Текст книги "Флейта Нимма (СИ)"

Автор книги: Марина Кимман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

Глава 10.Тотен-Лихт

– Ну вот, мне ничего не остается, кроме как свалить отсюда. Жизнь кончена, – весело сказал Чапель.

– Ты же бессмертный, – пробурчал художник.

Аллегри еще не успел толком проснуться. Комнату он, между прочим, с вечера закрыл на замок и подпер стулом. И наложил сигнальное заклинание, одно из тех немногих, что умел. Флейта и ценные вещи лежали под матрасом.

Окон в этой комнате, по счастью, не было, а то пришлось бы возиться еще и с ними.

Сигнальное заклинание висело на месте, непотревоженное, а сам Чапель – уже в платке, закрывающем волосы-перья – раскачивался на стуле, усевшись на него задом наперед.

– Хорошо спалось? – любезно осведомился он.

Художник выскочил из постели. К счастью, флейта, равно как и страницы из атласа, были на месте. Чапель с усмешкой наблюдал за тем, как Аллегри роется в своей постели.

– Откопал что-нибудь? – спросил он. – Я, вообще-то, пришел за расплатой.

Это прозвучало так, как будто Чапель собирался вытащить ножик и прирезать его, пока никто ничего не заподозрил.

Видимо, это отразилось на лице художника. Чапель заржал так, что чуть не свалился со стула.

– Да не собираюсь я никого убивать! Лучше расскажи, где твоя последняя картина.

Аллегри нахмурился, вспоминая. Да, кажется, он действительно хотел завещать ее этому проходимцу, и уже жалел об этом.

– Уговор есть уговор, – напомнил Чапель.

Художник рассказал ему.

– И не трудись писать расписку, – сказал он, – как ты намеревался вначале. Я лучше ее украду. Так веселее, – и, словно в подтверждение своих слов, Чапель расплылся в улыбке.

Он ушел. Аллегри несколько минут пытался понять, было ли это наяву или просто приснилось.

Никогда еще вор не приходил к нему, чтобы предупредить об ограблении.

Было время обеда. Художник сидел в трактире на северной окраине Чатала. Ему в очередной раз подали баташ, какую-то местечковую разновидность. Он успел привыкнуть к этому блюду и даже в некоторой степени полюбить его, но сейчас есть совершенно не хотелось.

Очень некстати: судя по карте, ближайшее поселение встретится нескоро.

Снаружи призывно закричали мулы – им не терпелось отправиться в путь. Художник со вздохом начал собираться.

– Именем Ууста Второго!

В трактире сделалось людно. Мелкие воришки, которые, кажется, водились везде, где слышался звон денег, попытались просочиться сквозь щели, но не преуспели и принялись дрожать по углам.

Однако стражей они не интересовали.

– Разыскивается! – завопил один из стражников, – Мужчина! На вид! Двадцать-пять! Тридцать! Рост! Выше среднего! Приметы! Красный платок! Длинный нос!..

Голос у него был козлиный, по-другому не скажешь. Даже Кость и Ночка снаружи отозвались.

Аллегри в это время пробирался к выходу. По мере того как капитан стражи называл все новые и новые приметы, художник уверился – ищут не кого-нибудь, а его знакомца, этого пройдоху Чапеля. Что он успел натворить? Хотя нет, не этот вопрос его интересовал. Главное – когда? С того момента, как они распрощались, едва ли полдня прошло.

– Любезный, – обратился он к ближайшему блюстителю порядка, чей грустный вид навевал мысли о бренности всего сущего. – Что случилось-то?

Стражник вздрогнул и затравленно оглянулся. Увидев художника, он чуть расслабился.

– Вы, господин, явно не отсюда, – тихо сказал он. – За "любезного" тут и убить могут.

– Почему?

Стражник снова оглянулся, проверяя, не подслушивает ли кто, затем наклонился к художнику:

– У нас "любезными" называют этих…ну как их… – он явно смутился – м-м-м…

– Ну! – поторопил Аллегри. Он терпеть не мог, когда кто-то мямлил.

– … м-м-мужеложцев, – стражник сказал так тихо, что художнику пришлось наклониться, чтобы расслышать хоть что-нибудь.

