Текст книги "Женский роман (СИ)"
Автор книги: Марина Светлая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)
– И вовсе нет, – Дейна пожала плечами. – Я всего лишь замуж не хочу.
– А я не хочу, чтобы ты виделась с капитаном Ратоном! Погубит он тебя!
Дейна фыркнула и промчалась мимо матери к себе в комнату.
6. Девушка из Ипанемы
Солнечный луч забрался в комнату через окно и пробежался по полу, добравшись до кровати. По кровати он полз очень осторожно, чтобы не сильно беспокоить девушку, спавшую на ней. Но, в конце концов, понял, что лица ему никак не миновать, и самым нахальным образом расположился прямо на ее сомкнутых веках.
Девушка шумно выдохнула и перевернулась на другой бок, пытаясь удержать сон, но тот неумолимо рассеивался. Снилось ей что-то очень хорошее. Но она не помнила, что именно. Вместе со сном уходили и воспоминания о нем. Однако, окончательно проснувшись, Мара точно знала, что давно уже так не высыпалась. И давно уже не было ей так спокойно.
Она открыла один глаз и осмотрелась. А через мгновение уже сидела на кровати, судорожно соображая, куда угодила. Долго думать не пришлось. Прошлый вечер всплыл в ее памяти куда ярче любых снов и воспоминаний. Репетитор для Вересова, автомобиль с таким салоном, что в нем жить можно, спагетти. И настойчивый взгляд Максима Олеговича, от которого и хотелось спрятаться, и тут же хотелось дальше нежиться в нем.
Откуда он только взялся на ее голову! Все нормальные отцы одиннадцатиклассников старше, скучнее, с брюшком и, может быть, даже с сединой! А этот!
«Вы мне нравитесь, Марина» – и все. Она поплыла, как макияж на жаре. И ведь уверена была, он на дачу ее тащит, чтобы пересп… переспать с ней! Вещи надо своими именами называть. А он накормил и свалил в неизвестном направлении.
На смену совершенному спокойствию пришла злость. Нет, не из-за обманутых ожиданий, конечно! Какие ожидания! Если она чего и ожидала, так это от себя – отражения его штурма, осады или чего-то… Как его понимать, она не представляла. И вместе с тем (о, ужас!) даже его вчерашняя выходка только добавляла ему обаяния.
Еще не хватало влюбиться.
Мара встала, торопливо надела вчерашний костюм (спать пришлось в одном белье – рыться в шкафах она так и не рискнула, постельное нашла – и ладно). Вышла из комнаты и позвала:
– Максим Олегович!
Но никто не отвечал. Она прошлась по второму этажу дома, заглядывая в комнаты, но было пусто. Спустилась вниз. Тоже никого. И, в конце концов, вынуждена была признать – она здесь одна. Как выбираться отсюда, не имела ни малейшего представления. Бросить дом открытым не могла тоже – еще заберется кто.
Выглянула в окно и перевела дыхание – автомобиль по-прежнему стоял во дворе. Значит, где-то поблизости.
И решила, что самое правильное в ее положении – просто дождаться хозяина.
А ждать в доме было скучно. Потому она торопливо накинула пальто и, жмурясь от яркого солнца, вышла из дома, оглядываясь по сторонам. И вдруг подумала, что ей здесь нравится. Нет, не в смысле, что дом и машина… Ей здесь просто нравится. Воздух, деревья, запахи, звуки, глаза мужчины, который привез ее сюда. И даже то, что он привез ее сюда против воли, ей совершенно нелепо понравилось тоже.
Бесшумно открылась калитка.
Макс как-то сразу заметил Марину, бредущую по дорожке.
Прошедшей весной мама приболела и так и не добралась до дачи «прищипнуть» свои ненаглядные хризантемы. Поэтому в середине лета ему с Кириллом пришлось выслушать немало крайне нелицеприятных эпитетов в собственный адрес, характеризующих нерадивых сына и внука, которые не нашли тридцати минут для очень простой процедуры. После чего Макс нанял какого-то ботаника (в самом прямом смысле этого слова), чтобы он, в качестве садовника, хотя бы правильно подвязал к правильно установленным арматуринам любимые мамины цветочки.
