Текст книги "Женский роман (СИ)"
Автор книги: Марина Светлая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)
– Ах, Блез! – выдохнула Дейна. – Я уйду с тобой хоть на край земли. Ничего мне не нужно. Ни богатства, ни положения. Потому что грозный пират во стократ милее мне сына уважаемого пекаря.
– Бедный сын пекаря! – воскликнул капитан Ратон, увлекая за собой прекрасную свою возлюбленную.
5. Какого черта будильник звонит в субботу?
Утро пятницы Мара встречала с мыслью приблизительно следующего содержания: «Какого черта будильник звонит в субботу?»
Приблизительно на пятой секунде трели она сообразила, что никакой нынче не выходной. И что придется вылезать из теплой постели, надевать проклятый костюм и выбираться на тот жуткий ветер, что бушевал за окном. То, что за окном ветер, Мара не сомневалась. По крыше гудело страшно. И даже в окно сквозняк задувал, несмотря на стеклопакет.
В конце концов, собрав волю в кулак, села на кровати и потянулась. Когда она перестанет полуночничать и укладываться спать вовремя, тогда, наверное, жить станет чуточку проще, но определенно не так увлекательно.
Умылась, почистила зубы. Но просыпаться организм не желал.
Потом поплелась на кухню, где уже хозяйничал дед.
– Доброе утро! – чуть охрипшим голосом проговорила она. – Кофе сваришь, а?
– Кофе, кофе, – проворчал Петр Данилович. – Сварю. И овсянку сварю. И только попробуй не съесть, – с угрозой в голосе проговорил он.
– Вари, – милостиво согласилась Мара и рухнула за стол. – Все, что хочешь, вари.
Дед, не веря своим ушам, кинулся к холодильнику за молоком. На минутку замер и вдруг вкрадчиво сказал:
– А вчера днем Федор заходил. Тебя спрашивал.
– Никак не привыкнет, что я днем дома не бываю? Пора бы уж. Пять лет универа и почти месяц в школе работаю.
Дед недовольно крякнул.
– Можно подумать, что когда он заходит вечером, ты к нему выходишь, – буркнул он, помешивая кашу.
– Бедный Федька, – задумчиво проговорила Мара, глянув в окно. – Фамилия у него дурацкая, прыщи на лбу, девушка его который год динамит… Честное слово, я его даже уже пожалела бы. Если бы не одно обстоятельство из шести букв: дос-тал.
– Глупая ты! – по-прежнему бурчал дед. – Хороший мальчик. И ты ему нравишься.
– Марина Николаевна Нетудыхата. Звучит?
– Как есть, глупая! – Петр Данилович с недовольным лицом поставил перед внучкой тарелку с кашей. – Разве ж дело в фамилии? Не нравится – не меняй! А парень он хороший, работящий.
Мара улыбнулась, взяла ложку, поковыряла содержимое тарелки и решительно заявила:
– А я его не люблю. Он мне даже не нравился никогда, понимаешь? И если бы он мне просто в друзья набивался, я бы дружила. Я из женихов его который год отвадить не могу.
Дед сел напротив и полуласково, полуворчливо протянул:
– Ну а ты пока смотри на него, как на друга. Что ж ты все одна да одна. Нехорошо это для девушки. Замуж тебе пора. Вот привыкнешь к нему, а там глядишь… Хороший же парень!
– Дед, у меня сегодня шесть уроков в первую смену, три – во вторую. Плюс консультация для родителей дошкольников. Агитировать буду идти во французский класс. Какой Федька, а?
– Какой, какой… Сосед наш! – заявил дед и демонстративно вышел из кухни.
Мара тяжело вздохнула, еще пару минут поковыряла овсянку. А потом решительно встала со стула и отправилась одеваться.
В кабинет входила осторожно. Опасаясь снова что-нибудь обнаружить в классе. Внимательно осмотрев стол, выдохнула с облегчением – ничего постороннего. И никого постороннего.
Первые четыре урока пролетели легко и незаметно. Пятый урок был у любимого 11-Б. Аудирование. Снова. Но на этот раз не контрольное. А потренироваться. Вересов сидел за первой партой. Слушал внимательно, пометки в черновике делал. Мара совсем успокоилась.
