Текст книги "Женский роман (СИ)"
Автор книги: Марина Светлая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)
16. Какие в феврале грозы?
Во вторник, накануне самого ужасного дня в жизни Марины Николаевны, ничего не предвещало грозы. Какие в феврале грозы? Даже если неожиданно теплеет, снег тает, сапоги протекают – это все еще не повод для беспокойства. Максимум, что может приключиться – простуда.
Утро было хмурое. С неба капало нечто невразумительное. Слегка кружилась голова, аппетита никакого, скорее наоборот – один вид в очередной раз прокисшего молока заставил срочно вылить его в унитаз, зажимая нос, пока дед не видит. А просрочено всего на сутки. Мысленно повозмущавшись тем, что на пакетах наверняка перебивают даты, Мара вооружилась зонтом и отправилась на работу.
Максим умудрился позвонить за пять минут до начала урока, что определенно добавило ее боевому настроению запала. А заодно едва не сорвало план под названием «Сегодня я вовремя!» Потому что он ее заболтал.
Любимый 11-Б ожидал в 316 кабинете, куда она вбежала, уловив краем глаза то, что Кирилл замешкался в коридоре, возле двери. И явно слышал часть разговора. Постаралась вспомнить, называла ли Макса по имени, но так и не вспомнила. Она вообще удивлялась, как еще со своей любовью помнит хоть слово по-французски.
Кирилл вошел следом за ней и прикрыл дверь. Проследовал к своей парте и уселся возле Леры. Та тут же уткнулась в учебник, избегая смотреть на него. Кудиновой, кстати, не наблюдалось. Но вряд ли это меняло хоть что-то для Митрофаненко. Мара едва заметно усмехнулась и раскрыла журнал. Вот такой Митрофаненко она чувствовала себя накануне, ныряя под стол за вилкой. Госпожа Мильх, правда, едва ли была Кудиновой. Но выглядела так же пошло и дорого. Вкусы и предпочтения Кирилла были вполне определенны. Вкусов Макса она почти не знала.
Интересно, какая у Кирилла мать? Какой она была в юности, какая она сейчас? Как они женились, почему развелись? Невысказанные вопросы роились в ее голове все настойчивее. И она прекрасно понимала причину этих вопросов. Еще только пару дней назад не отважилась бы самой себе признаться, а теперь стало очевидно – она ревнует. Ревнует к Лине, с которой он «играет», и которая выглядит так, будто готова съесть его целиком. Ревнует к Ирине Робинсон, с которой у него общий сын и брак за плечами. И которая почему-то живет в его квартире. И ревнует к каждой женщине на земле, которая была или могла бы быть в его жизни. Потому что у нее самой точного определения для их отношений не было. Как и не было понимания, что она для него значит. «Встречается» – всего лишь положение в учетной записи социальной сети. А на самом деле? Женщина, с которой он спит, и с которой можно весело провести время? Или что-то хоть немного большее?
Если бы не снежный ком последних событий, она, наверное, еще долго не задумывалась бы… И вчерашняя резкая вспышка, за которую ей до сих пор было стыдно, лишь следствие ревности и неопределенности. Хотя в обоих случаях виновата сама – откуда ей было знать, что нарисуется бывшая? Спокойствие Кирилла она сама поставила в приоритет. Но теперь не представляла, что делать дальше. Жизнь Максима Вересова устоялась. В ней не было места постоянным связям, как и едва ли у него самого было стремление их иметь.
А вот теперь ему попалась она. С ее любовью и с ее мечтами о будущем с ним. Но как знать: то, что у них – это надолго? Это больше, чем приятный кратковременный роман? Это… что это?
Он обещал, что ничего не изменится. Никогда-никогда. Но разве можно отвечать за «никогда»?
Мара тяжело вздохнула – вопросов было больше, чем ответов, а, как получить эти ответы, она не знала. И взялась проверять домашнее задание – перевод довольно крупной и специфической статьи на тему аграрной промышленности в Провансе. Даже ей самой было скучно. Вызывала по очереди, заставляла прочитывать по абзацу. С текстом работали вместе. Потому что класс поголовно перевел дословно, как научила Зоя Геннадьевна. Она же вот уже второе полугодие билась над тем, чтобы перевод был ближе к литературному.
