Текст книги "Женский роман (СИ)"
Автор книги: Марина Светлая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)
Но, надо сказать, она тоже хороша!
Ее так и подмывало спросить у Кирилла, как прошли выходные, надеясь, что он выдаст хоть что-нибудь из интересующей ее информации. И ей пришлось приложить недюжинную силу воли, чтобы заставить себя хоть об этом молчать.
Весь день после этого она дергалась на каждый звонок. Но Вересов так и не позвонил.
И укладываясь спать поздно ночью, она понимала, что никакие мысли уже не греют. Зачем бы Вересов ни притащил ее на дачу, он явно был разочарован. И если ей понравилось, как он целуется, далеко не факт, что ему понравилась она при ближайшем рассмотрении. А самые романтичные выходные в ее жизни вряд ли показались ему хоть отдаленно такими же.
* * *
Дейна уныло мыла полы в зале. Вторую неделю таверна была полупустой. «Серпиенте марина» покинула Рэдбей, за ней отплыла «Белая черепаха», еще несколько кораблей ушли на север на следующий день.
И только под вечер в «Какаду и антилопе» собирались местные жители пропустить по стаканчику да сыграть в кости.
Все это время Дейна плохо ела и мало спала. Лицо ее осунулось, глаза, ставшие еще больше, потускнели, а губы не улыбались. На улицу девушка теперь почти не выходила, постоянно что-то мыла, чистила, возилась на кухне. Всегда в старом домашнем платье, с платком на голове, под которым не видно было красных ее волос. И в окно больше не выглядывала.
Свой последний взгляд на бухту бросила она в тот рассветный час, когда знала, что Блез покидает Исла-Дезесператос в поисках проклятого Браера. Она видела, как паруса «Серпиенте марина» растаяли на горизонте, и в тот миг навсегда отвернулась от моря. Когда капитан Ратон вернется с победой, а в этом Дейна ни минуты не сомневалась, довольный и счастливый помчится он в красивый дом за Синей бухтой. Там его будут ждать. И там разделят его радость.
По-прежнему заглядывал в таверну Дьярмуид. Привозил им свежий хлеб из пекарни своего отца. И чудесные пирожные, которые делала его мать. Глядел на нее настойчиво и влюбленно, все же немного осмелев по сравнению с теми днями, когда пиратское судно капитана Ратона стояло в порту Рэдбея.
Забегал и Тоби. Звал Дейну к ним, да она лишь качала головой, ни на что не соглашаясь.
Мать наблюдала за ней и все больше сердилась. Но старалась помалкивать. Знала она, отчего на душе дочери черно и пусто. Сама была молода. И сама была влюблена. Но знала она и то, что может излечить разбитое сердце Дейны.
Как раз в тот момент, когда девушка, снова склонившись над полом с тряпкой, оттирала на нем грязное пятно от перевернутой накануне похлебки, мамаша Жасинта вошла с улицы в зал, и, внимательно осмотрев его, одобрительно кивнула:
– Ай да умница ты, милая моя! Хорошей хозяйкой будешь в нашей таверне, когда я уйду в мир иной!
– Я каждый день молю небо, чтобы это случилось как можно позже, – отозвалась дочь, не поднимая головы.
– Господь наградит тебя за твою доброту! – махнула рукой мать. – Мужем хорошим, домом богатым, почетом и уважением – тем, чего мать твоя не имела никогда!
– Да, мама, – Дейна поднялась, подхватив ведро, выплеснула из него грязную воду на улицу и тут же вернулась обратно.
Мать же, усевшись на стул, сосредоточенно перекладывала салфетки и ложки, словно бы между делом, продолжая:
– Но и я, чем могу, подсоблю тебе. Ты же знаешь, Дейна, твое счастье для меня дороже собственного. Была я сегодня у сеньора Кальво. Так вот он сказал, что Дьярмуид хочет жениться на тебе. Влюблен давно, да оно и видно, что души в тебе не чает. И тебе пора присмотреться к нему… Он парень хороший, никогда тебя не обидит. Будешь у сеньоров Кальво жить припеваючи. Любят они тебя… Словом, мы, милая, сговорились, что свадьбу сыграем без промедления. О помолвке нынче же вечером и объявим, – и тут же сменив тон со спокойного на угрожающий, мамаша Жасинта добавила: – И только попробуй мне перечить, Дейна! Не то велю Хосе Бертино запереть тебя и не давать ни еды, ни воды! И все равно замуж отдам – дождусь покорности!
