Текст книги "Женский роман (СИ)"
Автор книги: Марина Светлая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)
22. Пустишь?
Она не представляла, как прожила эти дни. И тем паче, эти недели.
Она только теперь начинала осознавать по-настоящему, что произошло. По вине Кирилла. Что сама натворила. И свою вину сбросить не на кого. Чем больше думала, тем яснее видела, что поступила глупо, по-детски. И как исправлять, не знает.
В среду Мара устроилась в техникум. Странно, но взяли в тот же день. Трудоустроили буквально за пару часов. Ее дипломы и квалификация, стажировка в Брюсселе и рекомендации из Центра французской культуры впечатлили. «Такой бриллиант и в таком навозе», – смеялась директриса технаря. Мара только улыбнулась и ответила: «Самокритично».
Добравшись до дома бабы Лены, не выдержала. На упаковке с тестом было написано, что его можно делать в любое время суток. А она точно помнила, что Леська утверждала как-то, что утром оно вернее всего. Это было на втором курсе. Леська была уверена, что подзалетела. Причем толком не знала, от кого. От парня с физтеха или от какого-то приятеля своего папаши. Тогда обошлось.
А у Мары не обошлось.
В конце концов, она решилась довериться тому, что было написано на упаковке. Скорее от нетерпения, чем исходя из здравого смысла. И, тайком умыкнув на кухне стакан, направилась в уборную.
Спустя двадцать минут она пыталась уложить в своей голове осознание того, что беременна. Странно, но уложилось довольно быстро. Будто так и надо. Ни подавленности, ни раздавленности этой новостью не было. Наоборот… обрадовалась. Чему обрадовалась, она, правда, и сама не знала. Что такое быть матерью-одиночкой, Мара, к сожалению, представляла слишком хорошо. Перед глазами был пример матери. Когда та овдовела и осталась с ней на руках… Это было трудно.
Но разве так уж важно, если ребенок желанный?
Ей бы плакать, а она улыбалась.
В тот же день сбегала в аптеку и купила еще один тест. Контрольный.
Сделала уже утром, по Леськиным рекомендациям. Результат, естественно, был такой же.
Потом она собралась и отправилась на свой первый рабочий день на новом месте. Впечатление не произвело. Ни в какое сравнение с любимым 11-Б группа, в которой она проводила первый урок, не шла. Совсем ни в какое. Но это не задержалось в ее голове. Об этом она не думала.
Она думала о Максе. И о том, что, наверное, хотела бы девочку. Интересно, обрадовался бы он девочке или нет? Педагог Марина Николаевна неожиданно всполошилась. Подняла голову и заявила: «Ну так позвони ему и узнаешь!»
Мара даже подпрыгнула на стуле от неожиданности. Группа первокурсников удивленно воззрилась на новую училку, она неловко улыбнулась и продолжила занятие.
В пятницу с утра пар не было. В технарь только к третьей идти. И она решила воспользоваться случаем и сперва смотаться в больницу. Стать на учет. Да и определить срок беременности тоже было бы неплохо.
Оказалось девять недель. Посчитала. Улыбнулась. На Новый год.
Второй день занятий пролетел как-то незаметно. В глазах ее поселились улыбка и надежда. Им было неплохо в ее глазах. Уютно. До единственного момента. Когда она подумала о том, что Макс ничего не знает. И не узнает, если она не позвонит. Надо ли звонить? Ему надо?
Баба Лена, разумеется, рассердится, когда станет известно. Деда вообще удар хватит. Наверняка, он же такой старомодный. Мать истерику устроит. Даже из Португалии слышно будет.
А Макс? Что Макс?
Что может сказать Макс?
Им ведь хорошо было? Ей, ему – хорошо было?
До того дня, как Кирилл растоптал ее, все было хорошо.
Но то, что никакой ребенок в планы Макса не входил, она понимала. И то, что она сама оказалась в его жизни случайно, Мара понимала тоже. Так почему он должен эту свою привычную жизнь, которая ему нравилась, менять только из-за того, что она не обеспокоилась тем, чтобы не залететь?
Он ничего ей не обещал. В любви не клялся. Ничего не должен.
И все-таки она счастлива только оттого, что станет матерью его ребенка.