Ничего себе, подумал он. За время чатальского путешествия Аллегри неоднократно пользовался этим словечком, даже не задумываясь, почему оно вызывает такую реакцию. Он приписывал это недружелюбности местного населения.

Стражник, вконец засмущавшись – его явно только недавно приняли на службу, – попытался отползти от художника. Бесполезно. Трактир был набит битком, и сбежать могла бы только муха. И то – не каждая.

– Хорошо, не-любезный, – сказал Аллегри, – что натворил тот бедолага?

– Который?

Аллегри кивнул в сторону человека с грамотой Ууста Второго, все еще выкрикивающего приметы подозреваемого.

Страж, кажется, был только рад уйти от скользкой темы.

– Вы не поверите, – начал он, – этого чудака застали за разрисовыванием стен королевской спальни. Картинки весьма непристойного характера, да еще и двигаются… – стражник ухмыльнулся. – Представляю, какое лицо было у короля, когда он проснулся и обнаружил вокруг сцены из "Тысячи разнообразных приключений повесы Филлиса". Так мало того, когда Ууст позвал стражу, этот шутник обиделся и сказал, что никто не ценит его помощи в семейных делах.

Насколько успел понять Аллегри, такой финт ушами был вполне в духе Чапеля.

– И что теперь? – спросил он.

– Что-что, ищем, что. Ууст приказал обыскать все закоулки. Думаю, что не только затем, чтобы наказать преступника, но и чтобы тот убрал свои рисунки – ни король, ни придворные маги с этим не справились. Хотя, говорят, королеве они понравились, – стражник хихикнул, почти по-девичьи. – Если честно, – он понизил голос, – ходят слухи, что тот, кого мы ищем – не совсем человек. Дескать, у него что-то странное, с волосами.

Между тем, в таверне стало тихо. Шептались только Аллегри и молодой человек.

Они обратили на себя внимание. Один стражник, чья военная выправка странно контрастировала с жиденькими, совершенно нереспектабельными усами, направился в их сторону.

– Бесмир, кончай болтать! – заорал он, брызгая фонтанчиками слюны и отвесив собеседнику Аллегри подзатыльник. – Когда ты уже научишься держать язык за зубами?

Тот попытался замаскироваться под окружающую обстановку, но в толпе это было сложно. Усатый мужчина потащил Бесмира на улицу. Дальнейшую ругань расслышать не представлялось возможным.

– И как его допустили к службе? – удивлялись его товарищи, пробираясь к выходу. Художник затесался позади них. Судя по тону, вопрос для них давно превратился в риторический.

Оказавшись на улице и впрягая Кость и Ночку в повозку, Аллегри ощутил легкий укол тревоги. Чапель был неизвестной величиной, и, хуже того – величиной неуправляемой, темной лошадкой, которая могла все испортить. Художник так и не понял, знает ли он о цели его путешествия, и если да – что собирается с этим делать? Могла ли хозяйка Хранилища ему рассказать, или она, как и обещала, сохранила тайну художника? Или он знал все изначально, но притворялся?

Аллегри усилием воли стряхнул с себя беспокойство. Были вещи, на которые он не мог повлиять: оставалось лишь сосредоточиться на всем остальном. По крайней мере, теперь он знал, куда двигаться. Где-то в осеморских горах его ждал Храм музыки, а в нем – табличка с письменами давно ушедшего народа.

А вот что путь через Степь закрыт, художник узнал, когда остановился на ночлег в Чору-Нери, маленьком городе на тройной границе – Чатала, Айзернен-Золена и Степи. Наступил месяц Саван, и тот, кто хотел пройти через нее в сторону Поющей пустыни, был все равно что мертв.

Аллегри, конечно, одно время подумывал о самоубийстве, но только не сейчас, о нет. Хотя кто знает, думал он, может, погоня за флейтой есть ни что иное, как еще один способ покончить с собой, только растянутый во времени.

Он оставил эти мысли. Философия все равно почти ничего не меняла, а настроение портила изрядно.

Чору-Нери здорово напоминил ему столицу, уступая только в масштабах. Единственное, люди казались более приветливыми, но это вполне могло быть следствием замены слова "любезный" на фразу "эй, ты!".