Очередь дошла и до Вересова. Тот только передернул плечами и сказал по-русски:
– Я не готов. Ставьте два.
Негласное, но неприкасаемое правило 316 кабинета гласило: «Забудь свой русский, всяк сюда входящий». Во всяком случае, на уроках.
Кирилл же, будто для закрепления произведенного эффекта, добавил:
– Ставьте, ставьте.
Митрофаненко оторвала взгляд от учебника и тихонько охнула. Марина Николаевна только спросила:
– Qu’est-ce qui s’est passé? (Что случилось?)
– Забыл, – равнодушно ответил Кирилл.
– Nous pouvons essayer ensemble. (Мы можем попробовать вместе.)
– Аucun sens, – перескочил он на французский и тут же добавил: – Permettez-moi de quitter la leçon. (Смысла нет. Позвольте мне покинуть урок.)
– Кирилл, ты хорошо себя чувствуешь? – теперь уже на русский перешла Мара, окончательно растерявшись.
– Нормально. Можно выйти?
– Иди…
Окончание урока вышло скомканным. Мара с трудом могла сосредоточиться, ломая голову над тем, что произошло с Вересовым. С отцом поссорился? Вряд ли. Макс уехал еще вечером, после работы – поссориться с ним умудрилась только она, и то… успела двадцать раз себя за это отругать. С Новицким поругаться тоже не мог. Новицкий на больничном. Кудинова? Эта дура кого угодно могла достать. Кирилл еще сдержанный.
Вопреки ожиданиям, на втором уроке Вересов не появился. Ришар энергично рассказывал что-то, отчего все девочки 11-Б млели. Мара сидела в конце класса, скрестив руки на груди, и делала вид, что внимательно слушает. Рассуждала о том, что нужно заставить себя думать о работе. Хотя бы до четверга. В четверг снова начнет думать о Максе. Иначе сколько она так протянет? Словно бы чувствовала физическую необходимость в его присутствии. Было ли это так, или она придумала?
Вот только в конце вторника у нее была самая настоящая ломка – стоило подумать, что впереди еще два дня без него, как она сердилась.
Разговор с завучем много времени не занял. Ничего особенного. Велела присматриваться к детям. «Виктора Ивановича пока не трогайте, пусть спит спокойно. Уверена, кто-то просто шалит».
Ничего себе! Шалости!
Потом была репетиция выступления к фестивалю Французской весны, которое они готовили с 11-Б. Это заняло еще пару часов после уроков.
Потом проверка тетрадей.
Приблизительно в 20:30, когда в школе оставались она, сторож и вездесущий информатик, Мара вышла из кабинета и закрыла дверь на ключ. В 20:31 она прошла по коридору к выходу.
В 20:32 наткнулась на Кирилла Вересова, сидевшего на подоконнике и внимательно смотревшего на нее в упор. Тревога шевельнулась в ней вяло и тут же смолкла. Зато проснулся великий педагог Марина Николаевна. Она торопливо подошла к парню и улыбнулась ему.
– Ты что здесь делаешь?
– Вас жду.
Мара приподняла бровь и удивленно спросила:
– С чего бы? Объясниться насчет того, что произошло?
– Именно объясниться, Марина Николаевна, – он спрыгнул с подоконника.
– Хорошо, – она прислонилась спиной к стене возле окна. – Я очень внимательно слушаю.
Кирилл сдвинул брови на переносице и некоторое время смотрел мимо нее, куда-то на стену возле ее уха. Потом вернулся к ее лицу. И сказал:
– Вы спите с моим отцом.
Он не спрашивал. Он утверждал.
Мара постаралась не сбиться – вдыхать и выдыхать воздух в установленном порядке. Но почему-то губы разлепляться не желали. Надо было что-то отвечать…
– Вы спите с моим отцом, – повторил Кирилл. – Я все знаю.
