Текст книги "Муж беспорочный (СИ)"
Автор книги: Марина Шалина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)
– Княже, не сочти за дерзость… сколько тебе лет?
– Весной будет двадцать восемь, – ничего не понимая, ответил Ростислав. И Даня вдруг коснулась губами его руки и опрометью вылетела из горницы. А он остался в недоумении, так и не разобрав, что было в этом странном поцелуе и восхищение, и жалость, которая пуще любви.
Глава 4
Я работаю ведьмой. Работа как работа.
С.Лукьяненко.
Расписной княгинин возок резво бежал по накатанной дороге. С одной стороны стелилась заснеженная лента реки, с другой – вставал вековой бор, и сворачивался за спиной темным сукном. Любава, кутаясь в кунью шубу, рассеянно поглядывала по сторонам. Места были незнакомые и, пожалуй, красивые; вот уже второй день, как поезд двигался по древлянской земле, и до конца долгого путешествия оставалось всего несколько часов.
Два караковых[39]39
черных с подпалинами
[Закрыть] жеребца, выгибая лебединые шеи, легко влекли нарядный возок, расписанный лазоревыми цветами на причудливо сплетенных стеблях. Позади далеко растянулась вереница простых саней-розвальней со скарбом и прислугой. Между саней сновали верховые, один из них вел в поводу оседланного княгининого аргамака на случай, если госпоже захочется размяться. Тонконогий золотисто-рыжий конь плясал, ярким солнцем блестя на белом снежке.
Дружинники гордо подкручивали усы, горячили коней, красуясь перед девками. Девицы – которая, смущаясь, прикрывала зардевшееся лицо рукавом, которая, напротив, улыбалась маняще, а которая с напускной суровостью оглядывала статных молодцев. А посмотреть, право, было на что!
Княгиня белозерская Любава ехала в Искоростень[40]40
Искоростень (Коростень) – стольный город Древлянской земли. Древлянская земля граничила с Полянской.
[Закрыть] поклониться Даждьбогу[41]41
Даждьбог – у южнорусских племен – бог Солнца. По мнению А.Членова – небесный покровитель Древлянской земли. Даждьбог не идентичен Хорсу, поскольку, когда в 80-х гг. Х века Владимир I Святой предпринял попытку реформировать языческую религию и «поставил кумиры на холме», в этой религиозной системе присутствовали и Хорс, и Даждьбог. Можно предположить, что два бога символизировали различные «солнечные аспекты», например, Хорс – сам солнечный диск, а Даждьбог – животворную солнечную энергию.
[Закрыть] Животворящему в главном его храме, но ехала отнюдь не как скромная богомолка. В каждой земле ее принимали с честью, при каждом дворе она гостила по несколько дней, и каждый князь, конечно, обеспечивал гостье почетное сопровождение до следующей столицы.
Полянская земля, или же Русь[42]42
Полянская земля, или же Русь – исследования по этому вопросу слишком многочисленны, и мнения слишком разнообразны, чтобы можно было привести их в одном примечании. Поэтому здесь и далее автор приводит свое мнение без дополнительных комментариев.
[Закрыть], была самым сильным и богатым из сопредельных княжеств, и, понятно, Киевский двор устроил княгине Любаве самый пышный прием, и предоставил самую роскошную охрану. Киевские дружинники были, как на подбор, стройные красавцы, каждый – на вороном коне, в летящим синем плаще с вышитым на плече Перуновым знаком, с выгнутым червленым щитом, с тяжелым мечом за спиной, у левого плеча; все брили бороды, как многие русичи, но носили пышные усы, отчего выглядели юными и грозными, пленяя взоры северных прелестниц…
* * *
– Что там такое? – спросила княгиня, заметив вдали толпу каких-то людей. Десятник картинно взглянул из-под руки:
– Похоже, ведут топить ведьму, княгиня.
– Точно ли? – усомнилась Любава, давая возчику знак остановиться. Странная процессия приблизилась, и стало ясно, что полянин не ошибся.
Ведьма понуро плелась, то и дело оступаясь и увязая в снегу босыми ногами, и тогда кто-нибудь из мужиков подгонял ее древком копья. Стайка баба торопилась следом, отчего-то в молчании, но взбудоражено переглядываясь и размахивая руками. Любава отвела кожаную занавеску.
– Здравы будьте, добрые люди. Не откажите рассказать, что у вас случилось?
Один из мужиков, дородный, с окладистой седеющей бородой, видимо, большак[43]43
глава семьи
[Закрыть], чинно ответствовал:
– И ты будь здрава, почтенная жена. Вот уличили ведьму в злой ворожбе, навела порчу на скотину.