– Хорошо, мама, – тихо ответила Дейна.
Оглядевшись, она решила вытереть столы и лавки, чем и занялась с большим рвением.
– И если ты мне скажешь еще хоть слово про своего капитана, то я поотрезаю твои косы, новые растить годами будешь! А Дьярмуид тебя замуж хоть лысую возьмет! – продолжала разглагольствовать мамаша Жасинта, а потом вдруг замолчала и снова пристально посмотрела на дочь, мотнула головой и переспросила: – Что ты сейчас сказала?
– Хорошо, мама, – повторила Дейна. – Я выйду замуж за Дьярмуида.
– Правда, что ли? – охнула мать, не веря своим ушам, и схватилась за пышную грудь, под которой билось большое и нежное ее сердце.
– Правда, – бормотнула девушка. – Я не стану вас печалить.
Мамаша вскочила со стула и бросилась к ней, схватив за локоть и развернув лицом к себе.
– Одумалась? – охнула она. – Золотая моя! Ты одумалась?! Я ведь знала, что моя Дейна самая разумная, самая послушная, самая лучшая дочка из всех! Что ж, твой пират тебе больше не мил, счастье мое?
– Я стану сеньорой Кальво, мама, вам этого мало? – устало спросила Дейна.
– Главное, счастье мое, чтобы и тебе этого было достаточно! А мать твоя счастлива теперь так, что сердцу неймется! Пойду обрадую Хосе Бертино! Завтра Кальво приедут к нам. Сговариваться о тратах на свадьбу! Ты уж принарядись!
С этими словами мамаша Жасинта бросилась на задний двор. А Дейна вернулась к столам и лавкам.
С того рокового часа, когда Дейна смирилась с решением матери, дни по-прежнему бежали за днями. Было решено, что свадьбу сыграют в «Какаду и антилопе», а свадебный торт испечет сеньора Катарина. Сеньор Кальво безуспешно сражался с мамашей Жасинтой за каждый сантим. Хосе Бертино колесил по всему Исла-Дезесператос в поручениях, которые давала ему сеньора Руива. Дейна покорно примеряла покрывало из фламандского кружева и показывалась матери в юбке, как у испанской инфанты.
И только донна Йоханна горестно вздыхала, когда ей раз за разом приходилось ушивать платье в талии.
8. Норвежское кино
В конце рабочего дня во вторник в дверь постучали. И, не дожидаясь ответа, на пороге класса № 316 возник Максим Олегович Вересов собственной персоной. Традиционно спокойный, одетый в деловой темно-синий костюм и бордовую рубашку с галстуком в тон. Дорогая сердцу небритость была по-прежнему при нем.
– Добрый вечер, Марина Николаевна! – поздоровался он.
Мара подняла глаза от методички, которую читала перед этим, и едва удержала себя на стуле – хотелось вскочить и броситься к нему.
– Ааа… Это вы, – проговорила она. – Давно вас не было. Я уж озадачилась, куда вы пропали. На прошлой неделе видела вас чаще, чем вашего сына, а теперь хоть прогулы ставь.
Вересов в ответ расплылся в улыбке.
– Правда? Уж простите, в воскресенье я решил, что вы категорически желаете отдохнуть от моей персоны. А вот вчера я слишком поздно вернулся из Ровно. И даже мой звонок был бы крайне неуместным, не говоря уж о визите.
С трудом сдержавшись от того, чтобы поинтересоваться, что он делал в Ровно, Мара почувствовала, что уши начинают предательски краснеть. И, надеясь, что голос звучит бесстрастно, спросила:
– Понятно. А сегодня вы по какому вопросу? Связались с Натальей Анатольевной? Или потеряли номер?
– С Натальей Анатольевной мы связались. Все в порядке, спасибо. А пришел я пригласить вас в кино. В кино со мной пойдете?
– Куда пригласить? – удивилась Мара.