Теперь, привалившись к воротному столбу, Вересов безотрывно следил за Марой, чья макушка мелькала среди азиатских мутантов, под «Девушку из Ипанемы», раздающуюся в ушах. А потом она подняла голову и посмотрела прямо на него. Волосы ее, распущенные по плечам, подхватил ветер, и челка, которую она явно отпускала, потому что та была немного короче основной длины, упала ей на лицо. Мара быстро убрала ее со лба и неожиданно помахала ему рукой. Ладонь замерла в воздухе на одно мгновение, словно она задумалась над тем, что делает, и опустилась в карман пальто. А Мара заспешила к нему по дорожке.
– Где вы были? – спросила она.
– Бегал. Я бегаю по утрам… Доброе утро! – с улыбкой сказал он и двинулся по дорожке. – Я быстро в душ, а потом приготовлю завтрак. Я позову, – и скрылся в доме.
Мара задумчиво посмотрела ему вслед. Странно, но все ее обиды и злость испарились, стоило увидеть его. В голову пришла самая дурацкая мысль из всех за последнюю неделю. Но и самая настойчивая. «Он вообще настоящий?» – повторила она про себя несколько раз и тоже зашла в дом.
В душе шумела вода. А она гадала, в этом доме бойлер или обычный водопровод с горячей водой. Через несколько минут она стояла у плиты, поставив вариться кофе. В конце концов, это она умела.
– Я люблю без сахара.
Макс появился на кухне босиком, небритый, с взъерошенными мокрыми волосами, в домашних штанах и старой растянутой футболке.
– Как ты относишься к омлету? – спросил он, доставая из холодильника яйца, молоко и ветчину.
Мара заставила себя отвести от него глаза, потому что ее разглядывания были уже неприличными. Но сама ситуация начинала ее забавлять. Она в боевом обмундировании, состоявшем из вчерашнего строгого костюма и белой блузки, молящаяся, чтобы стрелка на колготках чуть выше колена, замеченная двадцать минут назад, не потянулась ниже. И он – тоже, видимо, в боевом, поскольку произведенное впечатление было сопоставимо с настоящим штурмом ее моральных принципов. И вот она варит ему кофе. А он собрался готовить им омлет.
«Он точно настоящий?» – мысленно возопила Мара, а вслух сказала:
– Положительно.
– Это радует, – рассмеялся Макс, нарезая ветчину, – потому что Кирилл его терпеть не может. После того, как ему пришлось его есть три недели подряд.
– Ну… три недели – это, конечно, сильно, – снова улыбнулась она.
И поспешила снять турку с огня. Потом достала чашки и налила кофе. Поставила их на стол, ужасно гордая тем, что он не убежал, подошла ближе к хозяину дома и спросила:
– Вам помочь, Максим Олегович?
– Да! В холодильнике должен быть сыр, натри немного. Сейчас быстро позавтракаем и пойдем гулять.
Мара кивнула, послушно направилась к холодильнику, но, едва приоткрыв дверцу, стала как вкопанная.
– Куда еще гулять? – прозвучало слишком громко для ее обычно тихого голоса. – Чего вы добиваетесь?
– К реке гулять, здесь красиво. Правда, красиво, – Максим посмотрел на явно перепуганную Мару и улыбнулся. – Мы просто погуляем. Вот ты когда последний раз гуляла, а?
– Никуда я гулять не пойду! Достаточно того, что вы притащили меня сюда! Мы позавтракаем, и вы отвезете меня домой. Все.
– Достаточно, так достаточно, – пожав плечами, Макс высыпал на сковородку ветчину и принялся разбивать в чашку яйца. Мара вынула из холодильника сыр, достала терку из шкафчика с кухонным инвентарем и тарелку. И со всем усердием взялась за дело.
Завтрак чем-то походил на вчерашний ужин, разве что за окном светило солнце, и аппетит не был таким зверским. И все равно омлет был съеден, а кофе выпит. Максим помыл посуду.
– Я быстро, – улыбнулся он наблюдающей за ним Маре и опять исчез где-то в коридоре.