– Эй, ты! – позвал Аллегри и поморщился. Обращение подходило ему так же, как повозке – квадратные колеса.

– Чего угодно благородному господину? – подбежал трактирщик.

– Кувшин тапамора, будьте люб… добры.

Изначально Аллегри намеревался поесть, но новость о Саване лишила его аппетита. Перспектива застрять здесь на целый месяц отнюдь не прельщала. Оставалось только пить. Если, конечно, не найдет себе другого занятия. Например, подрабатывать рисованием.

Аллегри нахмурился. Это было бы равносильно поражению. Флейта ведь найдена и скоро обретет силу, не так ли?

В этом трактире, как, впрочем, и во всех чатальских, не было окон. Если подумать, очень удобно для тех, кто не хочет видеть, как проходит время: утреннее солнце сменяется вечерним, а затем и вовсе скрывается, уступая место луне. Аллегри успел стать свидетелем семейной ссоры, когда женщина, потрясая каким-то свертком, тащила мужа домой.

– Третий день, да что ж такое! – верещала она.

От нечего делать он пролил часть тапамора на стол и стал водить по нему пальцем.

К нему за стол уселся неопрятный дедок. Некоторое время он внимательно разглядывал художника. Хотя, "разглядывал" – слишком мягкое определение, скорее уж пялился.

Выпучив глаза.

– Денег нет, – не вытерпел Аллегри.

Дедок хмыкнул. Весь он был какой-то замшелый: давно не мытые седые волосы, жидкая бороденка, темно-зеленый, в заплатах и дырках, плащ, приобретенный, вероятно, еще в годы его молодости. От него, казалось, веяло сыростью.

– Зато есть тапамор, – сказал дедок, не отводя от художника взгляда.

Аллегри ничего не ответил и налил себе еще кружку. От напитка пахло табаком с легким оттенком перца. Кажется, ничего крепче и гадостней он не пил со времен своей юности, и, тем не менее, было в тапаморе нечто, что не позволяло от него так просто отказаться.

Дедок пожевал губами и спросил:

– Надолго к нам?

Тон у него был вполне дружелюбный, к величайшему сожалению Аллегри. Ему совсем не хотелось разговаривать.

– Надолго, – буркнул художник, так, чтобы стало понятно, что он не рад собеседнику.

Тот не внял.

– Саван? – понимающе хмыкнул дедок. – Что собираешься делать?

Аллегри не посвящал в свои планы и куда более близких людей. Раздражение росло: чтобы дед, наконец, отстал, он спросил у трактирщика кружку. Плюхнув ее на стол, художник налил тапамора.

– Пей! И молчи, ради всех богов.

– А если они – заразы, чего я ради них молчать-то буду? Боги, то есть, – деланно возмутился дедок, впрочем, принимая кружку. Аллегри так на него взглянул, что тот поперхнулся.

– Ладно, твоя взяла, – сказал он. – Но, перед тем как я уйду, – дедок предусмотрительно подлил себе тапамора, – позволь спросить тебя кое о чем.

Не дожидаясь ответа, он продолжил:

– Я думаю, ты собирался идти к Поющей Пустыне. Не спрашиваю, зачем – сумасшедших везде хватает – но как ты собираешься туда добираться?

Художник подавил внезапно возникшее желание запустить в старика кружкой. Он столько раз обдумывал этот вопрос сам, что тот успел надоесть ему, даже и не будучи заданным вслух.

– Не знаю, – процедил он сквозь зубы. В тоне явственно слышалось "уйди, а не то…", где вместо многоточия предполагались кары, пытки и страдания, но дедок не внял. Снова. Он, казалось, вел к чему-то, о чем только ему одному и было известно.

– Зачем сидеть целый месяц в Чору-Нери? Если нельзя пройти через Степь, можно попробовать другой путь.

Аллегри, который начал более-менее прислушиваться к речам старика – не то чтобы у него был выход, а вдруг и правда скажет что-нибудь полезное? – совершенно упал духом.

– Какой, например? Через Айзернен-Золен, что ли? – угрюмо спросил он.

Дедок кивнул.

Аллегри не стал больше сдерживаться и покрутил пальцем у виска, мол, маразм у вас, батенька.