До тех пор, пока не настала перемена. В перемену он снова явился к ней и спросил, можно ли подойти в окно между шестым и восьмым уроком. У него-де вопросы накопились.
– Ну так сейчас задавай! – не выдержала Мара.
– Не хочу отнимать ваше время на перемене.
– А в мое окно – можно? Ладно, приходи.
В результате дала слабину. И окно превратилось в полноценное индивидуальное занятие. А Мара лишилась обеда.
– А вы шоколад любите? – вдруг спросил Вересов, когда она уже торопилась убегать в младший блок на следующий урок.
– А ты решил расплатиться конфетами?
– Нет, это банально. Но почему бы жизнь не подсластить?
Мара хмыкнула, сказала:
– Ключ отдашь на вахту!
И помчалась работать дальше. Надеясь только, что неделя под знаком Вересовых когда-нибудь закончится. Потому что думала не о работе, а о чем-то отвлеченном и ужасно романтичном.
В 18:50 Вересов-старший припарковался у гимназии. Короткий разговор с охранником, милейшее лицо адвоката в учительской – и через десять минут он уже был осведомлен, что Марина Николаевна обрабатывает родителей дошколят.
Он занял удобную позицию у окна, присев на подоконник. Смотрел, как стайки детей то растекаются по коридору, то снова собираются в классы, пока, наконец, из кабинета 316 не стали по одной, по две выходить, к огромному удивлению Вересова, одни мамы. Папы не наблюдались. Максим усмехнулся и, дождавшись замыкающих, заглянул в помещение. Француженка сидела за столом и что-то писала.
– Марина Николаевна, – окликнул ее Макс, – день добрый! Вы позволите? – он прошел в класс и, остановившись перед учительским столом, добавил: – Я бы хотел поговорить с вами о Кирилле.
Мара, как накануне, подпрыгнула от неожиданности, но теперь уже сидя на стуле. Кажется, вместе со стулом. Вцепилась пальцами в стол и осторожно перевела взгляд на папашу своего «любимого» ученика. И снова потерялась. Ну, нельзя папам быть настолько привлекательными, что учительницы не знают, куда себя деть и где себя искать!
– Здравствуйте, – сказала Мара и кивнула на парту перед учительским столом: – Хорошо, присаживайтесь.
Усевшись за стол, Максим немного помолчал. Смотрел на Марину, внимательно разглядывая ее прическу и костюм. В тишине пустого класса его голос прозвучал неожиданно громко.
– Марина Николаевна, я поговорил с сыном. Он согласился на дополнительные занятия с репетитором. Но все дело в том, что я ровным счетом ничего в этом не понимаю. Не посоветуете, к кому я мог бы обратиться?
Мара кивнула. И сделала вид, что задумалась. Хотя в голове было пусто. Впрочем, не так уж и пусто. Она думала о цвете его глаз и о герберах, стоявших на столе в ее спальной. Динамо несчастное!
– Ну… может быть, Зоя Геннадьевна по старой памяти? Она уволилась, но уроки еще дает. У меня из девятого класса два человека к ней ходят.
– Мне бы хотелось, чтобы это был незнакомый Кириллу человек, – Максим напустил на себя самый серьезный вид. – Знаете, без воспоминаний о прошлых промахах или заслугах.
– Но тогда из девяносто второй вам никто не подойдет, – растерялась Мара.
– Вероятно! Но… я подумал… вы можете подсказать… – не сводя глаз с учительницы, рассуждал Вересов.
И тут началось. Под его взглядом сначала у Мары вспыхнули щеки – как обычно. Потом краской залились уши – тоже ожидаемо. Но, что еще хуже – покраснела даже шея! Она осторожно выдохнула и, надеясь, что при этом освещении ее цвет не очень заметен (о, наивная!), невозмутимо ответила:
– Ну, я могу обзвонить одногруппниц. Других знакомых специалистов у меня нет никаких.
Вересов кивнул, казалось, задумался, хотя на самом деле просто любовался замешательством Мары, и, наконец, проговорил:
– Буду вам крайне признателен. Было бы неплохо, если бы уже в эти выходные я мог встретиться с предполагаемыми преподавательницами. Не думаю, что стоит терять время.
– Вы предлагаете мне прямо сейчас звонить? – опешила она.
– Это неудобно?
– Но ведь вы же все равно не отстанете?