– Откуда? – еле выдавила она.
Ее взаимоотношения с Максом его сын охарактеризовал верно. По-своему верно. Так, как ему было просто и понятно.
– Знаю. Видел.
– Мы встречаемся.
– Да он по жизни много с кем встречается. А с вами он сейчас спит. Пока не надоело.
– Кирилл, перестань, – вспыхнув до корней волос, проговорила Мара. – Ты все не так… – сбилась. Кто еще понимает, если не его сын? И новая попытка: – Это касается меня и Максима Олеговича.
– Да не женится он на вас! – выдохнул Кирилл. – Если вы на это рассчитывали, можете забыть. Он ни с одной своей бабой дольше полугода не встречался. И то, полгода всего раз было. Балерина. Я начал подозревать, что будущая мачеха. А ни фига. У нее контракт замаячил в Лондоне. Говорит: либо мы женимся, либо я уезжаю. Папа помахал ей ручкой и помог собрать шмотки по даче – она вечно что-то там оставляла.
– И зачем ты мне это говоришь? – перед глазами мелькала Лина Мильх. Не балерина, конечно, но тоже… хорошо одевается.
– Предупреждаю. Он все еще мать не забыл. Это ведь она его бросила.
– Но это ничего не меняет, Кирилл, – сдержанно ответила Мара, пытаясь отмахнуться от чертового червя сомнения, точившего ее душу уже несколько дней, почти добравшегося до сердцевины. – Мы встречаемся с твоим папой. Ты не так должен был об этом узнать. И не от меня… Но выходит, что так…
– Вы меня не слышите? – рассердился он. – Он вас бросит! Мама, думаете, просто так сейчас прикатила? Он вам говорил, что она здесь?
– Говорил.
– И вы не понимаете, почему она приехала? Они сойдутся, это только вопрос времени. И вы останетесь ни с чем! Всего лишь очередной бывшей пассией Максима Вересова.
Он бил больно, будто бы точно знал, по чему бить. Чувствуя, что еще немного, и она расплачется, Мара мотнула головой и попыталась улыбнуться. Приблизилась, протянула к нему руку и коснулась его плеча.
– Это, мне кажется, тоже не совсем твое дело, – сказала она, чувствуя, что голос звенит, как в детстве, когда начинаешь оправдываться. – Ты вообще не о том думаешь.
– Я о вас думаю, Марина Николаевна, – глухо ответил он, сбрасывая ее ладонь.
– Я в состоянии за себя постоять, не волнуйся, – рассмеялась Мара. Но смех вышел довольно горьким. Она легко потрепала его шевелюру. – Ты-то чего?
– Да потому что я вас люблю! – выдохнул Кирилл.
Дальнейшее не укладывалось в ее голове.
Он заслонил собой электрический свет от лампы в коридоре. Подался вперед. И схватив обе ее руки, дернул на себя. Через мгновение она в ужасе осознала, что он пытается языком раздвинуть ее губы.
Дернулась.
Взвизгнула.
Этого хватило.
Когда она приходила в себя, Кирилла рядом уже не было.
Кирилл сбегал вниз по лестнице. И сердце его колотилось о грудную клетку, почти причиняя боль и заставляя еще сильнее ускорять шаг. Мыслей в голове не было. Ни единой. На губах все еще были ее губы. В руках – ее руки. И ее вскрик звучал отовсюду. Раз за разом приводя его в сознание.
Дома оказался в десятом часу. До полуночи курил на лоджии в отцовском кресле. До выпендрежа с сигарами пока не дорос. Курил Davidoff в черной пачке, и для его выпендрежа перед одноклассниками этого хватало.
Мать уехала в Белую Церковь, проведывать бабушку, потому можно было позволить себе такое удовольствие.
Ему оставалось несколько часов до утра, чтобы понять, что делать дальше. Собственно, план оформился еще в выходные. Надо только решиться. И это самое трудное. Сегодня вечером или завтра утром она позвонит отцу. Что это изменит? Да ничего это не изменит. Попытка выгородить себя, не больше. Если только отец воспримет все так, как надо. Если нет – к черту! Кирилл не хотел думать об этом. Все, чего он хотел, это убрать Стрельникову от них подальше. Ускорить неизбежное.