Айзернен-Золен был бы прекрасным во всех отношениях государством, не пытайся он отобрать территории у других. Когда художник жил на Эонике, айзернен-золенцы воевали с Архипелагом Чайка, когда переехал в Кемер – поссорились с Фару, хотя не сказать, что эти страны приходились друг другу хотя бы соседями.

Поэтому художник даже не думал о том, чтобы обойти Степь через Айзернен-Золен.

Тем не менее, дедок кивнул, явно обрадованный догадливостью Аллегри.

– Слухи и из собаки медведя сделают, – сказал он. – Я, может, каждый месяц там бываю. И ничего, живенький.

До Аллегри начало доходить, с какой именно целью был затеян этот разговор.

– Где гарантия, что меня не прибьют на первом же пустыре случайно оказавшиеся там бандиты? – спросил он.

Дед улыбнулся. В этой улыбке дырок было на порядок больше, чем зубов.

– А спросите у любого здесь. Ксашик уже двадцать лет возит тапамор из Айзернен-Золена в Чатал, и всегда и люди и бутылки были в полной сохранности. И лошади. Ксашик – это я, если что, – он поднял кружку, словно приветствуя самого себя, а затем в честь себя же и выпил.

Художник снова окинул старика внимательным взглядом. Меньше всего он походил на успешного торговца, скорее уж на бездомного. Хотя…тогда откуда у него это украшение?

Аллегри только сейчас заметил его. Когда Ксашик наклонился, из-за пазухи выскочила подвеска: квадратный кусочек дерева с росписями, заключенный в серебряную оправу.

– Контрабанда? – спросил Аллегри. Несколько голов повернулись в их сторону, а трактирщик, который лениво ковырялся в очаге, выронил кочергу.

– Тише ты! – прошипел дедок и оглянулся. – Не обязательно произносить то, о чем и так все знают.

В таверне некоторое время постояла укоризненная тишина, после чего посетители вернулись к своим кружкам и тарелкам.

– Ну так что? – спросил Ксашик, убедившись, что они больше никого не интересуют. – Я как раз в очередную поездку отправляюсь, через пару дней. Мне нужен попутчик, – он уставился на Аллегри поверх кружки.

Аллегри вспомнил карту. У него и правда не было выбора. Либо ждать целый месяц – почти вечность, когда ты на пути к цели – либо идти через Айзернен-Золен.

Кроме того, в карте была одна деталь, которая его беспокоила. Если он правильно понял, в районе Айзернен-Золена существовал всего лишь один путь к Поющей пустыне, через долину Железных Столбов, возле тамошней Обсерватории. Границу страны на востоке облегала горная цепь, и, судя по всему, другой дороги через нее просто не было.

– Цена вопроса? – спросил он.

Ксашик почесал жидкую бороденку и сказал. У Аллегри глаза на лоб полезли: после такой суммы грабить его не было никакого смысла. Странным образом эта мысль его успокоила.

Видимо, дедок понял смысл метаморфоз мимики художника и сбавил часть цены.

– Но! Я еду только до Ротен-Эрца. Дальше мне делать нечего, если ты, конечно, не согласен отдать все до последней нитки, – неожиданно жестко сказал Ксашик. При этом он выглядел так, как будто эта самая нитка ни разу ему не нужна – так, фигура речи, не более.

Все сомнения Аллегри в том, был ли Ксашик бандитом, испарились как снег на раскаленном очаге. Слишком уж много условий.

Туманы Айзернен-Золена ничем не отличались от чатальских. Казалось, можно взять кусок серого марева и сплести себе шаль. Мокрую и холодную.

Кость и Ночку пришлось продать, ибо, как заявил дедок, в Айзернен-Золене мулов любят, но, в основном, в гастрономическом смысле. Запрячь их в повозку значило выдать себя с головой.

Одежду айзернен-золенцы носили своеобразную – платье до колен, под которое надевались штаны. И все бы ничего, но ткань кололась так, словно она состояла из множества мелких иголочек. Аллегри предположил, что ее применяют, чтобы выявить лазутчиков – ни один чужак, даже самый выдрессированный, не смог бы в ней долго находиться без того, чтобы, в конце концов, не почесаться.