– Ну, все-таки выпускной класс. А судьба сына мне не безразлична, как бы вам ни казалось со стороны.
– Ничего мне не кажется! – рассердилась Мара и достала телефон из сумки. Открыла список контактов и, листая его, пробормотала: – Микроклимат вашей семьи меня вообще не касается, – а потом вдруг воскликнула: – И я же попросила прощения!
– Да нет, вы в чем-то правы. Мне некогда всерьез заниматься сыном. Я привык полагаться на него самого. Но… переходный возраст и все такое…
– А нужно найти время! – снова вспыхнула она. – Вы когда с ним в последний раз на рыбалку ходили? Может, уделяли бы ему больше внимания, он бы мне книги сомнительного содержания не подсовывал! Тем более, переходный возраст! Вы себя в его годы помните?
Вересов подпер голову рукой и долго смотрел в лицо Мары. Потом разлепил губы и заговорил:
– Рыбалку мы не любим. Ни он, ни я. Предпочитаем шахматы, – снова помолчал и продолжил: – А вот в его возрасте… Очень хорошо себя помню. Я бегал за одноклассницами, смотрел фильмы гораздо более сомнительного содержания, чем ваша книга, курил, пил водку и прогуливал уроки. И поэтому мне сейчас намного легче, чем моему отцу двадцать лет назад.
Очень внимательно выслушав воспоминания Вересова-старшего о юности, Мара решительно нажала кнопку вызова и заговорила:
– Алло, Лесь! Привет!.. Я по делу… Нет, завтра я не пойду… Какие к черту скидки, Леська! Не нужны мне туфли!.. Хорошо. Хорошо… Куртка тоже не нужна, у меня есть. Тебе надо – ты и покупай, я тебе зачем?.. Слушай, только не про Толика, я его имя слышать уже не могу… Ну так бросай его! На черта он тебе сдался, что ты на выходные из дома удираешь?.. Ах, любишь?.. Ну да, аргумент… Черт! Лесь! Я не о том! Я не одна… Не в том смысле! Передо мной сидит родитель и ищет репетитора по французскому своему сыну… А я не могу! Я его в школе учу!.. Непредвзятость и объективность… Одиннадцатый класс. Способный, но ленивый… По выходным?.. Я не знаю, может, они в будни хотят…
Мара убрала трубку от уха и растерянно проговорила:
– Вы поговорите? Она по выходным только может…
Максим лениво помотал головой, по-прежнему подпирая ее рукой.
– По выходным нам не подходит.
Она кивнула и снова заговорила в телефон:
– По выходным им неудобно… Да потому что никому не удобно по выходным, кроме тебя и Толика!.. Ладно, спасибо… Нет! Я говорю нет! Никуда я завтра не пойду! Я встаю в пять утра! Я спать хочу!.. Да, до обеда!.. А после обеда я тоже буду спать! Отбой, Леся!
Мара сбросила и посмотрела на Макса.
– Вообще-то она нормальная, – тихо прокомментировала она, продолжая листать телефонную книжку. – Просто ее иногда… переклинивает.
Не говоря ни слова, Вересов кивнул.
А Мара набрала следующий номер. Абонент был менее экзотический. Но ужасно занудный.
– Алло… привет, Маш… Я по делу… Тут отец моего ученика ищет сыну репетитора по французскому. Ты как сейчас? Взялась бы?.. Одиннадцатый класс, способный, но ленивый… Нет, не успевает не потому, что ничего не делает… Маш, он отличный парень, просто надо помочь… Я понимаю, что ты не выносишь лодырей… Я тоже… Но там не так все запущено… И вообще, тебе что? Деньги лишние? Тебе рожать через полгода – как раз поможешь… Ну выручи, а!.. Ладно… Я поняла… Привет Лешке.
И только пятый по счету звонок принес хоть какие-то результаты. Мара осмелела настолько, что позвонила своему дипломному руководителю. А та ни с того ни с сего согласилась взять ученика. «Я, Мариночка, на пенсию выхожу через месяц, мне заняться нечем. Но денежные вопросы решить надо. И мальчика хочу увидеть тоже…. Так что можешь дать им мой номер… Если, конечно, профессор – то, что им надо».
Вскинув брови, Вересов вопросительно смотрел на Мару.