Мара снова, в который уже раз, проводила его взглядом. Потом встала, прошлась по кухне и безрадостно застегнула пиджак на все пуговицы. Сумка осталась в шкафу у входной двери, это она точно помнила. Ничего здесь она не забыла – не могла забыть.
– Так домой или гулять? – спросил Макс, появляясь на пороге кухни, одетый уже в дорогу. Сам себе сегодня он напоминал чертика в табакерке.
В ответ она теперь уже совсем недружелюбно прошипела:
– Если вы сейчас же не отвезете меня домой, я пойду туда пешком.
– Не надо, – усмехнулся Максим. – Я отвезу.
Ехали в молчании. Как и вчера, негромко мурлыкала музыка из магнитолы. Только теперь Мара села спереди. Как-то само получилось. Смотрела на дорогу и ломала голову, как так вышло, что чувствует себя еще и виноватой? Как будто бы это она обидела его, а не он похитил ее и непонятно зачем продержал целую ночь в своем доме. Правда, дважды накормил и никакого видимого вреда ей не причинил. Но это все казалось такой ерундой по сравнению с тем, что она отказалась идти с ним на прогулку.
Она была отходчива. Гнев прошел сам собой.
Дорога заняла от силы полчаса. И когда они ехали по ее родному городку, она, глядя в окошко, сказала:
– Вы меня высадите, пожалуйста, на пересечении Гагарина и Киевской – это следующий перекресток. А дальше я сама пройдусь.
– Идти далеко? – спросил Макс, останавливая на перекрестке.
– Недалеко. Две улицы.
Признаваться, что меньше всего на свете ей хотелось бы, чтобы дед засек ее с посторонним мужчиной на дорогом авто после того, как она не ночевала дома, Мара не стала. Вместо этого тихо сказала:
– Ну… до свидания, Максим Олегович…
– До свиданья, Мара, – и схватив за руку, Макс притянул ее к себе.
Запустив пальцы в волосы, которые она так и не собрала в дурацкий пучок, он прижал ее губы к своим. Его – были твердыми и холодными, в то время как ее – теплыми и мягкими. Он знал, что царапает ее кожу своей щетиной, но впивался в ее рот еще крепче, не желая отпускать. На мгновение отстранился, шумно вдохнул и снова завладел ее ртом, теперь уже по-настоящему, находя ее язык между раскрытых губ. Поглаживал пальцами ее кожу на затылке, другой рукой расстегнул верхние пуговицы пальто, потом пиджака и гладил теперь ее грудь сквозь тонкую ткань блузки.
И неожиданно отпустил. Аккуратно застегнул пуговицы на ее одежде, пригладил волосы.
– Тебе пора, – как ни в чем не бывало, улыбнулся Максим.
– Мне пора, – глупо повторила она, глядя на него и пытаясь найти собственное дыхание – то убегало… Наперегонки с сердцем. И понимала, что лицо, шея и даже грудь у нее сейчас красные, как дедов борщ.
Хотела еще что-то сказать, но не нашлась что. Дернула дверь, та открылась, и Мара помчалась по улице прочь – то ли торопясь домой, то ли торопясь смыться подальше от Вересова-старшего.
* * *
Подчас жизнь представляет собой череду испытаний, что приходят на смену ее подаркам. И остается утешать себя лишь тем, что без утрат – не будет побед. И нужно только сцепить зубы и дождаться того часа, когда эта победа придет.
Так и теперь, капитан Блез Ратон стоял на корме «Серпиенте марина» и слушал посланника испанского короля, который привез вести о капитане Браере. Но мыслями своими был не здесь, но с Дейной Руива, в том доме, который он купит для нее далеко-далеко от Исла-Дезесператос и Лос-Хустоса. Он не позволит призракам прошлого вмешиваться в его жизнь. Никогда. Не он повинен в этом прошлом. Но преследует оно именно его. Так отчего должен он расплачиваться за чужие грехи? Не довольно ли с него той цены, что он платит ежедневно за выбор, который делал не он.
Борьба, развязанная в море между Испанией и Англией, когда-нибудь закончится. И вовлеченные в эту борьбу пиратские флотилии перестанут быть нужны короне. Потому свою борьбу он должен окончить раньше. И свободу свою выторговать он должен раньше. Может быть, даже не ради себя, но ради Дейны. Какая жизнь будет у нее, если станет она женой презренного пирата? Любит ли она его настолько, чтобы вынести такую жизнь?..