– В кино, – повторил Макс.
– А на что?
– На норвежское кино, – невозмутимо уточнил Вересов.
О норвежском кино Мара знала только то, что его могут снимать норвежцы. И то не факт. Но очень серьезно кивнула головой и сказала:
– В кино так в кино. Но из-за вас я рискую завтра сорвать урок.
– Мне должно стать стыдно? – бровь вопросительно взлетела вверх.
– А вам бывает стыдно?
Макс на мгновение задумался.
– Наверное, бывает. Иначе я получаюсь каким-то совершенно беспринципным нахалом. Но пока во всем, что касается вас, мне совершенно не стыдно.
– Я не знаю, чувствовать мне себя польщенной или оскорбиться, – засмеялась Мара, закрывая методичку. Потом беззаботно сунула ее в стол. И встала. Сегодня ее внешний вид отличался от обычного. С утра она, отговорившись от самой себя банальным «захотелось», надела платье. Платье было шерстяное, серое, строгое, с глухим горлом и белым острым воротничком. Но выше колена. Немножко. Надевала его она редко, потому что предпочитала все-таки брюки. Но в шкафу висело, периодически выгуливалось. Иногда, когда она бывала в настроении, даже оживляла его жемчужным гарнитуром из ожерелья и сережек, купленным на выпускной. Сегодня был тот самый случай. И она тайно радовалась, что ее «настроение» совпало с визитом Вересова. Потому что подобным настроением она и была обязана тем, что с утра еще решила – если он не объявится во вторник, то она не снимет брюки до конца учебного года.
– Между прочим, вы и есть нахал, – вдруг сказала Мара, оказавшись возле Вересова уже в пальто и берете.
– Как скажете, – кивнул Макс и открыл перед ней дверь, подавляя в себе жуткое желание сдернуть с нее берет.
А уже в машине, поглядывая на ее коленки, заметные между полами пальто, заявил:
– Сеанс в полдесятого. Ужинать едем?
Мара улыбнулась уголками губ и бросила сумку на заднее сидение. Потом деловито пристегнулась и ответила:
– То, что вы – стратег, я еще в пятницу поняла. Едем.
Они ужинали в лаунж-ресторане, где Вересову нравилось бывать, и где его знали. Говорили о чем-то незначительном. Макс с полусерьезным видом болтал о кинематографе, современном и пятидесятилетней давности, Мара рассказывала о том, что кино любит преимущественно итальянское, старое, и немного французское, признавшись, что ничего не понимает в норвежцах. Со стороны Максу они скорее напоминали давно женатых супругов, случайно встретившихся в конце дня и непонятно по какой причине решивших провести вместе вечер. Посмеявшись про себя, подумал о том, что безоговорочно согласен на первую часть, но в отношении второй заявил бы протест.
По давней привычке оценив платье Мары с точки зрения, как поскорее снять, Вересов и эту мысль отбросил за ненадобностью. Не сейчас, и даже не сегодня. Мара – не его клиентка/коллега/администратор гостиницы, с которой можно нескучно провести вечер, переходящий в ночь, а наутро не вспомнить, как звали ту, рядом с которой проснулся, если не уехал домой посреди ночи.
И Макс позволил себе испытывать странное умиротворение. Он снова и снова рассматривал ее лицо, словно видел его впервые. Или старался разглядеть то, что мог пропустить. Он снова и снова останавливался на ее глазах, когда Мара поднимала их на него. И, кажется, впервые и совершенно отчетливо понимал, что больше всего на свете хочет, чтобы эти глаза смотрели на него как можно чаще. Это было совершенно незнакомое ему желание. Собственно говоря, он никогда не стремился иметь постоянные обязательства. Случившийся случайно давно забытый брак он принял без жалоб, но развод счел подарком судьбы.
Когда неделю назад Максим сидел на родительском собрании в школе, глядя на классную руководительницу сына, он еще не осознавал, что именно эту маленькую, деловую и ужасно строгую девчонку он хочет видеть рядом с собой долго. Очень долго. Всегда.
Было в ней что-то такое, что заставляло биться быстрее его сердце и волноваться о том, как она провела свой день.