Так почему бы ей не сказать обо всем ему?
Потому что трусиха! Потому что сбегала, испугавшись, что он не поверит ей и станет смотреть на нее с презрением! Потому что теперь боится, что он оттолкнет ее, узнав про беременность! Потому что боится, что не справится с болью, которая навалится, когда придется вынырнуть из мира фантазий и столкнуться с действительностью!
Неожиданно Мара улыбнулась.
Справится.
Теперь справится.
Самое главное у нее есть.
И она взяла с тумбочки телефон. На часах было начало девятого вечера, когда она набрала номер, который вспомнила бы в любое время.
Напряженно вглядываясь в некое подобие дороги, которое освещалось фарами и совершенно не внушало доверия, Макс двигался вниз по спуску-серпантину, когда раздался телефонный звонок. Не отрывая взгляда от дороги, он ответил:
– Вересов.
– Максим, это Марина.
– Мара, – выдохнул Макс и вцепился в руль. – Я так рад услышать твой голос.
– Ты где? Ты в дороге? Ты можешь сейчас где-то остановиться? – взволнованно заговорила она. – Мне нужно тебе сказать…
– Что случилось? – голос его выдавал напряжение.
– Случилось… Послушай, я… Я не знала, как тебе сказать, но… не сказать не могу… Ты можешь относиться, к этому, как считаешь нужным… Я не нарочно, правда… и ничего не добиваюсь… Максим, я… я беременна, – дальше была скороговорка, будто тогда боялась начать, а теперь боялась остановиться: – Я все понимаю, честное слово. Я долго думала, надо ли тебе говорить. И нужно ли тебе. А потом поняла, что промолчать будет неправильно. Я знаю, как ты любишь Кирилла. И ребенок… он может быть тебе важен независимо от того, что происходит между нами. Этот ребенок твой, я тебе клянусь! Чем хочешь, клянусь! Просто так получилось, что… Максим, если тебе этого всего не нужно, то это ничего не меняет, я все равно его оставлю. Я буду рожать, я решила. Если ты захочешь его видеть… участвовать… я тебе этого запрещать не буду. Я ничего не прошу, ни на чем не настаиваю, я просто хочу, чтобы ты знал. На твои дальнейшие планы это никак не повлияет, если ты сам не захочешь, я тебе обещаю.
– Хорошо, – он улыбался глупой, довольной, счастливой улыбкой. И слабо соображал. Единственное, что понимал ясно – надо доехать. По этой чертовой дороге ему надо доехать. К Маре и их ребенку. – Твоя беда в том, что ты слишком много думаешь. За всех.
– Прости… я по-другому не умею. Есть ты и твоя семья. Есть я и дед. Будет ребенок. О нем мне придется думать, независимо от того, нужен он тебе или нет. Я не буду лезть в твою жизнь, правда. Я ни на что не претендую и никогда не претендовала.
– Хорошо, Марин. Я понял.
На том конце послышался тихий вздох. И она сказала:
– Тогда спокойной ночи, Максим?
– Спокойной ночи, Мара.
Она сбросила. И так и осталась сидеть на кровати под старым персидским ковром, сжимая в руках телефон. Она говорила с ним. Она слышала его голос. И она не знала, как будет жить без него. Потому что он даже не спросил, где она.
Впрочем, чему удивляться? Кирилл все озвучил.
За окошком мелькнул свет фар. Под колесами шуршала щебенка. Машина была почти в каждом дворе. Хотя в такое время обычно уже не ездили, а спать укладывались. Распорядок дня в селе. У Мары теперь был свой распорядок. В котором она почти не спала и мало ела. Придется менять.
На часы она не смотрела, и, сколько было времени, не знала, когда раздался негромкий стук. Ее комната была первой от входной двери. И баба Лена давно уже дремала перед телевизором в зале. Она всегда в это время уже спала. Можно было хоть песни петь. Раньше трех ночи не проснется.
Мара убрала в сторону телефон. Поднялась. Накинула на плечи шерстяную кофточку – в прихожей вечно был сквозняк, гулял холодный ветер. И направилась открывать. Не спрашивая, кто, все равно кто-то из соседей, отодвинула задвижку. Дверь открылась.