Все полчаса, пока она звонила своим знакомым, в поисках репетитора для Кирилла, он откровенно разглядывал ее. Открытое лицо, на котором было совсем немного косметики, высокий лоб, темные волосы, строго собранные на затылке «а-ля моя бабушка». Ее белая блузка, застегнутая под самое горло, никак не умаляла унылость черного костюма. Причем самым унылым в нем была длина юбки, прикрывающей колени. И все, что оставалось Максиму – разглядывать икры, тонкие щиколотки и изгиб стопы в туфлях на высоких каблуках.
«Интересно, это чулки?» – мелькнуло в голове.
Все, что Вересов видел перед собой, странно не вязалось с глазами Мары. Было в них что-то такое, что заставило его представить короткую, почти мальчишескую стрижку, шорты и широкую улыбку, которой она улыбнется ему посреди Испанской лестницы.
Мара деловито взяла упаковку со стикерами, словно припасенную специально для этого случая. Распечатала ее. И выписала совсем не каллиграфическим почерком:
«Наталья Анатольевна Гостева
Моб. 067-58-19-070».
Потом отлепила стикер от пачки и протянула Вересову.
– Это мой дипломный руководитель. Надеюсь, вам подойдет?
– Вероятно, подойдет, если вы рекомендуете, – улыбнулся Максим. – Скорее у Кирилла может оказаться свое собственное мнение на этот счет. Откровенно говоря, совершенно не понимаю, что на него нашло, – доверительно добавил он. – Я всегда старался относиться к нему сообразно его возрасту. Как думаете, это было ошибкой?
Мара тяжело вздохнула и бросила взгляд на часы. С обедом так и не сложилось. Булочки из столовой на весь день явно было маловато. Времени было… В общем, Мара судорожно вспоминала расписание электричек, понимая, как загружена может быть трасса. А Вересов-старший, сидевший напротив нее, все сильнее ее смущал. И самое отвратительное – этим он еще больше ей нравился. И это-то уже совсем-совсем неправильно.
– Мне иногда кажется, что Кирилл хочет выглядеть старше, чем он есть, – сказала она. – Это получается у него почти всегда. Кроме уроков французского. Единственная причина, которую я вижу – это я сама. Может быть, он скучает по Зое Геннадьевне?
– Вы так думаете? – Вересов прикинулся задумчивым. Он заметил, как Марина посмотрела на часы, но невозмутимо продолжал: – Вряд ли… Зоя Геннадьевна никогда не входила в число его любимых учителей. Но это не мешало ему учить язык.
Что-что, а говорить часами ни о чем под видом плодотворной беседы он умел. Легко переводя потраченное время в денежный эквивалент.
– Он и сейчас учит. Иногда. Конечно, часто выплывает за счет старого багажа, но… Вот недавно двенадцать получил за диалог. Но то, что ему плохо дается, он делать отказывается.
– Да, он сообщил мне, что исправляет свои двойки… – Максим посмотрел на часы и сделал удивленное лицо. – Я совсем заговорил вас, Марина Николаевна. Вас, наверное, давно заждались дома.
В это мгновение Мара представила себе лицо деда, когда часика через два с половиной она завалится в квартиру. Еще попросит подышать на него!
– Ну вы же по делу, а не из праздности, – ответила она с улыбкой.
– Это меня мало оправдывает. Вам далеко добираться?
– Не очень. В Бровары.
– Ну да, не очень. Часа через два будете дома. Но раз уж вы задержались по моей вине, позвольте отвезти вас.
– Вы представляете, что сейчас на трассе? – помотала головой Мара. – Машиной тоже не меньше полутора часов ехать. А вам еще в обратную сторону добираться.
– Ну я-то представляю. А еще я представляю, как по этой трассе тащиться в набитой маршрутке. В машине гораздо удобнее, вы не находите?
– Я попробую успеть на электричку, – поджала губы она и тут же добавила неожиданно даже для самой себя: – Но, чтобы никому не было обидно, можете отвезти меня на вокзал.
– Вы мастер компромиссов, – улыбнулся Максим и поднялся. – Идемте?
– Я просто слишком устала, чтобы спорить.
Сходила в подсобку, чтобы забрать пальто и, на ходу одеваясь, вышла из кабинета.
