наблюдалось. В этот раз она была покрашена в пепельно-русый цвет. В прошлом году была рыженькой. Периодически строила Максу глазки, когда он в течение лет обучения Кирилла встречал ее в коридорах школы. Но бывало это редко. В общем-то, он даже не помнил, как ее зовут.
А звали ее Татьяна Викторовна. И была она родной дочкой директора гимназии.
Увидав Вересова на пороге учительской, она сняла очки и, кажется, не веря тому, что он сам идет к ней в руки, спросила:
– Вы кого-то ищите?
– В некотором роде, – ответил Максим Олегович. – В силу сложившихся обстоятельств, хотелось узнать, может кто-то знает, где найти Стрельникову?
– У вас какое-то дело к Стрельниковой? Можете обратиться ко мне. К сожалению, Марина Николаевна покинула нас.
– Да-да, я знаю. Но мне нужна именно она. Я подумал… она дружила с кем-то в школе, кто может подсказать, как ее найти.
Татьяна Викторовна едва слышно хмыкнула и уточнила:
– Вы ведь отец Кирилла Вересова? Насколько мне известно, с оценками по французскому у него все неплохо. Едва ли Марина Николаевна может помочь вам в чем-то еще. Или вы ищете репетитора?
– Репетитор у нас есть, – терпеливо пояснил Макс и пошел ва-банк. – Марина Николаевна нужна мне по другому вопросу. Вы же наверняка знаете о том, что произошло.
Татьяна Викторовна побледнела. Надела очки обратно и сухо сказала:
– Вы же согласились не писать заявление. Она уволилась. И вряд ли в Киеве ее куда-то еще возьмут из-за этих слухов. Что вам еще от нее надо?
– Обсудить моральный ущерб, – наблюдая за завучем, проговорил Вересов.
– Ну вы же понимаете, что ничего там не было! – принялась увещевать завучиха. – Вам же показывали эту чертову пленку! Какой ущерб? – она перевела дыхание и продолжила: – Я, господин Вересов, прямолинейный человек, вилять не умею. Потому скажу честно. На мой взгляд со стороны, если кто и пострадал от этой нелепой истории, так это Стрельникова. Я не исключаю, что вы сломали девке жизнь!
– То есть возмещение морального ущерба с моей стороны вы не рассматриваете?
Татьяна Викторовна поперхнулась словами, которыми собиралась продолжить свою тираду, и неожиданно… покраснела. Некоторое время молчала, глядя на Макса. А потом сказала:
– Простите. Я не подумала… Но даже если бы я хотела, я не смогла бы вам помочь. Все это произошло так внезапно. Мы сами ее разыскивали, чтобы сказать, что дела никто открывать не собирается. В итоге пришлось звонить на домашний телефон и передавать через ее дедушку.
– У меня к вам просьба. Если вы вдруг что-то узнаете о Марине Николаевне, позвоните, пожалуйста, – Макс протянул визитку.
Татьяна Викторовна кивнула и сказала:
– Если вдруг… то обязательно, господин Вересов.
Вечером приехал домой. Снова звонил на выключенный телефон Мары. Понимал, что она сменила симку, но упорно звонил. Неожиданно вспомнил, что когда-то давно, почти в прошлой жизни, она писала ему на электронный адрес. Воспользовался и этим шансом – отправил письмо. Всю ночь просидел под ноутбуком в глупом ожидании ответа.