– Пустишь?
Она ничего не ответила. Не успела. Прошло ровно две секунды, как она поняла, что это он. На пороге, под слабой лампочкой, прикрытой козырьком от непогоды, стоял Максим Олегович Вересов. И в глазах ее потемнело, а в ногах появилась странная слабость. В ушах зашумело море.
Подхватив ее на руки, Макс зашел в дом, прошел в первую попавшуюся комнату и уложил Мару на кровать. Сам сел рядом, убрал с ее лица челку, успевшую отрасти, и подумал о том, что прошедшие две недели были самыми отвратительными в его жизни. Напряженно вглядывался в черты Мары, словно не видел их тысячи лет и боялся, что забыл что-то важное, или появилось что-то новое.
Мара раскрыла глаза. Резко. В одну секунду. Безо всякого дрожания ресниц и полуприкрытых век. Раскрыла широко и безотрывно смотрела прямо в его глаза, узнавая заново их необычный цвет.
– Ты долго ехал? – зачем-то спросила она.
– Долго, две недели, – Макс провел пальцами по ее лицу и, опершись руками на кровать, навис над ней и негромко спросил: – Скажи мне, за каким чертом ты умчалась в эту чертову Ушицу? Какого черта ты мне ничего не сказала? Почему, черт возьми, я обо всем узнал от администрации школы, а не от тебя?
Знакомые красные пятна моментально окрасили ее щеки и пошли по шее вниз.
– Я испугалась, что ты мне не поверишь. Мне вообще никто не верил. Сказали рассчитываться и все.
– А уехать к черту на рога – не испугалась!
– Не к черту на рога, а к бабе Лене.
– Это многое меняет.
Мара отвела взгляд. Чувствовать себя совершенной дурой было новым ощущением. И весьма неприятным. Она съела бы себя поедом, если бы… не была так счастлива.
– Мне было стыдно, – предприняла она последнюю попытку оправдаться. – Ты мог подумать все что угодно обо мне.
– Пока только ты подумала обо мне все что угодно, – усмехнулся Макс. – Впрочем, сам идиот. Слушал тебя, а надо было в ЗАГС тащить. И обо всем давно бы знали и Кирилл, и в школе. И деду не нашлось бы поводов ворчать, – он приблизил свое лицо к ее и шепнул ей в самые губы: – Но тебе очень нравилось напускать таинственность.
– В ЗАГС? – ошалело переспросила Мара. – А Ира? Вы же…
– Что мы же?.. С ней мы с ЗАГСе давно развелись. С тобой я не собираюсь. Кстати, не хочешь в ЗАГС – давай в церковь.
Мара судорожно вздохнула, не зная, куда спрятать глаза. И на выдохе выпалила:
– Кирилл сказал, что вы сойдетесь…
– Кирилл много чего наговорил. По большей части о том, чего не существует в действительности, – он прижал ее своим телом и поцеловал. Коротко, нежно, не желая спугнуть, но зная, что больше уже не отпустит от себя. – Я люблю тебя, Мара. Я не знал, что думать все это время. Я не знал, почему ты уехала, ничего не сказав. Но знал, что должен тебя найти. Потому что хочу, чтобы ты всегда была рядом.
– Правда, хочешь? – спросила она, будто не верила. Не ему – себе. – Тебе это действительно нужно? А Кирилл… Он же меня ненавидит. Ты о нем подумал? Потому что если ради… ребенка, то… – она сама запуталась в том, что городила, и без сил уткнулась лбом в ткань его пальто. Нет, не ради. Он узнал уже в дороге. Он не знал. Он ехал к ней.
– Я понял, – с улыбкой шепнул Макс, поглаживая ее по плечам. – Кирилл… Кирилл – мой сын, ты – моя жена, что совершенно не зависит от нашего ребенка. Это непреложно, со всем остальным разберемся. В общем, так, – он поцеловал ее в макушку и ровным тоном продолжил: – Я отлично помню, что ты не коза и не кобыла, но… Или ты идешь собирать свой чемодан/рюкзак/сумку (нужное подчеркнуть), и через семь минут мы уезжаем отсюда. Или я прямо сейчас усаживаю тебя в машину вообще без вещей. И учти! Усажу на заднее сидение, где двери заблокированы еще с твоей первой поездки в Зазимье.