Тайна пыточной одежды выяснилась относительно скоро, утром второго дня, когда Ксашик наконец остановил телегу.

– Что ты все время вертишься? – спросил он, с завидным аппетитом наворачивая сушеный хлеб. Еда такого отношения явно не заслуживала – по вкусу она напоминала подошву, да и по виду недалеко от нее ушла.

Вертеться, подумал художник, он мог в далекие юные годы, но никак не в своем солидном возрасте. Вернее было сказать, что Аллегри перемещался по всей площади телеги в надежде, что где-то будет чесаться меньше, чем в исходной точке – занятие столь же бессмысленное, сколь и бесполезное.

Ксашик с минуту внимательно наблюдал за ним, затем, хмыкнув, спросил:

– Скажи, а ты, часом, не забыл нижнее платье надеть?

– Если ты про эту женскую тряпку, то я ее выбросил.

– Ясно, – он пожевал губами, то ли хотел скрыть улыбку, то ли что-то сказать. – Зеленый ишшо! – выдал наконец, Ксашик. – Если я дал эту, как ты выразился, "тряпку", то не просто так. Мучайся теперь.

Взгляд Аллегри был далек от признательности. Он очень давно не чувствовал себя молодым и глупым, и ощущение ему не понравилось.

– Не кипятись, – сказал дедок. – Когда приедем во Флах, раздобудем что-нибудь. Там же надо будет купить что-нибудь теплое, все-таки по горам поедем.

На замечание Аллегри, что у него уже есть зимняя одежда, тот только презрительно фыркнул.

– Посмотрю я на тебя, когда мы доберемся до Вершнайте или Хох-Блайе, – он зашелся длинным бормотанием, в котором слышалось что-то вроде "ох уж эти городские" вперемешку с "свалилось счастье на голову".

Флах оказался маленьким городком, зажатым между речкой и холмами. Судя по отметинам на домах, здесь часто бывали наводнения.

Они въехали в него в час предрассветной суеты – солнце еще не встало, а люди уже занимались по хозяйству. Кто-то выводил овец и странных животных, похожих на мелких рогатых лошадей, на улицу, кто-то спешил на рынок.

На вкус Аллегри, это поселение скорей напоминало деревню, однако на входе гордо красовалась табличка "Добро пожаловать во Флах, город наших надежд!", а по бокам подъездной дороги стояли расписные дощечки. Из их содержания художник вывел две вещи: то, что местным малярам надо оторвать руки, и то, что горожане, должно быть, упитанны, румяны, и довольны жизнью.

Наглая ложь, если так: Аллегри наблюдал совершенно обычных людей, каких можно встретить где угодно.

Ксашика здесь знали, поэтому на Аллегри не обращали внимания. Ему пришло в голову, что войны, в которые постоянно ввязывался Айзернен-Золен, не имели никакого отношения к населению этой страны. Люди, судя по всему, продолжали торговать и ездить к родственникам по ту сторону границы, невзирая на политику государства.

Хотя, вполне возможно, отсутствием внимания со стороны местных жителей он был обязан пыточной одежде Ксашика.

Дедок остановил телегу и бросил поводья на колени художнику.

– Пристрой ее. Я побежал по делам.

И, прежде Аллегри успел опомниться, исчез из поля зрения.

С одной стороны, это здорово смахивало на бегство; с другой, Аллегри был уверен, что Ксашик никогда не бросит повозку со своим драгоценным тапамором.

А с третьей, Ксашик поступил по-свински. Аллегри никогда до этого не слышал про Флах, и где в нем что, знать не мог по определению.

С четвертой… Ладно, положим, художник был не так молод, чтобы обижаться на всех подряд. Посему он взял в руки поводья и направил лошадь туда, куда стремились все люди в этот час, а именно – на рынок.

Внезапно – ни с того ни с сего – им завладело подозрение, что Ксашик мог узнать про флейту. Аллегри прилагал все усилия, чтобы ее существование оставалось в тайне, но никто не мог дать гарантий, что дедок не залез к нему в рукав, пока он спал.