Максим продолжал что-то говорить и слушать, когда у столика возник официант.
– Желаете что-то еще?
– Кофе, – машинально ответил Вересов и перевел взгляд на Мару.
Из груди ее вырвался негромкий смешок, глаза сделались серьезными, деловитыми, и она спокойно сказала:
– Кофе.
– Два кофе, – улыбнулся Макс.
Потом они снова что-то говорили, много-много и долго-долго. И удивительное ощущение правильности происходящего не покидало ни его, ни ее. Им принесли кофе, когда времени до сеанса оставалось совсем немного. А они, как ни странно, даже не думали спешить. На часы не смотрели. Тихонько смеялись. Слушали музыку, негромко звучавшую в зале. До тех пор, пока он, ни с того, ни сего не выдал:
– Надо, наверное, деду позвонить?
Мара мотнула головой, осторожно перегнулась через стол и доверительно прошептала:
– Неа, звонить надо Лесе. Я у нее ночую. Завтра с утра семинар в Центре французской культуры. Мы вместе собирались. Так что дед спокоен.
– Как интересно, – хохотнул Макс. – А новыми покупками он не интересовался в субботу?
– Видите ли, Максим Олегович, у меня слишком хорошая репутация, чтобы дедушка расспрашивал или проверял. С Леськой, значит, с Леськой.
– Я понял, – Вересов кивнул, отхлебнул кофе и поинтересовался: – И как часто вам позволено ночевать у подруг? Или все же расскажем деду про ночевки на даче одного сумасшедшего?
Она опять покраснела. Эти покраснения начинали ей самой казаться признаком какой-то неизлечимой болезни. И чем дальше, тем глупее она выглядела. Пробовала кокетничать – и самой себе казалась неуклюжей и нелепой. Но вместо того, чтобы одуматься, она решительно проговорила:
– Нет, иначе он вызовет бригаду из Павловской больницы – для вас. А меня заточит на веки вечные. И Кириллу дадут нового учителя французского, более лояльного, а для него это плохо – снова начнет лениться. Он у вас разгильдяй, кстати.
– Ок, больницу, заточение и Кирилла обсудим в следующий раз. Сегодня вечер кино, – Макс подозвал официанта, сунул ему карту. – Так что собирайтесь, Марина Николаевна, поедем разбираться в норвежском кинематографе. Потому что я в нем тоже ровным счетом ничего не понимаю.
– Мужественное признание, – рассмеялась Мара и тут же спросила: – Но знаете что? Мне совершенно безразличны норвежцы. Я бы предпочла просто пройтись… Если, конечно, вы не горите желанием, и правда, идти в кино.
– Но только при одном условии.
– При каком?
– Что гулять со мной вы будете не меньше, чем длился бы сеанс.
– На меньшее я и не рассчитывала, Максим Олегович, – с улыбкой ответила она.
Они прошли в вестибюль. Он помог ей накинуть пальто. Она стала застегивать пуговицы, доставая из кармана свой беретик. Вышли из ресторана. На улице оказалось гораздо теплее, чем днем. Или им так показалось.
Людей было немного, размеренно сновали машины. Фонари заменяли звезды. Макс задумался, пытаясь вспомнить, когда он последний раз гулял по городу, устроил ладонь Мары у себя на локте и повел ее куда-то в сторону Европейской площади.
– Как вы смотрите на то, чтобы перейти на ты? По-моему, после ночи, проведенной под одной крышей, ужина и прогулки – это вполне закономерно, – спросил Вересов.
Мара посмотрела на его профиль, любуясь им втихомолку и думая о том, что он все-таки настоящий. Просто удивительный. Не профиль, конечно, а Максим. Но профиль – тоже ничего. А вслух сказала:
– Непривычно. Я с людьми непросто схожусь, наверное. Хотя и хочется научиться. С… тобой.
– Вот и учись.