Матери лучше не знать. Иначе еще полгода не уедет. Пока не установит вселенскую справедливость. Усложнять привычный образ жизни Кирилл не хотел. Он хотел свою нормальную обычную старую жизнь, в которой был он, был отец, были веселые завтраки и поездки по крепостям в выходные. И не было Стрельниковой.
Утром среды позавтракал плотно – аппетит напал зверский. Алла Эдуардовна только улыбалась и спрашивала, не хочет ли добавки. Кирилл кивал и уплетал блины с творогом с настоящим энтузиазмом, будто бы собирался совершать подвиги ратные. Впрочем, примерно так оно и было. В том, что к этому времени отец уже ознакомлен с произошедшим по версии Марины Николаевны, Кирилл не особенно сомневался. И сосредоточенно жуя, рассуждал о том, чья версия покажется ему убедительнее.
Из состояния глубокой задумчивости вывела кудиновская смска.
«Мои уехали до вечера. А у меня температура, и я одна».
Ответил коротко: «Выпей терафлю, мне помогает».
В школу ехал на метро. Первым делом наведался в кабинет психолога. Оказалось, что та только со второго урока, но Кириллу это было на руку. Второй урок – французский. То, что отец все еще не позвонил, чтобы наорать, начинало его напрягать. Ему становилось ясно, почему неведение и ожидание хуже того, что уже свершилось, что стало известно.
Геометрия прошла спокойно, если не считать того, что контрольную он точно завалил. А поскольку мысль о пересдаче, на которую Смулько еще уговаривать придется, как-то не особенно вдохновляла, он откинул ее в сторону и отправился в кабинет Натальи Васильевны, который располагался на первом этаже в крыле младшего блока.
Наталья Васильевна была невысокой толстой женщиной старше среднего возраста с впечатляющей прической, неизменно напоминавшей сладкую вату. Красилась она ярко, обливалась отвратительно сладкой туалетной водой, была ярой поклонницей секонд-хендов, регулярно хвастаясь купленной там «фирмо́й», какой бы затрёпанной та ни была.
Когда Кирилл вошел в кабинет, она поливала кактус, стоявший на подоконнике. Увидев вошедшего, улыбнулась. Дружба у них была старая. 11-Б был экспериментальным классом. В нем первом вводился французский на билингвальном уровне. И формировали его путем отбора из самых сильных учеников младшей школы. Психологические тесты проводились регулярно, особенно поначалу. Чтобы определить влияние нагрузок на детей. Потому бэшек Наталья Васильевна знала поименно.
– Вересов! – кивнула она. – Какими судьбами?
– Мне поговорить с кем-то нужно… – ответил он, надеясь, что голос звучит достаточно взволнованно. – Не с отцом. С кем-то.
Наталья Васильевна отставила бутылку с водой в сторону и подошла к столу.
– Я подхожу?
– Ну я же к вам пришел…
– Что у тебя приключилось?
Кирилл сел за стол и сложил на нем руки. Некоторое время смотрел на свое отражение на отполированной столешнице. Потом негромко произнес фразу, отрепетированную мысленно десятки раз за последние сутки:
– Француженка меня домогается.
Наталья Васильевна чуть приоткрыла рот и так и замерла, глядя на него.
– Вы меня слышите? Я не знал, к кому идти, пришел к вам.
– Откуда такие выводы? С чего ты это взял? Кто у вас? Стрельникова?
Кирилл утвердительно кивнул.
– Марина Николаевна. Это уже давно длится. Раньше было на шутку похоже, а сейчас… настойчиво, понимаете?
– Понимаю… – медленно ответила Наталья Васильевна, не отрывая от него взгляда. Кровь от ее лица отхлынула. – Объясни, пожалуйста, что ты под этим «настойчиво» подразумеваешь.
Кирилл опустил лицо и сцепил пальцы.