Он попытался осадить себя: в конце концов, зачем флейта Ксашику? Разве кто-то другой мог заинтересоваться инструментом, который даже не играл? Однако подозрение, коль скоро оно зародилось, унять было трудно. С трудом приглушив его, – червячок сомнения остался где-то на заднем плане сознания, – Аллегри въехал на рынок.

Народу было столько, что казалось, легче проехать по головам, чем по дороге.

– Куда прешь, идиота кусок!

Аллегри натянул поводья, лошадь остановилась. По счастью, ни одна бочка с тапамором не пострадала. Художник не раз наблюдал, как Ксашик при первой же возможности затягивал веревки, удерживающие товар на повозке, проверял его на предмет трещин, сколов… Что-то подсказывало Аллегри, что дедок будет очень зол, пролей он хоть каплю драгоценного напитка.

Тем более странно, что он так исчез.

Аллегри привстал, чтобы понять, кто ругался, и обнаружил селянку. По-другому ее назвать язык не поворачивался: румяная, круглолицая и суетливая, она взирала на подол платья, изорванный копытами лошади, с такой скорбью на лице, как будто это был ее лучший и – единственный – наряд.

– Ну всё-ё-о! – завопила она, и с прытью, удивительной для женщины ее комплекции, полезла на повозку. Лошадь, судя по всему, поняла, что дело пахнет жареным, и понесла.

Аллегри меланхолично подумал, что мог бы не бояться задавить кого-нибудь: вопли о "шальной скотине" и "дураке на телеге" достигли конца рыночной площади куда быстрее его самого. Дорога очистилась за пару секунд и Аллегри оказался на улице, которая, судя по всему, предназначалась исключительно для лавок. Лошадь несколько успокоилась.

С одной стороны продавали выпечку и сапоги, с другой стороны вывеска сообщала всем желающим, что "подковы Яна Руца – лучшие подковы в Айзернен-Золене!".

Кузнец, видимо, разрывался между своими талантами: дом делился на две части – мастерскую и гостиницу, а перед входом лежала груда металла, в которой Аллегри не без удивления признал… телегу. Упряжи в ней предусмотрено не было.

Художник с трудом мог представить себе безумца, которому понадобилась бы такая нелепость.

Тем не менее, это была гостиница, и Аллегри подумал, что хватит с него на сегодня приключений.

– Ну нет, подожди! – процедил кто-то очень злой за спиной художника.

Обернувшись, художник заметил селянку – ту самую, с платьем. Точнее, с его остатками. Женщина выбралась из-под телеги – она умудрилась зацепиться за ее дно, и, поправляя прическу (дело бесполезное, так как после поездки они стояли у нее дыбом), начала наступление.

– Я требую сатисфакции!

Аллегри, который уже решил отступить, остановился. Селянка? Где же она таких умных слов нахваталась?

– Ты мне всю жизнь испортил! – завопила она в лучших традициях худших театральных постановок и взобралась на телегу.

Аллегри не совсем понял. Он видел эту женщину только раз, сегодня, под копытами лошади. Когда бы он успел испортить ей жизнь?

"Селянка" замахнулась, чтобы дать ему пощечину, но из-за разницы в росте у нее вышел только шлепок по плечу.

Что, впрочем, тоже трудно назвать приятным ощущением.

Женщина угрожающе пропыхтела. Она толкнула его раз, два, пытаясь свалить его на землю и запинать до смерти.

– О-ой! – раздалось позади, и затем селянка оторвалась от земли. Аллегри оглянулся – на крыльце гостиницы-кузницы стоял хозяин. Был он высок и худ, однако то, с какой легкостью он держал женщину за шиворот, внушало уважение.

Она еще немного повоевала, затем, поняв всю тщетность своих попыток, затихла.

– Ян, а Ян, ну отпусти!!! – потребовала она. Затем, после минутного раздумья добавила. – Пожалуйста.

– Ишь, как заговорила, – ухмыльнулся хозяин. – А ну быстро выложила все, что успела стащить! – сказал он строго и поставил ее рядом с собой, словно она была мебелью, а не живым человеком.

Женщина некоторое время помялась на месте, затем достала откуда-то из юбок несколько эоникийских монет. С видимым сожалением она положила их в требовательно протянутую ладонь хозяина кузницы.