Они в молчании прошли по коридорам школы, вышли на улицу, а когда подошли к машине, Макс распахнул перед ней заднюю дверь.
– Прошу, – улыбнулся он Маре и протянул руку, чтобы помочь ей сесть.
Мара автоматически перехватила его ладонь и мимолетно почувствовала, какие теплые у него пальцы. Воздух был влажный и холодный. Совсем-совсем осенний вечер. А его пальцы теплые.
Потом она устроилась в машине и не без сожаления отпустила его ладонь.
– Спасибо, – пробормотала она и оглянулась, рассматривая дорогой салон. В машинах она совсем не разбиралась. Но и дурой не была. Внушительный железный конь, видимо, очень неплохой породы.
Вересов захлопнул за ней дверь, обошел машину, устроился в водительском кресле и обернулся к ней:
– Вам удобно?
– Удобно, – отозвалась она.
Макс кивнул, завел двигатель и, вклинившись в плотный поток машин, медленно двинулся вдоль улицы. С поправкой на то, что вовсе не в сторону вокзала, а Набережного шоссе. А вот Мара включилась не сразу. А только тогда, когда обнаружила, что перекресток, на котором они чуток застряли, явно не в той стороне, куда ей нужно.
– Максим Олегович, ну что за самодеятельность! – рассердилась она.
Он весело глянул на нее в зеркало заднего вида.
– Не шумите, Марина Николаевна. Электричка – тоже не лучший выход. Машина, согласен, медленно. Впрочем, да, признаю́сь, я это делаю ради себя. Потом мне будет не так стыдно, что я задержал вас на работе и оставил без ужина.
– Если ваш сын оставил меня без обеда, то вам оставить меня без ужина – сам бог велел. Сейчас же высадите меня, я поеду на метро.
– На метро вы не поедете, – спокойно ответил Макс, продвигаясь вперед медленно, но уверенно. – За сына простите. Я могу предложить вам поужинать где-нибудь. И пробки за это время могли б рассосаться. Но что-то мне подсказывает, что вы откажетесь.
– Конечно, откажусь! Я вообще не понимаю, чего вы добиваетесь! – обиженно воскликнула она и откинулась на спинку сиденья, всем видом давая понять, как они все ее достали.
Максим промолчал, снова бросил на нее взгляд в зеркало и включил негромко музыку.
Сам-то он как раз знал, чего добивается. Сегодняшнее расписание учительницы французского Стрельниковой М.Н. оказалось весьма удобным для претворения его плана в жизнь.
В Зазимье у Вересовых была дача. Много лет назад, когда Макс учился классе в первом или втором, родители купили там участок и маленький дом. Отец насажал деревьев, мама возилась на клумбах, Максим зависал на чердаке, представляя себя пиратом на капитанском мостике – с чердака открывался прекрасный вид на Десну.
Сейчас, правда, вид оказался застроенным дачами, выросшими по соседству. Впрочем, и свой домик Вересов давно перестроил в двухэтажный коттедж. Только сад остался неизменным. И клумбы меняли лишь цветы, но не предназначение.
В этот самый дом и собрался отвезти Мару Максим, предварительно затарившись в супермаркете. Пакеты с едой мирно лежали в багажнике…
Они снова стояли, потом снова пробирались все дальше по улицам сквозь город. Пока, наконец, не выехали в район Почтовой площади, где Вересов свернул сначала направо, а затем налево и двинулся вдоль реки в сторону Гаванского моста.
В этот момент Мара снова закопошилась и, буравя недобрым взглядом его затылок, прошипела:
– Это что? Новый маршрут в Бровары?
– Не совсем. Это… допустим, старый маршрут в Зазимье, – получила она ответ.
– И зачем мне в Зазимье?
– Ну вот смотрите, – Максим улыбнулся и ударился в пространные неторопливые рассуждения. – Я предлагал вам кофе и чай. Вы категорически отказывались. Сегодня, оказывается, мы должны вам не только ужин, но и обед. А завтра выходной. И у вас тоже, Марина Николаевна. Я узнавал.
Вересов внимательно смотрел вправо, где между ним и Фольксвагеном впереди нахально пытался вклиниться Жигуленок.
– И по-вашему, все это дает вам право меня… похитить? Это же похищение, самое настоящее, Максим Олегович!