– Будто не знаете, – глухо выдавил он. – Оставляет после урока. Часто дотрагивается. Вчера говорила, что нет ничего плохого в том, что юноша влюбляется в девушку старше…
– А ты влюбляешься? – опешив, спросила психолог.
– Да при чем тут?!. Блин, Наталья Васильевна, вы ее тело видели? А я видел! В купальнике на фейсбуке. Она вчера так… настойчиво, что я не выдержал, поцеловал.
Наталья Васильевна икнула, но тут же решительно спросила:
– Кирилл, еще раз… Она что? Трогает? Как трогает? Куда? Говорит что?
– Да нет! Ничего такого не было. Просто… За плечо, за руку. Прижимается иногда. Вчера, кстати, тоже. Грудью к плечу. Я возле подоконника стоял, она рядом. Спрашивала… Черт, Наталья Васильевна, она сказала, что к Кудиновой ревнует, спросила, хочу ли я делать с ней то же, что с Кудиновой.
– Стрельникова?
– Вы мне не верите?
– Верю, верю… просто… Ты понимаешь, чем это грозит ей? И если ты…
– Я не вру, – отрезал он.
Наталья Васильевна потянулась к бутылке с минеральной водой, стоявшей на столе. Налила и быстро выпила.
– Хочешь?
– Нет.
– Хорошо. Давай по порядку. Что было вчера. Только начистоту, Вересов. Подробно!
Кирилл поднял глаза.
Рассказывать было просто. Да и что там рассказывать?
После уроков задержался весь класс. Репетировали сказку для фестиваля Французской весны. Стрельникова с Митрофаненко сочиняли саму пьесу. Класс ставил мини-спектакль. Потом у него был факультатив по немецкому. Ходил дополнительно восьмым-девятым уроком. Потом в библиотеке торчал, пока не выгнали. Когда по лестнице спускался, голова закружилась. Сел на подоконник. Спустилась Стрельникова. Стала возле него в пролете, у окна. Заговорили. Сначала лезла к нему в душу насчет его отношений с Кудиновой, потом выдала, что ревнует. Постоянно прикасалась. Когда сказала, что они оба имеют право любить друг друга, независимо от разницы в возрасте, ему снесло голову, полез целоваться. Опомнился и сбежал. Все. Рассказывать больше нечего. Или мало?
– Ясно, – покачала головой Наталья Васильевна. – По-моему, достаточно.
– Если не верите, есть же видеонаблюдение. Там камера висела. Я запомнил.
Камера была главным штрихом в его плане. Она не записывала аудио поток. А картинки было более чем достаточно.
– Хорошо, Кирилл… Я сейчас поговорю с Виктором Ивановичем. Это просто так не оставят, обещаю. Ты, пожалуйста, пока никому не болтай.
– Если бы я болтал, то уже разболтал бы.
– Да, да… Ты пока иди в класс… Тебя потом позовут… И отца твоего вызвать придется.
– В класс не пойду, у меня французский… Я не хочу. Я ее вообще видеть не хочу без отца или адвоката.
Услышав про адвоката, Наталья Васильевна вздохнула и потерла переносицу.
– Хорошо. Тогда посиди здесь пока. Потом разберемся. В котором часу это все было и… где? На каком пролете?
– Около половины девятого между первым и вторым этажом старшего блока. У главной лестницы.
Она тяжело встала и вышла из кабинета, направившись к директору гимназии. Еще через полчаса тот запросил у охранников пленку с камеры видеонаблюдения на парадной лестнице. В одиннадцать утра эту пленку показали Стрельниковой с требованием немедленно писать заявление по собственному желанию.
17. Ты бабе Лене позвонил?
В середине дня в четверг в обычной трешке в центре Броваров Петр Данилович Стрельников хмуро смотрел, как Марина медленно двигается по квартире. Посреди гостиной стоял раскрытый чемодан, в который внучка складывала одежду, обувь, какие-то книги. Она то появлялась в комнате, то надолго пропадала где-то в глубине их до сей поры тихой обители.
Когда в очередной раз она появилась с феном в руках и застыла над чемоданом, дед не выдержал.