Мара покорно кивнула. Взгляд был испуганным, но губы улыбались.
– А баба Лена? Она спит. Будить, что ли?
– Записку оставим, – хохотнул Макс.
– Ты же, наверное, есть хочешь! Ты сколько проехал! Гнал, да?
– Между прочим, твои семь минут уже идут.
– Я тебя тоже люблю.
– Вот и чудесно! – Макс снова поцеловал ее. – Тогда одевайся и не придумывай новых отмазок. Мы все равно уедем сейчас.
Мара поднялась с постели. Странно, но чемодан был до конца так и не разобран. Из него периодически выдергивалось что-то, что было нужно для собеседования. Оказалось, что за две недели она носила всего два костюма. Остальное время бродила по дому в пижаме и теплой кофте. Сдернув с плечиков в шкафу свои вещи, быстро уложила их в чемодан. Документы из сумки даже не доставала – вдруг пригодятся. Фен в ванной. Все.
– У меня трудовая в техникуме осталась, – сказала она, когда стояла уже в джинсах и застегивала рубашку.
– Потом разберемся.
Эпилог
Они разобрались. Уже дорогой до Киева разобрались, что Мара уходит в декрет. И не ее забота – трудовая книжка. «Курьера погоняем», – легко отмахнулся Макс в ответ на ее беспокойство.
Ночевали в Зазимье. Ну… как ночевали… Свалились на кровать, даже не расстилая постели, в третьем часу ночи. Но при этом ни на минуту не выпускали друг друга из объятий. Мара только ворчала, что могли бы переночевать и в мотеле каком-нибудь. Десять часов дороги! Он же не железный! Макс провокациям не поддавался. Он был суперменом посреди мыльной оперы.
Впервые за две недели оба спали спокойно, крепко, без сновидений и до самого утра.
Все хорошо?
Все замечательно!
Было бы.
Если бы в то мгновение, когда Мара открыла глаза, его голова, как ей и полагается, лежала на соседней подушке. Но головы не было. Мара оказалась одна. И, не сразу сообразив, где находится, на мгновение подумала, что все, что было этой ночью, ей приснилось. А потом вдруг рассмотрела дизайнерские шторы на больших окнах. По ним пробирался солнечный луч, добираясь до тумбочки. А от тумбочки – рукой подать до кровати. У бабы Лены таких штор точно быть не могло.
Мара зажмурилась и негромко всхлипнула.
«Бегает. Он всегда бегает по утрам».
И в это самое мгновение, словно в ответ на ее мысли, на кухне раздался шум чего-то грохнувшего о мойку.
Мара вскочила. Не надевая джинсов, как была, в трусах и рубашке, помчалась по коридору. И замерла на пороге кухни, где у плиты стоял взъерошенный Вересов в спортивках и переднике, колдуя над кастрюлей.
– Есть пельмени и сыр. Но могу сделать омлет, – не оборачиваясь, сообщил он.
– Бутерброд с сыром! – Мара подошла к нему, стала на цыпочки и поцеловала его плечо.
– На хлебцах. Подойдет? – Макс достал из кастрюли последнюю порцию пельменей, поставил миску на стол и подмигнул Маре. – Или, может, пельмени? Ты когда-нибудь завтракала пельменями?
– Я даже супом завтракала. Пельменями меня не удивишь. Бутерброд с сыром! – Мара села за стол и с улыбкой окинула его взглядом. – Еще можно пару соленых огурцов и вишен из компота. И запить все это чаем из карпатских трав. Вооооот.
– Компота нет, а огурцы точно должны быть. Мама делала. Осчастливишь женщину – а то она вечно ворчит, что никто ничего не ест, – рассмеялся Макс, исчезая в коридоре, и очень быстро появившись снова с трехлитровым бутыльком в руках.
Рядом с миской с пельменями появилась миска с огурцами, тарелка с бутербродами и большая чашка чая.
– Пока обычный, закарпатский купим на днях, – заявил он, усаживаясь за стол.