«Любит!» – кричала душа его.
Но и он слишком любит ее, чтобы обрекать на подобные испытания.
– Его Превосходительство губернатор ван дер Лейден так же передал вам, что вы не имеете права казнить Браера. Вы должны привезти его на Лос-Хустос, где он предстанет перед судом, – продолжал посланник.
– Это не губернатору решать, – отозвался капитан Ратон, вернувшись к действительности. – Мне плевать, что скажет ван дер Лейден.
– Его Величество настаивает на том, что слово губернатора равносильно его собственному слову. Потому, ослушавшись губернатора, вы расторгаете договор с королем.
Ратон, сцепив зубы, кивнул. Что ему еще оставалось. Годами губернатор Лос-Хустоса гонялся за ним по всем морям. Годами мысль о том, чтобы оказаться в его руках, была отвратительна капитану. Но так вышло, что эту петлю он надел на себя сам. И эта петля затягивается на шее все туже. Ван дер Лейден и теперь еще преследовал его. Но все чаще через посланников. И едва ли это имя было отвратительно ему менее, чем имя Браера.
– Хорошо. Мы отправимся на рассвете, – сказал капитан. – И все, что будет зависеть от меня и от команды «Серпиенте марина», будет сделано.
После того, как посланник ушел, капитан приказал спустить на воду шлюпку. Ему следовало завершить дела на суше. И в первую очередь объясниться с Дейной.
Спустя полчаса, когда солнце уже спряталось за горизонтом, и в Рэдбее наступил вечер, он, сидя на высоком раскидистом дереве с толстым стволом и сучьями, осторожно стучал в окно своей возлюбленной.
Глаза Дейны загорелись счастьем, как только услышала она шорох за окном. Бросив свое рукоделие, через мгновение она уже улыбалась Блезу.
– Мы же собирались встретиться через час в Синей бухте?
Он, подавшись к ней, дотянулся до подоконника и перемахнул через него.
– У меня теперь нет этого часа. Прибыл посланник от короля. Я отплываю на рассвете.
Улыбка сошла с лица девушки. Она побледнела и смахивала слезы, покатившиеся по щекам.
– Уже на рассвете? Так скоро…
– Иначе я не успею настигнуть его на Пилауджила. Я слишком долго гонялся за ним, чтобы упустить эту возможность. Он так близко, Дейна. Он никогда еще не был так близко!
– Я понимаю…
Ей вспомнились слова матери. А что, если все правда? И едет он не за капитаном. А лишь заскучал здесь, рядом с ней. Теперь отправится он на другой остров, потом на следующий. И Дейна сердито проворчала:
– Мне порой кажется, это никогда не закончится. Так и будешь ты уезжать в погоне за очередным врагом. А я буду оставаться в вечном ожидании.
Блез тяжело вздохнул, притянул ее к себе, крепко прижав к широкой груди, и горячо зашептал:
– Нет, нет, милая моя. Осталось подождать совсем немного. Я поймаю Браера на Пилауджила, отвезу его на Лос-Хустос, и это станет моим освобождением от прошлого. Ты ведь дождешься? Дождешься меня?
Дейна всхлипнула и кивнула. Рядом с ним, в его объятиях она ему верила.
– Мне нужно идти. У меня дела еще, любовь моя. Столько нужно успеть. Я ведь к тебе пришел, как только узнал…
Она снова кивнула, и глаза ее блеснули. На этот раз недобро.
– Конечно. Тебе надо спешить. Иди, Блез.
– Так поцелуй меня на прощание! И в этом поцелуе я оставлю тебе свое сердце!
Дейна подняла голову, потянулась к Блезу всем телом и прижалась к его губам поцелуем. Если бы только она знала правду. Но разве могут лгать его глаза, глядящие на нее так нежно, руки, сжимающие ее так крепко, губы, целующие так долго? Девушка опустила веки и глубоко вздохнула.