– Виорика! Я тебя предупреждал, чтобы ты не трогала моих гостей. Ко мне, так ведь? – строго осведомился он у Аллегри.

– У меня еще лошадь с повозкой, – он махнул рукой в сторону телеги. – И человек. Вероятно.

Хозяин некоторое время выглядел озадаченным, затем, почесав затылок, все-таки пригласил его внутрь.

– Вы тут пока располагайтесь, а я пойду с телегой разберусь. И вот, заберите свои деньги. За постой потом заплатите.

У гостиницы вид был запущенный. Аллегри даже пожалел, что вошел сюда, или, если быть более точным, "его вошли". Она гораздо больше походила на пристройку к кузнице, чем собственно на гостиницу – тут и там валялись гвозди, мечи без рукоятей, подковы и посуда, а также нечто, что можно было бы назвать потугами на искусство. Впрочем, присмотревшись, художник решил, что хозяин не лишен вкуса, просто почему-то не доводил свои вещи до конца.

Аллегри разгреб себе место на лавке. Виорика присела напротив, на металлическую бочку с дыркой на боку, и рассматривала Аллегри с таким видом, как будто тот – опаснейший насильник-рецидивист, а она – оскорбленная невинность. Лет уже этак двадцать.

– Неужели это было последнее ваше платье? – спросил он.

Ответом ему был негодующий взгляд и скорбные мимические морщины.

– Вы, может быть, сломали жизнь безвестной сироте! – патетически воскликнула она. – Может быть, она, эта несчастная женщина, прошла многие километры пешком по заснеженным холмам, чудом избежав смерти от свирепых волков, бандитов и голода!

– Виорика, у тебя оба родителя, слава богам, живы, какая сирота, какие волки? – в прихожую протиснулся хозяин. Из-за своего роста ему пришлось сложиться чуть ли не вдвое, чтобы пройти внутрь. – Ваша лошадь и телега на заднем дворе, – сказал он. – Живы и накормлены.

Аллегри с трудом себе представлял зрелище накормленной телеги, но от комментариев воздержался.

Женщина теперь дулась. Это смотрелось бы почти правдоподобно, снизь она градус накала эмоций. Кажется, и хозяин ей не верил – не обращая никакого внимания, он повернулся к художнику и пригласил его осмотреть комнаты. Точнее, комнату. Каморку.

Почему это заведение называлось гостиницей, понять было трудно. Сюда, при желании, можно было втиснуть пятерых человек, но Аллегри сильно сомневался, что кто-то захочет здесь остановиться. Все, начиная от пыльных маленьких окон и заканчивая готовыми вот-вот развалиться кроватями, говорило об отсутствии в доме женской руки.

Его "каморка" выглядела немногим лучше, чем остальные комнаты. По стенам, выкрашенным светло-зеленой краской, шла узкая роспись в виде виноградных лоз, а единственное окошко прикрывали белые занавески. Поправка – когда-то белые занавески.

Между двумя кроватями был зазор размером в полшага. Достаточно, чтобы не застрять, но не более.

Художник присел на краешек кровати и невольно задумался, а что он здесь делает.

Кто-то открыл входную дверь, Ян, стоящий в коридоре, оглянулся.

– Красные небеса, Ксаш! – воскликнул он. – Вот уж не ожидал тебя здесь увидеть, – он исчез из поля зрения Аллегри.

Художник почувствовал, что упускает из виду часть головоломки. Виорика, которая так и болталась в коридоре, тоже выглядела озадаченной.

– Ты с ним? – спросила она беззвучно. Художник кивнул. Взгляд "селянки" посерьезнел, и на этот раз – Аллегри видел – это была не игра. Ее лицо сразу стало более осмысленным и даже приобрело некоторое подобие интеллекта.

Она пошевелила губами, как будто собиралась что-то сказать, затем, передернув плечами, вышла из гостиницы. Хозяин окликнул ее, но она не отозвалась.

– Вздорная баба, – бросил он, провожая Ксашика в ту же комнату. Аллегри пришлось поджать ноги, чтобы дедок смог пройти.

Тот оглядел каморку.

– Ты что-то поменял здесь? – спросил Ксашик.