– Да? – удивился Максим. – Пожалуй, да… но я подумал… почему бы вам не провести этот выходной за городом? И потому решил отвезти вас к себе на дачу.
Мара похлопала ресницами. Представила себе деда, который на этот раз спрашивал у Максима, сколько выпил он. И ринулась в бой:
– Да? Ну здорово! А меня спросить, вы не удосужились? А может, меня дома муж ждет? Может, он не согласен, чтобы я проводила выходные с посторонним мужчиной на его даче!
– И снова вы правы – не удосужился, – Макс по-прежнему внимательно смотрел на дорогу. Помолчал и продолжил абсолютно серьезно: – Но у меня есть одно смягчающее обстоятельство. Вы мне нравитесь, Марина. Очень нравитесь.
Мара оторопело воззрилась на его затылок. Потом перевела взгляд на зеркало заднего вида, в котором надеялась разглядеть его лицо, но глаз его там видно не было. И сдавленно спросила:
– Вы сумасшедший, да?
– Ну если вам приятнее думать, что вы едете в гости к сумасшедшему, пусть будет сумасшедший, – улыбнулся в ответ Макс.
Мара ничего не ответила ему. Только сглотнула и, стараясь успокоиться, сделала протяжный вдох, будто собиралась нырнуть. Проблема была не в том, что он сумасшедший. Проблема была в том, что он ей тоже нравился. Очень нравился.
Она достала телефон, набрала номер деда и, сочиняя на ходу историю про подружку, у которой решила переночевать, чтобы с утра отправиться по магазинам, кое-как отмазалась. А после этого посмотрела в окно и ровно сказала:
– Если через несколько дней мой истерзанный труп найдут в какой-нибудь канаве, знайте, вас видели родители моих дошкольников. И вас легко просчитать – у вас мотив есть. Три двойки вашего сына.
– Кирилл сказал, что одну уже исправил, – забавлялся Вересов. Ее лепет по телефону не оставил сомнений, что мужа никакого нет. Впрочем, и его возможное наличие не особо смущало Максима. – И не переживайте. Обещаю вам, что в воскресенье после обеда вы будете дома. В Броварах.
– В воскресенье? – охнула Мара. – Тогда, и правда, лучше убейте меня. Это будет актом милосердия по сравнению с тем, что со мной сделает дедушка!
– У вас есть два варианта. Либо дедушку вы берете на себя, либо с ним придется поговорить мне. Мы приехали, – неожиданно объявил Максим и остановил машину у больших ворот.
В доме Вересов провел Марину на кухню.
– Вы проходите, осматривайтесь. Я только машину загоню и продукты принесу. Надеюсь, вы не станете морить себя голодом и поужинаете со мной.
– Куда я денусь? – вздохнула Мара. – Голодовку я точно не объявляла.
Спустя час они сидели за столом. Макс с довольной улыбкой смотрел, как Мара уплетает спагетти под соусом из тунца, оливок и каперсов. Сначала поспешно, потом все размеренней. Перед ней стоял большой бокал вина, но пила она мало. Когда тарелка ее осталась пустой, Максим спросил:
– Еще хотите? – и кивнул на кастрюлю с макаронами.
– Нет, спасибо, – тихо сказала она. И теперь уже вполне спокойным взглядом неторопливо обвела комнату. Потому что ранее было совсем не до того.
Странным здесь казалось все. Например, то, что этот дом в ее представлении со словом «дача» совсем не вязался. Она прекрасно представляла себе дачу – Леська родилась летом, шашлыки и песни до утра на дачном участке были обязательной программой. Одноэтажный домик с одной комнатенкой, куда свозились все ненужные вещи из нескольких квартир их родственников, и кухня со старой печкой, которую Леськины родители мечтали переделать в камин. И это была дача! А особняк Вересова… Да у нее квартира в четыре раза меньше… И не упакована по последнему слову техники и дизайна. А дизайнеры здесь явно постарались.
Мара вспомнила собственную гостиную, где дед обыкновенно до глубокой ночи смотрел телевизор. Ковер со стены она его так и не уговорила снять. Потому что «тогда же стены будут голые!»
Отчего-то она так рассердилась из-за этого воспоминания, что посмотрела прямо в глаза своему похитителю и воинственно спросила:
– Что дальше?