Теперь стало все равно, о чем говорить. И они то говорили обо всем на свете, то надолго замолкали. Макс крепко прижимал к себе ее руку, хотя она и не собиралась ее отнимать. А в полумраке парка, в котором они брели некоторое время, он вдруг остановился, развернул ее к себе и, наклонившись, стал разглядывать ее лицо, на которое падал рассеянный свет от фонаря. Он видел ее глаза, которые так нравились ему. Теперь они казались совсем черными и смотрели на него с удивлением. Разглядывал ее губы, на которых черными тонкими тенями пролегли черточки. Чувствовал тонкий горьковатый запах духов, исходящий от ее волос, одежды, от нее самой. Слышал ее дыхание, тихое и неровное. Макс коснулся пальцами ее щеки, провел по губам, шее, крепко притянул другой рукой к себе и, склонившись еще ниже, поцеловал. Нежно и легко. А она подалась навстречу, чуть шевельнула губами, словно только сейчас позволив себе раскрыться до конца, обхватила пальцами его плечи и устроила одну ладонь на его затылке, с наслаждением проводя ногтями по волосам. Ее сердце выпрыгивало, но она слышала, как бьется его сердце. Этот поцелуй был совсем другой, чем тот, первый. Но и теперь, как тогда, она чувствовала, что у нее подкашиваются ноги.
Когда дыхания им не хватило – ей раньше, чем ему – она осторожно отстранилась и, не отрывая взгляда от его лица, пыталась прийти в себя. И все еще держалась за него, почему-то думая, что, если отпустит, тут же упадет.
– У меня голова кружится, – пролепетала она.
– Так и было задумано, – усмехнулся Максим, снова прижался к ее губам и слегка оторвал ее от земли.
Сколько поцелуев было после – никто не считал. Но к Леське ехать все равно пришлось. Под ее домом, где-то на Теремках, Макс еще раз поцеловал Мару.
– Спокойной ночи! Я завтра приеду?
Она уверенно кивнула и ответила:
– Ты же все равно делаешь все по-своему.
* * *
Капитан Ратон все еще видел пылающие паруса «Черного альбатроса», похожие на горящие крылья. Все еще в ушах его раздавались выстрелы пушек и протяжный свист ядер. Все еще звучала сталь и собственный, охрипший от команд и криков, чтобы перекричать сражение, голос, отдающий приказ брать Браера на абордаж.
Вокруг и теперь лилась кровь, окрашивая морскую воду алым. И даже закат был тем же – под грозовыми тучами так и не разразившейся грозы. Гроза была в море. Устроили ее люди. Устроил ее капитан Блез Ратон, желавший расплаты.
Он все еще помнил глаза Браера, когда пришел за ним. Заклятый враг, у которого он начинал служить в юнгах еще мальчишкой. Едва не сломавший его жизнь подонок, издевавшийся над всяким, кто был слабее его. У Блеза был сильный характер. Его не пугали побои, унижения, грязь и разврат, окружавшие его повсюду, испачкавшие навсегда его самого. Он стойко сносил это, забыв о себе, пока не добрался на судне капитана Браера до ближайшего порта, где сбежал, сперва освободив пленных, предназначенных для торгов на рынке невольников, из трюма.
Браер это запомнил. И отомстил позже по-своему. Отомстил тогда, когда Блез уже понимал, чем чреваты любые поступки, заплатив свою цену за то, что имел. Но терпеть он уже не стал бы. И молча сносить тоже.
Теперь он желал расплаты.
И получил ее.
«Узнаешь меня?» – спросил капитан, занеся саблю над головой заклятого своего врага.
«Гнить тебе в аду, Ратон!» – отхаркивая сгустки крови, ответил Браер и плюнул под ноги капитана.
Судьба его была решена.
Блез желал ему смерти. Но проклятия, которые изрыгал англичанин, заставили его опомниться. Убить Браера было бы слишком просто. Браер и сам желал такой участи больше, чем любой другой. Смерть в море, от сражения, была бы избавлением.
А достоин он собачьей смерти на виселице.
Но сперва погниет в тюрьме.
И вот она!
Вот! Береговая линия Лос-Хустоса.
Острова, ненавидимого капитаном Ратоном едва ли немногим менее, чем он ненавидел капитана «Черного альбатроса». Потому что там тоже жил враг, которого пришлось сделать союзником.
Впрочем, усмехнулся Блез, ничего не помешает теперь губернатору ван дер Лейдену заблокировать «Серпиенте марина» в порту Лос-Хустоса и пленить ее капитана. Убить двух зайцев. Он привез ему Браера. И он пришел сам.