– Разве? – удивился хозяин, почесывая затылок. – Хах, а точно. Занавески. Ты, как всегда, глаз-алмаз, Ксаш. Пойдем выпьем, я угощаю!

Дед, кряхтя, поднялся с кровати – за время разговора он успел на ней посидеть, полежать, даже попрыгать, не ногами, а так, сидя – и вышел в коридор.

– Аллегри, ты с нами? – спросил Ксашик.

– О, так вы вместе, – понял, наконец, хозяин, – то-то я смотрю, телега знакомая…

У художника было двойственное ощущение. С одной стороны, если его угощали, он не отказывался. С другой, идти почему-то не хотелось.

"Наверное, я просто устал", подумал он.

Ян и Ксашик ушли, в доме стало тихо. Художник задремал, и это было так хорошо и правильно, что стук снаружи страшно раздражал.

Стук?

Аллегри проснулся. За окном стемнело, но не настолько, чтобы на фоне окна не была видна чья-то тень.

Флейта и карты были на месте. Художник, по своему обыкновению, спрятал их в постели, а сам подобрался к окну. Судя по силуэту гостя, это была женщина. Аллегри немного расслабился.

Он резко раздернул занавески:

– Чего тебе?!

Фигура отскочила. Художник с удивлением узнал ту самую ненормальную, что напала на него сегодня. Как ее там… Виорика, что ли?

Она приложила палец к губам и жестом позвала его.

– Нет, – сказал он.

Виорика забарабанила в окно. Расслабиться при таком шуме при всем желании было невозможно, хотя художник и попытался.

Звук был слышен даже из-под подушки.

Злой, он вышел на задний двор.

– Что тебе надо? Если это деньги на новую одежду, так бы и сказала.

Надо сказать, она успела где-то переодеться – не иначе как ее рассказ о бедной сироте действительно был не более чем сказкой.

Женщина молча развернулась и направилась к выходу. Аллегри понял, что был чересчур резок; к тому же что-то ему подсказывало, что просто так она бы не стала стучаться. Это неведомым образом потревожило художника.

– Постой, – сказал он. – Пожалуйста, – выдавил Аллегри из себя с видимым усилием. Он крайне не любил извиняться, а в этом "пожалуйста" было немало от слова "прости".

Виорика, впрочем, удовлетворилась и этим.

– О Ксашике ходят дурные слухи, – сказала она.

Художник не удивился – с самого начала их совместного с Ксашиком путешествия он ждал, что кто-нибудь скажет эти слова. Странно, что это оказалась "вздорная баба".

– Продолжай, – сказал он.

– Он возит тапамор уже более тридцати лет, – начала Виорика, – и, надо сказать, ни разу не было такого, чтобы товар пропал…

– Это я уже слышал. От него самого, – заметил Аллегри.

– Чего нельзя сказать о людях.

"А вот это уже что-то новое", подумал он.

Этого следовало ожидать; впрочем, так или иначе надо было проехать через Айзернен-Золен. Художник не собирался целый месяц, а может и больше, сидеть на одном месте.

Виорика наклонилась к нему, словно боясь, что кто-то может их подслушать.

– Он ездит через горы Тотен-Лихт. К Ротен-Эрцу это самая короткая дорога… но и самая опасная.

– Дай угадаю, – сказал Аллегри, – никто не возвращается?

– Возвращается. Сам Ксашик. Но не те, кто ехал с ним. Говорят, в Тотен-Лихте светящиеся горы… и приближаться к ним не стоит – притянет.

– Как мотылька? – спросил Аллегри. История о сверкающих горах уж больно напоминала детские страшилки, и потому выглядела для него недостоверной. К тому же… Карта, которая была вырвана из атласа в Чатальском Хранилище знаний, не содержала никаких сведений о Тотен-Лихте. По правде говоря, там не было и половины тех городов, которые они проезжали, но художник списал это на древность самой книги. Вполне возможно, автор не посчитал нужным наносить их. Или, возможно, люди заселили эти земли значительно позже.

Виорика нахмурилась, увидев выражение его лица. Смотрелось забавно: она как будто превратилась в маленькую капризную девочку. По крайней мере, Аллегри сразу представил, как она выглядела в свои восемь.