– Вот видишь, теперь мое сердце у тебя, – прошептал он целую вечность спустя. – Береги его, Дейна, – снова поцеловав ее лицо – лоб, глаза, нос, губы – он добавил: – Мы отплываем на рассвете. Я буду высматривать тебя на пристани.
Потом разомкнул их объятие. И исчез в окне, будто его и не было.
Дейна задумчиво смотрела ему вслед, на колыхнувшиеся ветви дерева во тьме. Теперь у нее его сердце. Самое дорогое сердце на свете! Она упрямо тряхнула головой. Мать посеяла в ней сомнения, оговорив Блеза. Но она знает, как их развеять. Надо лишь проследить за капитаном. И когда она сама увидит, как он сядет в шлюпку у пристани, чтобы отправиться на «Серпиенте марина», Дейна успокоится. И станет его ждать. Столько, сколько понадобится. И никто, даже мама, не заставит ее делать то, что ей не по душе!
Схватив со стула темный большой платок, Дейна набросила его на голову и плечи и бросилась за Блезом вдоль по улице на небольшом расстоянии. Она видела, как он широким твердым шагом идет вниз к пристани. Девушка уже почти успокоилась, когда он вдруг свернул вправо по направлению к Синей бухте. Но и к ней он не пошел, двинувшись по узкой дороге дальше. А спустя еще некоторое время Дейна с гулко бьющимся сердцем смотрела, как Блез повернул в замке ключ и толкнул высокую, явно тяжелую дверь большого каменного дома.
Дейна без сил привалилась к ближайшему дереву. Тяжелым взглядом она рассматривала фасад, хорошо видный в лунном сиянии, с множеством окон, большими балконами по бокам, крытой железом крышей. В правой части дома окна были закрыты ставнями, вероятно, там никто не жил. Но слева, на втором этаже, окна, выходящие на море, были распахнуты, и из них ветер часто выманивал тонкие кружевные занавеси, играя ими, надувая, как паруса. На нижнем этаже, напротив, все окна были плотно занавешены темными портьерами, за которыми угадывался свет. Так, чтобы ничего в них нельзя было увидеть, если вдруг кому вздумается подсмотреть за жильцами.
Сколько она так простояла, девушка не знала. Когда дверь снова бесшумно отворилась, выпустив широкий луч света из прихожей, сначала вышел Блез, и следом за ним показалась молодая женщина в простом темном платье и со светлой тяжелой длинной косой. Они сказали друг другу несколько слов на пороге, после чего капитан Ратон крепко прижал женщину к себе, низко склонив к ней голову, отчего лица их оказались скрыты его волосами.
Дышать стало нечем. Дейна хватала ртом воздух, прижимала к груди руки под платком. Это не мог быть ее Блез. И все-таки это был он.
Больше не в силах смотреть на этих двоих, прощающихся на крыльце дома, во много раз лучшего, чем таверна ее матери, Дейна бросилась прочь. Не разбирая дороги, не зная, как жить дальше и что делать с тем, что это ее сердце Блез навсегда забрал с собой. В то время как ничуть в нем не нуждался.
* * *
Солнечные лучи скользили по волнам, окрашивая их золотым. Новый день рождался на Исла-Дезесператос. И в этот новый день уходил в море капитан Ратон на своей «Серпиенте марина». Паруса были уже расправлены под ветром, трепавшим его темные волосы, не перехваченные на затылке на этот раз, а он стоял на корме и смотрел на пристань, надеясь разглядеть там стройную фигурку Дейны. Он вцепился тонкими и сильными пальцами в бортик. Вглядывался в безлюдную в этот ранний час набережную так, что болели глаза. Но она так и не появлялась, как ни молил он небеса о том, чтобы мелькнула ее цветастая юбка под ярким солнцем.
Сколько мог, задерживал он отплытие. Но рассвет наступил. И матросы недоуменно взирали на своего капитана.
Ратон тяжело выдохнул и приказал:
– Отдать концы!
А после взгляд его снова вернулся к пристани. Где-то там, за ней, в маленькой таверне, где жила Дейна, осталось его сердце. И он все же верил, что она сохранит его.