Что ж, остается поглядеть, чего стоит слово губернатора против слова пирата.
И чего стоит слово отца против слова сына.
Когда солнце опускалось за море, а Лос-Хустос окрасился в оттенки золотого, капитан Ратон сделал шаг, ступив на пристань. Впервые открыто в этом порту. Впервые не скрывая лица и имени. «Серпиенте марина» ждали здесь. Ван дер Лейден ждал.
С капитаном на берег сошла и его охрана, тащившая на привязи, будто пса, Браера. Тот едва шел, не в силах поднять глаз. И, обезумев от ужаса и страха, сыпал проклятиями, продолжая плевать, кашлять и источать отвратительный запах испражнений.
Когда тьма опустилась на Лос-Хустос, капитан Ратон, уверенно шагая, поднимался по лестнице во дворец губернатора.
И четвертью часа позднее, когда Браера увели прочь, ожидал ван дер Лейдена в зале, где тот принимал послов.
Ждать пришлось недолго. В зале раздались тяжелые уверенные шаги.
Губернатор был высок, все еще крепок и подтянут. Прямой нос, гладко выбритый подбородок и крепко сжатые губы и сейчас заставляли вздыхать по нему женщин. Возраст его выдавала лишь седина в черных волосах да морщины вокруг глаз и вдоль лба. Впрочем, и они лишь добавляли ему привлекательности. Одет он был всегда в платья от лучших портных Лос-Хустоса, сшитых из самых дорогих тканей, и рубашки из самого тонкого батиста. И позволял он себе одну-единственную слабость. Всегда при нем был платок, сильно надушенный духами. Все, кто видели губернатора впервые, удивлялись, тому – платок источал женский аромат. Но скоро привыкали к этой странности губернатора, не смея думать непозволительных мыслей – крепкая рука и шпага наказали бы любого, кто посмел сомневаться в мужественности губернатора. В то время как сам ван дер Лейден свято хранил свою сокровенную тайну.
Губернатор близко подошел к Ратону, глаза его остро ощупали капитана, словно пытались проникнуть в его мысли, и сделал приглашающий жест присесть.
– Признаться, не ожидал я, что ты привезешь Браера живым, – сказал ван дер Лейден, располагаясь в высоком кресле губернатора.
– У меня не было выбора, Ваше Превосходительство, – отозвался Ратон, оставшись стоять и глядя прямо в глаза собеседника. – Мне приказали.
– Ты не можешь не понимать, что только так и правильно! Чтобы он заплатил за все свои злодеяния.
– Мне безразличны все его злодеяния, – зловеще ответил Ратон. – Мои не меньше, чем его. Я мстил лишь за то зло, что он причинил моей семье.
Ван дер Лейден поморщился.
– Ну что ж, твоя жажда мести оказалась на руку короне. А теперь ты получишь прощение и свободу.
– Премного благодарен, Ваше Превосходительство! – Ратон манерно поклонился, ни на минуту не опуская при этом головы и глядя в лицо правителю Лос-Хустоса. – Это так великодушно по отношению к презренному пирату без роду и племени! Ведь могли бы вздернуть и меня возле Браера. И все же я надеюсь получить приглашение на его казнь. «Серпиенте марина» непременно к тому времени вернется в ваш славный порт.
– Никто и никогда не может сказать, что ван дер Лейден не сдержал данного им слова, – надменно проговорил губернатор. – Но что означают твои слова? Ты собираешься покинуть Лос-Хустос?
– А что мне делать на Лос-Хустосе? Сохнуть?
В зале надолго повисла тишина. Губернатор сидел, опустив голову, замерев в своих мыслях.
– Вчера предали земле моего третьего сына, Маугана, – заговорил губернатор, по-прежнему не глядя на Ратона. – Несчастный случай, случившийся с ним на охоте, лишил меня последнего наследника.
Плечи его дрогнули, и он снова замолчал.