В этот миг ведьма, толкнув зазевавшегося стражника, отчаянным рывком метнулась к возку; связанными руками тщетно пытаясь ухватиться за борт, взвизгнула:
– Не выдай, княгиня! Любую беду отведу, милого верну…
Живо втянув бабу внутрь, Любава крикнула:
– Гони!
Свистнул кнут, караковые кони понеслись стрелой. Возмущенно загомонили сзади люди, дружинники мгновенно перестроились, отсекая уносящийся возок от разъяренной толпы, но одно древко уже дрожало в расписной доске; задние сани сбились в кучу, кони ржали, визжали женщины.
От толчка спасенная ведьма повалилась на княгиню, та потеряла равновесие, некоторое время обе женщины барахтались на полу, пытаясь выпутаться из складок меховой полости. Всадники в синих плащах, закинув за спину щиты, неслись вслед за возком, не желая на чужой земле обнажать оружия; свита застряла где-то на дороге. Пешие древляне их не преследовали, и негодующие вопли уже стихали вдали.
Княгиня нетерпеливым жестом оборвала сбивчивый лепет спасенной, пытавшейся благодарить, и строго спросила:
– Ты ведьма?
– Знахарка я, княгиня, – затараторила баба. – Травы собираю, людей лечу, а черной ворожбой отроду не занималась, оклеветали меня, княгиня, чем хочешь поклянусь, оговорили!
На зловредную ведьму баба, если честно, не походила. Впрочем, и на мудрую целительницу, ставшую жертвой суеверий и невежества – тоже. Обыкновенная тетка, немолодая, слегка обрюзгшая. Сейчас она дрожала, то ли от пережитого ужаса, то ли от холода, потому что была в одной сорочке, с оторванным рукавом и, похоже, с чужого плеча; голову ей обрили, опасаясь чар, отчего она казалась еще нелепее и жальче.
– Почему ты называешь меня княгиней?
– А как же, княгиня, ты же ведь княгиня-то и есть! Меня, княгиня, не проведешь, у меня взор внутренний, я все вижу!
– Звать-то тебя как, всевидящая? – усмехнулась княгиня.
– Путихой кличут, а еще зовут… ой! – баба юркнула под полость, увидев в руке Любавы нож. Да, совсем не похожа она была на ужасную колдунью. Любава сказала:
– Да погоди ты бояться. Веревку разрезать надо, или так будешь ходить?
Они отъехали уже довольно далеко, усталые кони трусили мелкой рысью, и все почти успокоились. Полянский десятник вплотную подъехал к возку.
– Взгляни, княгиня, вот уже Искоростень.
Древлянская столица виднелась далеко впереди, смутно, будто в дымке. Уже можно было различить высокие стены детинца, ниже скорее угадывались, чем были различимы, низенькие подольские хаты.
– А где Храм? – спросила Любава.
– Храм на берегу, на самой круче, не в стенах, – пояснил не раз ездивший этой дорогой десятник. – За ближайшим поворотом увидим.
И верно, через несколько минут Любава разглядела пока еще крошечное, но величественное здание, возвышающееся над обрывом, и в этот миг…
– Гони! – в один голос закричали Любава и десятник, Путиха пронзительно завизжала, возница, еще не дожидаясь приказа, огрел кнутом измученных коней. Около десятка всадников неожиданно вынырнули из леса. Ясно было, что древляне не намерены мириться с самоуправством; пока княгиня с дружинниками двигались по дороге, древляне успели вооружиться и пройти одним им известной лесной тропой, срезав путь. И сейчас уже нагоняли беглецов; уже вытягивали из налучей страшные древлянские луки, усиленные роговыми накладками, стрела из которых пробивает кольчугу навылет.
Расписной возок швыряло из стороны в сторону. Возница в ужасе нахлестывал хрипящих, роняющих клочья пены коней. Дружинники мчались, прикрывая возок с трех сторон. Сколько длилась бешеная скачка? Древлян гнал гнев. Белозерцев страх. Полян – ужас.
Да, возможно, в первый раз, сердца этих бесстрашных русичей леденил беспредельный ужас. Преследователи были все ближе, уже видно было, как летят ошметки снега из-под копыт их коней. По счастью, древляне, не как хазары, не стреляли на скаку, и гнали беглецов, стремясь прижать их к лесу; со свежими конями, скоро им это должно было удаться. Славянские вольные вечники – это не беспомощные в драке «мирные поселяне»; они носили оружие и владели им, а древляне были известны как непревзойденные лучники и опасные в рукопашной схватке бойцы. Пожалуй, случись эта схватка на узкой лесной тропинке, не стоило бы ставить на полянских дружинников. Однако на открытой местности, где можно развернуться, при примерном численном равенстве, преимущество профессиональных воинов, лучше обученных, лучше вооруженных, владеющих приемами конного боя, были очевидны. Они, даже и на усталых конях, разумеется, раскидали бы противников. Но русичи были на чужой земле; они вмешались в чужое дело; они, пусть и невольно, помогали скрыться преступнику. Они не имели права вступить в бой. Но, если древляне настигнут княгиню, русичам придется защищать ее, и тогда…
Как мчались они! Из последних сил мчались быстроногие кони, которым не суждено было пережить этой скачки. Вот уже совсем близко громадная красная храмина, легкая ограда, ворота, по счастью, распахнутые ворота!