– Дальше? – удивленно переспросил Макс, высоко вскинув брови, посмотрел на часы и тоном, каким обычно заявлял отвод судье, сообщил: – Думаю, пора спать!
– Спать? – вспыхнула она, заливаясь краской. – Уверены? А колыбельную на ночь не хотите?
– Лично я собираюсь спать. Вы, впрочем, можете найти себе иное занятие. Чувствуйте себя, как дома.
Максим поднялся, собрал со стола грязную посуду, кастрюлю с макаронами и остатками соуса отправил в холодильник.
– Спокойной ночи, Мара! – сказал с порога и вышел в коридор.
Она собралась, было, кинуться за ним, чтобы, по меньшей мере, спросить, в какую комнату ей-то идти. Но вдруг замерла. Сообразив одно-единственное. Мара… Он назвал ее этим именем так просто, будто бы знал, что только так она саму себя и зовет. А об этом никому известно не было, даже деду.
Неожиданно для самой себя, она поняла, что улыбается. Встала со стула и отправилась искать, где можно устроиться на ночь. Комнат-то в доме было много.
* * *
Прижавшись щекой к плечу Блеза, счастливая Дейна шла с ним по узкой улочке, ведущей в гору. Они возвращались с пляжа, где провели вместе несколько часов. Купались, лежали на песке и целовались. Целовались так, словно не могли нацеловаться. Но они и вправду не могли. Дейна таяла в крепких объятиях своего Блеза и мечтала лишь о том, чтобы так держал он ее всю ее жизнь. И целовал так, чтобы кружилась голова и болели губы, как теперь.
– Ах, Блез, – мечтательно протянула Дейна, – как же я хочу, чтобы этот гадкий Браер утонул где-нибудь посреди Атлантики. И тогда тебе не пришлось бы никуда уезжать. Что может быть ужаснее разлуки с тобой!
Капитан Ратон задумчиво посмотрел в небо и проговорил зловещим голосом, какого она никогда не слышала от него:
– Нет, этот пройдоха так просто не погибнет. У меня с мерзавцем старые счеты, Дейна. И если он умрет, то умрет от моей руки.
Она обиженно надула губки и вздохнула.
– Но ты же пока не уезжаешь? Его же пока не нашли?
– Не знаю… Я жду вестей, сегодня прибывает «Белая черепаха», а на ней должен быть посланник… Может быть, что-нибудь теперь известно.
Дейна кивнула. И лишь теснее прижалась к своему капитану. Таверна уже была видна, и пришла пора расставаться.
– Ты не ходи дальше, – шепнула девушка Блезу, – мама увидит, скандал на всю улицу устроит. Ни к чему это.
– О, как бы я хотел, любовь моя, – стоном вырвалось у него, – чтобы нам больше не приходилось скрываться… И расставаться… Но ты права, теперь нам ни к чему скандал. Все устроится, даю тебе слово!
Он снова прижал ее к себе и крепко поцеловал. А после разомкнул их объятие и пошел прочь, скоро скрывшись в толпе.
Проводив Блеза долгим печальным взглядом, Дейна сделала несколько шагов к таверне, подняла глаза и увидела мать. Та стояла на пороге, уперев руки в пышные бока, и выражение ее лица не предвещало ничего хорошего. Но разве может быть что-то хуже того, что ей приходится постоянно расставаться с Блезом?
Мамаша Жасинта глядело сурово из-под темных густых бровей. Она покраснела, как рак. И, казалось, даже из ноздрей ее идет дым.
– Непутевая! – провозгласила Жасинта. – Сказано же, как паршивую девку ни воспитывай, она паршивой девкой останется! Не я ли давала тебе все, что могла? Не я ли лучшее для тебя берегла? Не я ли ценила тебя выше даже самой себя? Да благородные не все на наших островах могут похвастаться таким приданым и такими манерами, как я дала тебе! Сохранить тебя в чистоте я хотела, коли самой не довелось. Чтобы не знала ты тех же унижений и страданий! А что ты взамен? Честь свою измазать вздумала с этим проходимцем? Отвечай, Дейна, ты уже легла с ним или нет?
Глаза дочери округлялись тем сильнее, чем дольше говорила мать. А услыхав ее вопрос, Дейна вспыхнула до корней своих огненных волос, и возмущенно прошипела:
– А это не ваше дело, матушка!