Ратон порывисто шагнул к ван дер Лейдену, но тут же отшатнулся от него. Взгляд его глаз разного цвета сделался непроницаемым. И он тихо сказал:
– Мне жаль. У нас с Мауганом была славная схватка шесть лет назад у Гринфиша. Он командовал вашей флотилией. Мы разошлись только тогда, когда сожгли к чертям два его корабля и мою «Аврору». «Серпиенте марина» я не мог пожертвовать.
– Да, Мауган был смелым мужчиной, – проговорил ван дер Лейден, подняв глаза, и голос его снова стал властным. – Блез, я желаю признать тебя и объявить своим наследником.
– Вы не признали меня тогда, когда это могло что-то значить для моей матери. А мне ваше признание ни к чему. Я прожил жизнь бастардом и не особенно горевал из-за этого.
– Ты рассуждаешь о том, чего не знаешь!
Ратон побледнел. Он смотрел в глаза человека, которого ненавидел с детства. Человека, по вине которого его мать была несчастна. Человека, который соблазнил ее, не собираясь жениться, и который оставил ее с ребенком на руках. Ратон помнил тот день, когда впервые увидел ван дер Лейдена, поднимающимся на борт его корабля. Тогда между ними было впервые заключено перемирие – до этого Ратон грабил и сжигал окраины Лос-Хустоса, уничтожал посевы, топил его корабли, вел войну против губернатора острова, где его мать была так унижена.
Еще ребенком он узнал, кто его настоящий отец. Еще ребенком он понял, что будет мстить.
И вот… мстить он не мог.
Ван дер Лейден помог ему вернуть Селестину. Ван дер Лейден помог ему уничтожить Браера. Ван дер Лейден вернул ему честное имя. И только с этим именем он может надеяться на жизнь с Дейной.
И потому от мести пришлось отказаться.
Но сейчас, стоя перед тем, кого он никогда не смог бы назвать отцом, но вынужден был принимать это родство, Ратон, наконец, мог сказать слова, которые всю жизнь жгли его душу, будто каленое железо.
– А я не мог знать, – тихо сказал он. – Мне никто не позволил знать. Меня никто не спросил. И никому не был я нужен, кроме матери. Так зачем же это менять? Зачем исправлять то, чего не исправишь? Мне не нужно ни положение, ни власть, ни имя. Мне не нужны вы. И ничего от вас. Мне нужно только, чтобы вы казнили Браера. Тогда мать сможет спать спокойно в своей могиле.
– Даже Богу не подвластно что-либо исправить, – так же тихо ответил ван дер Лейден. – А мы всего лишь люди. Твоя мать и я прекрасно знали, что нас ждет, когда поддались нашей любви. Я любил твою мать, даже если ты в это не веришь. И всегда благословлял каждый день, что она подарила мне. Я не мог назвать ее своей женой, и она об этом знала. И все же оставалась со мной. А когда она решила покинуть Лос-Хустос, разве мог я удерживать ее? Слишком поздно я узнал, что ты мой сын. К тому времени было совершено много непоправимых поступков. Твои люди грабили мой остров и мои корабли. Ты был пират, и я вел борьбу против тебя. Но теперь, наконец, ты можешь вести честную жизнь. И почему бы тебе не провести ее на Лос-Хустосе?
– Потому что я не желаю жить с вами под одним небом и видеть одно море, – разъяренно выпалил Ратон. – Я устал от лжи, которая вас окружает. Вы предали ее уже тем, что позволили совершить глупость и стать вашей любовницей! Вы знали, на какую жизнь ее обрекаете! Вы знали, что она молода и неопытна! И все равно соблазнили ее! И я, ее проклятие, родился от вашего греха! Из-за меня на ней было клеймо падшей женщины! И вы не удосужились узнать, что с ней случилось! Что? Не знали, что матушка понесла? Лжете! Только об этом и болтали ваши подданные. Оттого она сбежала от вас! Так говорил мой отчим!
– Я не знал, Блез, – горько вздохнул губернатор и после долгого молчания сказал: – Но прошу тебя, подумай о том, чтобы остаться в этом доме навсегда.
– Ни за что! – выдохнул капитан Ратон и пошел прочь, остановившись у двери и снова обернувшись к ван дер Лейдену, а потом сказал: – Приглашение на казнь Браера за вами, Ваше Превосходительство!