7. Личная жизнь Марины Николаевны Стрельниковой
Личная жизнь Марины Николаевны Стрельниковой была загадкой даже для нее самой. Девушкой она была уже взрослой. И понимала, что, собственно говоря, то, что происходит, очень странно не только по меркам современного общества, но уже даже и по мнению деда, который был приверженцем старорежимных моральных устоев. Впрочем, в основном ее воспитанием занимался именно он, пока мать который год работала домработницей где-то в далекой и загадочной Португалии, чтобы обеспечить безбедное существование и хорошее образование своей дочери. Но в последнее время дед всерьез озадачился и все пытался познакомить ее хоть с кем-то из внуков своих многочисленных приятелей. Хотя фаворитом оставался Федор Нетудыхата. Главным преимуществом Федьки было проживание в соседнем подъезде. Дед мог быть спокоен – Мариночка останется под присмотром, и никто никуда ее не увезет.
Проблема заключалась в том, что Мариночке никакой Федька не нравился.
В жизни ее самым страстным чувством на многие годы осталась первая школьная влюбленность в одноклассника.
Итак, номер один. Илюша Ракушкин.
Они не сидели за одной партой, не делали вместе уроков. И были так далеки друг от друга, как только могут быть далеки два человека. Илюша был сыном профессора физико-математических наук. Мать – кандидат исторических наук. Илюша был начитан и упакован.
Самым ярким впечатлением Мары об этих отношениях были танцы в шестом классе. Она впервые в жизни пошла на школьную дискотеку. Там за право танцевать с ней подрались Федька Нетудыхата и мальчик из параллельного класса Дима Миронов. Разнимал их Илюша. Когда носы были разбиты, а рубашки порваны, Ракушкин рявкнул: «Было бы из-за кого!»
И после этого случая Мара перестала бывать на дискотеках. И не только на школьных. Она вообще на дискотеки и в клубы не ходила. Влюбленность ее перестала быть романтичной и стала мучительной. Изводила она себя этой любовью почти до самого окончания школы.
В одиннадцатом классе они дружно прогуляли физ-ру и устроили сорок пять минут откровений, когда все друг другу признавались, кто кому и когда нравился. То, что в Илью влюблены все без исключения девочки, Мара знала прекрасно. Но когда он заявил, что до восьмого класса молча страдал по Стрельниковой, она едва не подавилась печеньем. В этот момент она поняла, что, в сущности, ей уже все равно.
Илья поступил в Институт международных отношений КНУ им. Тараса Шевченко. Мара – в свой иняз. Больше они не виделись.
Ясное дело, что в инязе, да еще и на французском отделении с мальчиками наблюдался пожизненный дефицит. Собственно, в их группе мальчик был всего один. И тот хиленький. Потому, сдав первую сессию и сообразив, что учиться не так уже и трудно, Мара приступила к трудновыполнимой задаче – поиску парня. Хотя бы потому, что к восемнадцати годам неплохо бы было попробовать целоваться.
Номер два. Стас. Фамилию она не помнила.
В аське у него был ник MaG. Познакомились они в феврале на каком-то ресурсе, где она начала публиковать свои стихи. Этот нахал пробовал ее критиковать. То, что публиковал он, никакому литературному анализу не поддавалось. Однажды Мара мягко сказала ему, что это не стихи. После этого он предложил встретиться. Гуляли они три недели. Бродили под ручку по улицам. Юноша оказался робок, но страшно умен. К концу третьей недели они все-таки поцеловались. Мара до сих пор помнила этот день до мельчайших подробностей.
Сначала они пошли в кино. Потом он купил ей букетик подснежников. А после проводил домой. В доме лифта не было. На третий этаж поднимались пешком. И Мара вяло размышляла о том, как бы заставить его хоть сегодня целовать не в щечку, а в губы. Но ничего делать не пришлось. Юноша, видимо, тоже решил, что час настал. И, оказавшись у двери, тесно прижал ее к стене и впился в ее губы неуклюжим и неумелым поцелуем.
Это длилось минуты три. Было влажно и смешно. Его язык настойчиво и совершенно хаотично исследовал ее зубы, щеки и нёбо. Он явно побрился, прежде чем идти к ней, но кое-где недостаточно тщательно. И крошечные кустики щетины весьма неприятно царапались. Он старательно вдыхал и выдыхал воздух носом и изображал страсть, руками шаря по ее спине. Когда все закончилось, довольно улыбнулся. Мара пропищала: «До встречи!» И быстро скрылась в квартире.