– Хоть бы поела! – буркнул он.
– Я не хочу, – очень спокойно ответила Мара, не двигаясь и продолжая смотреть на чемодан. – Ты бабе Лене позвонил?
– Позвонил, она тебя ждет, – ответил дед. Помолчал и, не удержавшись, спросил: – А что этот твой… Максим без батюшки, а? Что ж не ему звонишь, а бабе Лене?
– А ты хочешь, чтобы я звонила ему? – отозвалась Мара и решительно наклонилась, укладывая фен среди вещей. – Как мне вообще ему звонить после такого? И что мне ему сказать? Максим, твой сын врет? Верь мне, а не ему?
О том, что у нее с обеда прошлого дня разрывался телефон от звонков Макса, она промолчала. Во вторник, после выходки Кирилла, она просто не представляла, как рассказать об этом его отцу. Как и спросить прямо, сходится он с женой или намерен оставаться с ней. И в каком статусе? К утру решила, что это вообще не телефонный разговор. Вернется – поговорят. Обо всем. Даже если он всерьез решит, что она абсолютная идиотка. Это она и сообщила ему по телефону в среду утром. А теперь говорить смысла не было. Теперь ей фактически грозил арест за совращение несовершеннолетнего. За совращение его сына!
А он упрямо продолжал звонить – должно быть, еще не знает. Или знает. Что еще хуже.
Сим-карту вытащила этим утром, потому что сил слушать бесконечную трель у нее не было. Потому что хотелось снять трубку, услышать его голос и понять, что все хорошо. А ничего не хорошо! Все ужасно! Кому он поверит? Ей, которая ему… никто? Или собственному сыну, которого она «совращала»?
Ей и без того только дед и верит.
Даже Виктор Иванович, который очень хорошо к ней относился с первого дня, участливо сказал: «Может, он и врет, Марина Николаевна. Но у нас выхода другого нет. С отцом я договориться попробую, чтобы в милицию заявление на вас не писали… Но и вас в школе оставить не могу. Пишите заявление, пишите. Репутация школы, ваша собственная репутация… Вы же понимаете?»
Она понимала! Очень хорошо понимала!
А еще она понимала, что во всем этом сумасшедшем доме видимой и значимой фигурой была Ирина. И если оставалась хоть небольшая надежда на то, что Максим ей все-таки поверит, то в случае с матерью его сына – никакой. И все это такая грязь, что не отмыться.
– Я не буду становиться между ним и Кириллом, – уверенно сказала она скорее себе, чем деду.
– А не надо было лезть туда, где тебе не место! Ты учительница? Вот и учи! – в сердцах заявил дед. – А у тебя, видите ли, любовь. Что ж я, думаешь, не понимаю, что ли? Красивый, богатый, или как вы там сейчас говорите – упакованный, язык подвешен так, что заговорит любого. Вот ты уши и развесила! Не ты первая, не ты последняя. И у него таких, поди, вагон и маленькая телега. А ты, небось, мечтала, как женой его станешь? Нужна ты ему, как же… Держи карман шире. Вы с ним разного поля ягоды, дурочка ты эдакая!
– Угу, – промычала Мара, встала и пошла в свою комнату. Через минуту оттуда донеслось: – Дед, ты блокнот мой не видел? Большой, синий, там еще паруса на обложке нарисованы.
– Не видел, нужен мне твой блокнот! – ворчал дед. – О чем ты только думаешь?
Думала она о том, как бы не разрыдаться прямо сейчас. Потому что, если начнет, то уже не остановится. А у нее в четыре автобус до Винницы. А оттуда маршрутка до Новой Ушицы. Самая последняя. Надо успеть. И так приедет поздней ночью.
Она сбегала. По-настоящему сбегала, как героиня дурацкой мелодрамы. Потому что не представляла себе, как посмотрит в глаза Максиму, если тот вообще захочет ее видеть. Да, она не виновата… Не виновата! Но что это меняет?
– Ладно, если найдешь, вышлешь почтой. Он важный, – пробормотала Мара. – Я там работу попробую найти. В Ушице несколько школ. Не думаю, что у них есть хорошие специалисты французского.