Мара, широко раскрыв глаза, разглядывала миски, тарелки, чашки, еще внимательнее – их содержимое. А потом подняла взгляд на будущего мужа, сидевшего возле нее с видом человека, исполнившего свой долг.
– Уже и пошутить нельзя? – спросила она.
– Можно! – с уверенным видом ответил Макс, уплетая пельмени. – Но все, что касается тебя, я воспринимаю серьезно.
Она замолчала. Взяла бутерброд, откусила кусочек. Сыр был хороший, из ее любимых швейцарских. Некоторое время рассматривала дырки на нем. И, наконец, сказала:
– Прости меня.
Он отложил вилку и посмотрел Маре прямо в глаза.
– Я тоже виноват. То, что сделал Кирилл… во многом это и моя вина. Наверное, такое забыть невозможно, но я хочу, чтобы мы оставили это позади.
– Я тоже хочу. Очень хочу, но Кирилл не сможет в первую очередь. Я понимаю, что мы никогда с ним не будем друзьями. Но я для него вроде врага.
– Кирилл не так безнадежен, как ты думаешь, – улыбнулся Макс и протянул ей руку. – Конечно, нужно время, но ты не враг. Между прочим, он сам нашел твоего деда и уговорил его сказать, где тебя искать.
Мара устроила свою ладонь в его руке и озадаченно пробормотала:
– Дед – старый партизан. Удивительно, что раскололся. А ты, значит, в поисках не участвовал?
Макс рассмеялся, сжав ее пальцы.
– Нуууу… – протянул он. – Я не стал ограничиваться одним Петром Даниловичем. Мои поиски были более… эммм… разнообразны. Как и их результаты.
– Интерпол подключать не пришлось?
– Не понадобилось. Ограничились местными ресурсами, когда узнали, что господин Нетудыхата ни на какие заработки не уехал, а, значит, ты сбежала сама.
Вопреки ожиданиям, не покраснела. Нет. Просто уронила бутерброд обратно в тарелку. Слава богу, не успела отхлебнуть чаю, иначе захлебнулась бы.
– Кто? Что? Какие заработки? При чем тут Федька?
– Да ни при чем. Ты же знаешь, что твой дед – большой шутник. Я так понимаю, он рассчитывал отпугнуть меня столь грозным претендентом на твое сердце.
– Ты его видел, претендента? Это кошмар моей жизни! Доказательство того, что ни при каких обстоятельствах нельзя помогать людям с вышкой! Никогда!
– Нет, не видел, – Макс поднялся и принялся варить кофе, – и не хочу. Он мне совсем не интересен. Зато мне действительно интересно, как прошла свадьба Дейны и Дьярмуида, – сказал он, как ни в чем не бывало.
Мара беспомощно посмотрела на Макса. Икнула. И пропищала:
– Ммм… ммой блокнот был у тебя?
– Угу.
– И ты прочитал?
– Естественно, – он налил себе кофе и вместе с чашкой снова расположился за столом, из-за которого в ту же секунду вскочила Мара.
– Что тут естественного! – воскликнула она. – Как ты мог! Это же личное!
Приподняв бровь, Вересов наблюдал за ней.
– Это спорное утверждение. В лучшем случае, может встать вопрос об авторском праве. Но клянусь тебе, я не собираюсь издавать это под собственным именем.
– Куда издавать? – охнула она и снова села.
– В широкие массы. Кстати, меня вполне устраивает то имя, которое ты там старательно выводила, – Макс встал со стула и присел перед Марой, заглядывая ей в глаза. – Так ты расскажешь мне, чем все закончилось? Мне кажется, я имею право на этот бонус.
– Это был литературный псевдоним. Без задней мысли, – пробурчала она. – Ладно, слушай…
* * *
В тот час, когда «Серпиенте марина» входила в порт Исла-Дезесператос, играя под солнцем белоснежными парусами, в Рэдбее звонили колокола, и люди сновали по пристани, по базару, по городу, приготовившись встречать капитана Ратона.
Взгляд его был прикован к суше. Будто надеялся он увидеть мелькнувшее среди толпы светлое платье Дейны. Он узнал бы ее на любом расстоянии. Душа его узнала бы ее. Но ее не было. Он дышал ровно, спокойно, без усилий. И все его мысли были устремлены к тому, что еще несколько минут, и он увидит ее, найдет, где бы она ни была.