Весь вечер Мара занималась анализом сложившейся ситуации. И, уже отправляясь спать, сказала себе: «Да ну нафиг!»
После этого Стас еще раза три пытался проводить ее домой, она делала вид, что страшно занята, что ее завалили семинарами и контрольными, что у нее даже в шесть часов вечера консультации. В итоге он отстал. И эту историю можно было считать закрытой.
Номером три стал Федя Нетудыхата.
Да, да. Был и на его улице праздник. Дед нарадоваться не мог.
Целых четыре месяца на втором курсе она помогала ему с высшей математикой, которую он мог не сдать на сессии. Мара была гуманитарием. Но даже она лучше понимала вышку, чем дедов фаворит. Они ходили в кино. Он приглашал ее в кафе. Она хорошо усвоила, что он обожает решительно все, что она делает. И ей стало скучно. К тому времени она успела сделать вывод, что, может быть, поторопилась со Стасом – тот хоть умел ее рассмешить. Федька же даже целовался хуже. И был ужасным занудой. Потому, не слушая увещеваний деда, Мара бросила его сразу после нового года.
На третьем курсе остро стал вопрос секса. К нему, как и ко всему прочему, она подходила фундаментально. На летних каникулах она открыла для себя женский роман, хотя до того читала исключительно Стивена Кинга и классиков мировой литературы. Начитавшись о заоблачных высях, в которые улетали героини романов, и, набравшись определенных теоретических знаний, Мара решила, что пора брать свою жизнь в собственные руки и опробовать что-нибудь из прочитанного на практике. И стала напрашиваться иногда к подружкам в общежитие – делать вместе уроки.
Там она и познакомилась с номером четыре.
Четвертого звали Игорь. И он был химиком. Впечатление производил самое благоприятное. В меру интеллигентный, глупостей не говорил, шутил только по делу. Внешне, правда, весьма средний. Но зато Маре с ним было интересно.
Перед тем, как оказаться в постели, они встречались два месяца. Но и тут ее ждал облом. Игорь девушку раздел. Игорь девушку завел. Игорь очень торопился. И в итоге сдулся быстрее, чем Мара успела что-то сообразить. Даже презерватив надевать не пришлось. Физиология сработала раньше. Потом они только хохотали, обнявшись на кровати. Но недолго. Она отговорилась тем, что надо простыню сменить, да и в душ бы сходить неплохо. Он пару раз пробовал извиниться, Мара мотала головой и твердила: «Да все нормально!»
Но больше в общежитие не ходила, чтобы случайно на него не напороться. Потому что теперь воспоминания об Игорьке вызывали у нее только смех. И легкую досаду на себя – следовало искать кандидата поопытнее.
После этого Мара стала фаталисткой. И решила положиться на судьбу, потому что той виднее. На четвертом курсе в институте выжимали из будущих бакалавров все, что могли. Вторая половина учебного года основательно вскипятила ее мозги. Модульный контроль плавно перетек в летнюю сессию. Летняя сессия – в госэкзамен. А гос – в поступление в магистратуру. Это был самый сумасшедший год в ее жизни.
А на пятом курсе ее отправили в Бельгию на два месяца по программе обмена. Вместе с Леськой. Как так вышло, она и теперь еще не понимала, потому что красный диплом бакалавра получила не только она. А никаких связей у нее не было. Но восприняла это как подарок той самой судьбы, на которую она полагалась. И решила использовать этот шанс на полную катушку. Как и Леська. Только катушку они понимали по-разному. В Бельгии Леська тусила. Мара – пахала. А вернувшись в Киев, занялась дипломной работой.
Ухажеры нарисовывались сами, но ей было некогда. Подружки вокруг все активнее выходили замуж. А Мара училась, подумывая остаться на кафедре. С кафедрой произошел очередной облом. Но зато повезло с гимназией, куда она устроилась после учебы.
Стоит ли объяснять, что краткое общение с господином Вересовым в его автомобиле произвело на Марину Николаевну неизгладимое впечатление?