– Ах, не мое дело? Ах, не мое?! – возмущенно заверещала Жасинта. – А что же тогда мое? А как я вручу тебя твоему будущему мужу, который потребует от тебя чистоты и непорочности! Да какой матерью меня назовут люди, коли узнают, что ты опозорила имя своего супруга?
– А вы меня замуж не отдавайте – вот и не будет у людей повода говорить о вас плохое, – рассмеялась Дейна, – коль уж вы так о своей репутации печетесь.
– Да не о своей, а о твоей, дурная! – заорала мать. – И как не отдавать, когда тебя-то поскорее и надо замуж! Иначе будешь таскаться со своим висельником, пока не понесешь от него. А он твоих детей не признает! Да и сомнительное благо – его имя твоим ублюдкам!
– Вы не знаете его совсем! – зло вскрикнула Дейна, глядя матери прямо в глаза. – Не знаете, а болтаете, – и снова покрывшись румянцем, мечтательно проговорила: – Он будет очень хорошим отцом.
Вид ее был настолько трогательным и влюбленным, что даже мамаша Жасинта печально села на скамью и молча наслала проклятия на голову красивого рыжего ирландца из ее бурной юности. Тот тоже мечтал о том, какой она стала бы матерью его детям.
– Бесстыжая дура! – горько сказала несчастная женщина и тут же добавила: – Да у него таких подстилок, вроде тебя, в каждом порту. Он по всем морям плавает, все острова знает. Таскается со всеми шлюхами. А ты влюбилась, глупая. Да тебе от него бежать надо, как от чумы. Он же даже здесь, в Рэдбее, не одну тебя обхаживает! Ты и не видишь ничего за своей любовью!
Не сразу смысл повисших в воздухе слов стал ясен Дейне. Она долго смотрела на мать, и брови ее все сильнее хмурились.
– О чем вы? – тихо спросила она.
Мамаша Жасинта грустно пожала плечами и покачала головой.
– Все говорят! За Синей бухтой дом стоит, принадлежал он когда-то донье Селесте. Она из благородных была. Ни с кем из города не водилась. Я ее молодой еще помню. Мы девчонками бегали смотреть, в каких платьях она на прогулку выезжает. Все нам из какого-то другого, особенного мира казалась. Мы даже прически, как у нее, делать себе пытались. А потом пропала. Говорили, замуж ее отдали за богатого плантатора. Много лет ее не было. А потом вернулась с маленькой девочкой на руках, назвалась вдовой. Девочка эта, сама понимаешь, взрослая теперь девица. И тоже сразу видать – знатная, от людей нос воротит и все прячется в своем доме. Туда твой Ратон и ходит. И вот, что я скажу тебе, глупая, если на ком и женится, так на ней – там и деньги, и связи. Не то, что ты – дочь шлюхи, которая только лишь немного преуспела.
И снова долго молчала Дейна. Мать многое знала. В таверне кого только не встретишь, а люди все видят, обо всем рассказывают. А уж кто как не мамаша Жасинта лучше умела слушать.
– Этого не может быть! – упрямо заявила Дейна. – Вы это все специально говорите. А Блез не такой.
– Все они не такие, пока у девки брюхо не нарисуется, – вздохнула мать. Потом мысленно попросила прощения у святого Иакинфа за свою ложь и продолжила: – Вот и отец твой! Казался мне самым лучшим из всех людей на земле. Я ведь свадьбы ждала, молилась на него. А он… едва узнал, что я понесла, так и сбежал от меня. Почему я, по-твоему, в продажные пошла? Кто бы меня замуж взял после такого? Да и я честного человека ни за что не стала бы позорить. А зарабатывать, чтобы тебя прокормить, как-то ведь надо было. И ни разу за всю жизнь он не поинтересовался, как мы живем. Ни разу не помог. Хотя судно его, где он теперь капитаном, по-прежнему заходит на Исла-Дезесператос дважды в год.
– Говорите, что хотите, – отмахнулась Дейна. – Не верю я вам. То, что нас отец бросил, совсем не означает, что Блез поступит так же.
– Что ж, – вытирая слезы, проговорила Жасинта. – У всех ожоги свои. Я тебя уберечь хочу. А ты меня врагом делаешь.