Шлюпку спустили на воду. Капитан Ратон плыл к берегу. Он был облачен в черный камзол, за спиной его развевался алый плащ, рука его в черной перчатке покоилась на эфесе сабли, украшенном драгоценными камнями. Он вышел на сушу, широко шагая по песку и глядя прямо перед собой. Ни с кем не заговаривал. Он шел прямиком к дому сеньоры Руива. Впервые открыто, впервые у всех на виду.
Но дом был пуст. Только хмурый Хосе Бертино, стоявший на пороге, будто не собирался его пропускать, угрюмо сказал:
– На свадьбе они. Сеньорита замуж выходит.
– Сейчас?
– Полчаса как ушли в церковь.
Сердце оборвалось. Нет, сердца не было. Оно так и осталось у Дейны. Но то место, где оно должно было быть, стало кровоточить. А он сам чувствовал такую боль, какой не испытывал никогда в своей жизни. Даже в тот вечер, когда она прогнала его.
Опоздал!
Опоздал всюду!
Как жить без нее?
Когда он оставлял Дейну и отправлялся на Лос-Хустос, то испытывал только обиду, ревность и злость. Теперь было хуже. Теперь свершившееся – он мог все изменить, но он все потерял.
Свершившееся?
Блез решительно развернулся и пошел прочь от дома. Свершившееся! Нет, свершиться этому он не даст. Даже если ее обвенчали, он заберет ее… потому что… потому что она принадлежит только ему. И он принадлежит только ей. Так решено в небесах. И никому не дано разрушить этого!
Церковь была по-праздничному украшена цветами и лентами. Разнаряженные гости радостно улыбались, глядя на молодую пару перед алтарем. Счастливый жених слушал благочестивые слова падре Ансельма и поглядывал на Дейну, которая стояла рядом с ним белее снега.
Она слабо понимала, что происходит. Священника слышала словно сквозь толщу воды, и образ его расплывался перед ней. Дейна все время пыталась глубоко вздохнуть, но у нее не получалось. И никак не могла понять – спит она, или все происходит наяву.
И даже когда двери церкви с грохотом распахнулись, и в нее уверенным шагом вошел высокий знатный сеньор в черной одежде и алом плаще, а за ним спешили вооруженные до зубов мужчины, одетые так, как одеваются бродяги и разбойники под жарким солнцем Исла-Дезесператос, когда смолкли гости, когда падре Ансельм прекратил болтать без умолку, в ужасе уставившись на вошедшего, она все еще не знала, видит ли сон в эту минуту.
– Брак свершен? – громогласно спросил сеньор голосом Блеза Ратона.
– Нет, – пробормотал падре Ансельм.
«Блез», – шевельнулись бледные губы Дейны, и в следующее мгновение глаза ее закрылись, голова запрокинулась, и она стала оседать на пол, но была подхвачена сильными руками капитана.
– Дейна, любовь моя! – воскликнул он, испуганно глядя в ее обескровленное лицо, даже губы на котором казались почти синими, и самым ярким оставались ресницы и брови красноватого цвета.
Когда Дейна открыла глаза в следующий раз, ее покачивало в такт волнам. То волна набегала, и она делала вдох. То уходила прочь. И Дейна выдыхала.
Она обвела блуждающим взглядом каюту. О! Эту каюту она узнала бы из тысяч других. Сколько раз она видела ее во сне. И себя в этой каюте. Может быть, и теперь ей все снится. Снится Блез, сидящий на полу. Он склонил голову на кровать, глаза его были закрыты. Дейна протянула руку и коснулась ладонью его волос. И вдруг поняла: он настоящий, не сон, не греза. Он приехал за ней. Он забрал ее к себе.
– Блез, – позвала она.
Он вздрогнул резко, все телом. Оторвал голову от постели, будто и не спал вовсе. Его глаза, устремленные к ее глазам, сейчас светились тем особенным светом, какой бывал лишь тогда, когда смотрел он на нее.
– Я тебя забрал, – проговорил он взволнованно. – Ты сможешь простить меня?