Она сердилась?
Да, она, черт подери, должна была сердиться!
И вместе с тем именно сердиться у нее не получалось. Потому что пропала она куда раньше, чем он успел ее поцеловать. Наверное, еще в тот день, когда явился на родительское собрание.
Ни разу в жизни ни один мужчина такого себе с ней не позволял. Похищение, странный ужин на даче, поездка домой. И это…
Весь субботний вечер она просидела в своей комнате над тетрадями, делая вид даже перед собой, что не произошло ничего примечательного. Подумаешь, мужчина поцеловал. Подумаешь, на подгибающихся ногах домой две улицы бежала. Подумаешь, уже несколько часов вместо разбегающихся перед глазами строк видит его лицо, когда он прощался.
Кое-как отмахавшись от деда с ужином, легла спать пораньше, потому что оставалось только воскресенье. А выспаться надо было на неделю вперед. Но, периодически поглядывала на телефон – вдруг пропустила звонок или смс от Вересова. Телефон равнодушно молчал.
В воскресенье она устроила генеральную уборку. Дед насторожился. Когда Мара начинала прибираться тщательнее, чем просто пройтись с тряпкой и пылесосом по пыльным местам, значит, что-то произошло. Пару раз заикнулся спросить, в чем дело, но когда она взобралась на стул в туалете и начала откручивать плафон, смог задать один-единственный вопрос:
– Тебе помочь?
– Не-а. Сама! – ответила Мара.
К вечеру стало ясно, что Вересов даже не думает ей звонить. И эта мысль теперь уже не просто угнетала. Хотя и до истерики было далеко.
До ночи сидела за компьютером и периодически проверяла электронную почту. Там тоже ничего. Номера телефона Максима Олеговича при себе у нее не было – анкета осталась на работе. Но даже если бы это было не так, ни писать, ни звонить ему она не собиралась. В конце концов, это он похитил ее, а не наоборот. Вот пусть сам и расхлебывает!
Мара глупо рассмеялась. Больше чем через сутки после поцелуя к ней начало возвращаться чувство юмора. А это положительный симптом.
И еще была мысль, которая немножко грела. Совсем немножечко. Во-первых, Максим Олегович потрясающе целуется, потому что никогда и ни с кем при своем, несомненно, очень богатом жизненном опыте, она ничего подобного не испытывала. А во-вторых, кажется, это были самые романтичные в ее жизни выходные.
Нет, это все-таки не одна, а две мысли.
В понедельник погода снова испортилась. И вместе с ней испортилось настроение.
Мару штормило. По-настоящему. Поминутно поглядывала на телефон, который упорно молчал. Потом ругала себя за то, что вообще губу раскатала – какой идиот станет звонить в шесть утра, а именно в это время она собиралась на работу.
Под проливным дождем она брела на остановку, понимая, что от такого ливня зонт не спасает. И пора доставать сапоги. Ботинки вымокли. Более того, небольшая щель на носке зародила в ней неприятную мысль, что правый ботинок расклеивается. А это точно было некстати. Потому что новая обувь в планы не входила. Не в этом месяце.
Первый урок был у 11-Б. Аудирование. Опять. Мара поглядывала на Кирилла. Тот поглядывал на Мару. И слушал текст. И даже что-то там записывал. Сам. На Новицкого не оглядывался.
«Может же, когда хочет!» – удовлетворенно подумала Мара, решив, что на отца он все-таки не очень похож. Сдал все вовремя. А сдавая, спросил:
– Я подойду к вам на перемене, Марина Николаевна?
– Зачем?
– Вопросы есть. По аудированию.
Мара обреченно кивнула. И всю перемену слушала монолог Вересова-младшего. Тот задавал бесконечные вопросы, не особенно вслушивался в ответы. И комментировал каждый пункт в заполненных тестах. Это ей что-то очень сильно напоминало, но никак не могла понять, что именно. А когда мальчишка выдал с потрясающе знакомой интонацией: «Я совсем заговорил вас, Марина Николаевна!» – она едва не стукнула себя по лбу. Манипулятор! Совсем, как отец! Вот уж где специалисты по переливанию из пустого в порожнее с самым серьезным видом.