Петр Данилович молча кивнул. Он смотрел на Марину и вспоминал свою дочь, Валентину, уж который год торчащую в Португалии. Вся жизнь у нее оказалась изломанной только лишь потому, что влюбилась она однажды в такого же, как этот Максим. Тот тоже ездил на какой-то иномарке, занимал немаленький пост, денег особо не считал, разбирался в искусстве и литературе. Разве что на гитаре не играл. Дуреха и втюхалась в него без памяти. А родителям призналась только тогда, когда уж поздно было – месяцев через семь Маринка родилась. Вот только папаша-то будущий как узнал, что Валентина беременная, так и свинтил в неизвестном направлении. Оказалось, что и женат был глубоко, причем во второй раз, и наследников уже имеет в достаточном количестве, и без Валюхиного приплода озадачен, как наследство делить между всеми придется.
Лет через пять, правда, и на улице дочери наступил праздник. Андрей домовитый был, с руками из нужного места, Валентину любил и Маринку, как родную, принял. Но недолго продолжалась хорошая жизнь. Несчастный случай на стройке, где Андрей работал, сделал Валентину вдовой. Потыкалась она, помыкалась да и уехала за тридевять земель на заработки. Где ж иначе денег набраться? А Маринку надо было кормить, одевать-обувать, учить. Но пару лет назад дочь сообщила, что сошлась с садовником, мужичком из Беларуси, который служил с ней в одном доме. Дед только рукой махнул. И надеялся, что хотя бы у внучки все сложится.
Не сложилось.
– Дед… – вдруг позвала Марина, – ты, пожалуйста, не переживай. Я тебе позвоню сразу, когда приеду. Только новую карту куплю. И вообще, каждый день буду звонить. Я же не навсегда уезжаю. Чуть-чуть улягутся страсти, вернусь домой… Виктор Иванович решит вопрос, чтобы до большого разбирательства не дошло. А он решит – это его гимназия, не допустит…
– Не допустит… Ладно, прорвемся! – Петр Данилович притянул ее к себе и погладил по спине. – Ты уж только там того… глупостей не натвори…
– Да я уже! – горько хихикнула Мара. – Более чем достаточно.
– Вот говорил я тебе, а ты… – ласково бормотнул дед. – Ладно, собирайся, не теряй время. Пойду тебе бутербродов сделаю в дорогу, – снова сдвинув брови, сказал он и вышел на кухню.
Она все-таки расплакалась. Стоило деду уйти, как глаза защипало. Села на пол возле чемодана, притянула ноги к подбородку и тихо-тихо, чтобы он не услышал, застонала, пытаясь сдержать крик, который второй день пытался вырваться из горла. Проще было ничего не чувствовать. В каком-то угаре писать заявление по собственному желанию. Слушать нотации от директора, который потом счел нужным на ее «Я не виновата!» по-отечески похлопать по плечу и сказать: «Может быть, Марина Николаевна! Но вы допустили, что о вас можно такое болтать!»
Она могла думать только о том, что все это нужно как можно скорее прекратить. Ни о чем больше. Если бы ей сказали не заявление писать, а сразу идти с покаянием в милицию, она бы так и сделала.
Потому что вместо обиды, злости, упрямства или отчаяния на нее навалилось спасительное отупение. И единственным чувством, которое прорывалось, будто сквозь толщу воды, залившей ее уши, глаза, нос, рот и душу, был страх. Сумасшедший страх, что она потеряла Максима. И осознание того, что он не захочет о ней слышать. Больше никогда. Этот страх влек за собой боль. Боли она боялась. Знала, что та придет, но чем позже, тем лучше. Лучше к тому времени быть подальше от Киева. И уже больше ничего не знать, не слышать и не видеть.
Мара вытерла слезы, которые пролились внезапно, но облегчения не могли принести, и ногой скинула крышку чемодана. Та негромко стукнулась. И Мара закрыла глаза. Нужно идти переодеваться. До автобуса всего ничего осталось.