– Блез, – слабым голосом проговорила Дейна, – что ты такое говоришь, Блез…
У нее по-прежнему кружилась голова, дыхание прерывалось, и слова давались ей с огромным трудом, губы были сухими, словно от жажды, а глаза видели нечетко. Дейне казалось, это ее последние минуты, и она должна успеть сказать о самом главном.
– Я люблю тебя, Блез, – сбивчиво зашептала она. – Ты прости меня… Я все испортила. Но ты знай, если сейчас я умру… я умру самой счастливой. Потому что ты рядом со мной.
Блез почувствовал, как по спине пробежал холод. Он схватил ее за руку и испуганно спросил:
– Что случилось с тобой? Ты больна? Позвать лекаря? Ты на себя не похожа. Тебе дурно? Ты так исхудала!
– Я тебе не нравлюсь, да? – продолжала бормотать Дейна. – Совсем не нравлюсь?
Несколько минут он напряженно смотрел на нее. Потом хрипло вздохнул. Порывисто сел на постель, склонился к ней и, приподняв ее острые плечи, прижал к себе. Завладел губами. Холодными, сухими, почти безжизненными. И целовал ее так, будто переливал в нее свою жизнь, делился своей силой. До тех пор, пока не почувствовал, что она отвечает на его поцелуй.
Она смогла, наконец, вздохнуть полной грудью, чувствуя его губы – горячие, родные, по которым она так скучала. В руках ее нашлась сила крепко прижаться к нему, а глаза ее разглядели ясно удивительные его глаза. Они были так близко и смотрели на нее с такой любовью, что Дейне стало ужасно стыдно за все те мысли, что думала она о Блезе.
– Блез, – шептала она, прижимаясь щекой к его плечу, – мой дорогой Блез. Мы сможем теперь быть вместе, да?
– Только так мы и можем, разве нет?
Дейна закивала головой, а из глаз ее потекли слезы. Горячие слезы обиды на саму себя.
– Однажды я подумала, что стала тебе не нужна. И решила, что смогу тебя забыть и стать женой другого… Я ошиблась, жестоко ошиблась. Но было уже поздно. Я была уверена, что больше никогда не увижу тебя.
– Господи! Да что же такого случилось, что ты пыталась меня забыть? – не выдержал Блез. – Что же я такого натворил?
Она спрятала лицо у него на груди – смотреть ему в глаза смелости у нее не хватило, и, тяжело вздохнув, заговорила:
– Мне рассказали про дом за Синей бухтой, где ты часто бывал. И тем вечером, когда ты приходил прощаться, я пошла за тобой. Я видела, как ты открыл дом своим ключом. А после видела тебя и девушку… Мой Блез обнимал ее и был так нежен… а она была так молода и красива, – Дейна перевела дыхание и продолжила: – Я не пришла утром на пристань не потому, что мама не пустила меня. Я сама не пошла, я слишком злилась. И я сама согласилась пойти замуж за Дьярмуида, потому что мне было все равно, коль ты меня разлюбил. Я не ходила встречать «Серпиенте марина», потому что боялась увидеть вместе с тобой ту, из красивого дома за Синей бухтой.
Дейна снова на мгновение замолчала, вцепилась пальцами в камзол Блеза и выдохнула:
– Я знала, что, покидая Исла-Дезесперадос, ты увез ее с собой. И я слишком поздно узнала, кем была та девушка. Все уже было слишком поздно.
– Не поздно, – глухо ответил он. – Не поздно. Я же успел. Я не успел лишь одного… Не успел сказать тебе, что я редкостный олух… Прости меня… Я был так… так влюблен, что забывал о мире возле тебя… Я не думал о том, что тебе следовало открыть тайну моего рождения… Я не хотел, чтобы болтали о матери и Селестине, но тебе не открылся не потому, что не верил. Я просто… забыл.
– Да, я слышала о твоем отце, – Дейна подняла голову и посмотрела ему в глаза. – И о твоей невесте.
– Я тоже о ней что-то слышал, – теперь он чувствовал, что плечи трясутся от смеха, но не сдерживался – ему стало легко. – Говорят, красавица!
Дейна улыбнулась в ответ и вдруг выпалила:
– Я есть хочу!
– Ох, знала бы ты, чего хочу я!