– В Храм! Скорее! – крикнул десятник. И тотчас же:
– Туда на конях нельзя!
Возница в последний миг успел вывернуть коней, один из караковых жеребцов споткнулся, возок опасно накренился… Женщины кубарем выкатились в снег, знахарка с визгом кинулась в ворота, Любава быстро прошла за ней – бежать не позволяла гордость, едва не сбив княгиню с ног, влетел перепуганный возчик. Княгиня, повернувшись к преследователям, закричала:
– Убежище!
Те заревели в ярости. Стрелять у священных стен они не решались, до противника было рукой подать, но они не успевали. Дружинники уже спешивались, поспешно отступая за храмовые ворота; десятник, положив руку на меч, ждал, пока последний из его людей ступит на освященную землю, и это едва не стоило ему жизни. Самый ярый из древлян подскочил к нему, занося копье… Кто-то отшвырнул русича внутрь. В воротах вырос старец в белых одеждах, величественным жестом поднявший руку. Древляне попятились. Великий жрец хранил молчание, но под взглядом его золотых глаз древляне нерешительно начали спешиваться, стаскивать шапки.
– Кто вы? – промолвил наконец золотоглазый старец.
Тот самый седеющий мужик, который ранее разговаривал с княгиней, выступил вперед. Он уже успел овладеть собой, и поэтому отвечал не без достоинства:
– Мы – вольные мужи из веси Нижний Волок.
– Почему вы преследовали этих людей?
– Преследовали ведьму, сбежавшую от суда, а эти… гм… люди помогли ей скрыться.
– В чем обвиняется ведьма?
– В потраве скота у Микулы Окуня, вот у него, значит.
– Какого именно скота?
– Да всего, сколько было. Корова с теленком, и овцы околели все до единой.
Обвинение было не просто серьезным. Потеря, да еще в одночасье, всего скота – это страшная катастрофа; это означало неизбежное разорение, голод, долги, которых вовек не отдать; возможно, и распад самой семьи, потому что кому-то придется идти на заработки, в батраки, или в услужение… Если ведьма действительно сотворила такое, она десять раз заслужила смерть. Тем не менее великий жрец продолжал расспрашивать:
– А кони?
– Была одна кобыла, та чуть живая, скоро, наверное, тоже падет.
– Почему обвинили именно эту ведьму?
– Так кроме Путихи никто в округе ворожбой не занимается. Еще слышали, как она бранилась с Окунихой, и грозила на нее навести порчу. И еще в ночь перед бедой ее видели около Окуневой хаты.
– Она уличена бесспорно?
Большак помялся, но слукавить все же не посмел, или не пожелал.
– Нет, батюшка. Потому и повели испытать водой, как надлежит по дедовскому обычаю.
– Какие же были сомнения?
– Тут такое дело… Окунева хата как раз посреди веси, мимо нее много народу ходит. А Окуниха та такая сварливая баба, что с ней только немой не ругался.
– Так, – старец едва заметно улыбнулся. – Доверите ли мне рассудить вас?
Мужики заколебались, но ненадолго. Как ни малы были сомнения в вине ведьмы, они все же были, и, исходя из простого здравого смысла, лучше всего было доверить дело тому, кто явно разбирался в этом лучше любого из них.
– Доверяем, батюшка, – решился наконец большак.
– Добро. Даждьбожья ладья спустилась уже низко, и суд до заката совершить не успеем. Приходите завтра на рассвете. Теперь ступайте.
Глава 5
Мужчины моногамны. Но они об этом не знают.
«Зачем выходить замуж».
Светынь – от слова «светлая». Стояло село на пригорке, с которого открывался вид широкий и красивый. С одной стороны – светлый березовый лесок, видный насквозь, где в вышине ветви тонут в перламутровой дымке, а на снегу лежат прозрачные тени. С другой – уходящие за горизонт, белые сейчас поля, и вьющийся между ними говорливый, редкую зиму замерзающий ручеек.
Село было хорошо устроенным и нарядным, не было в нем приземистых полуземлянок, которые, как ни украшай, а смотрятся мрачновато; избы стояли, как одна, высокие, просторные, с резными наличниками да крылечками. А господский дом был даже двухъярусный, с гульбищем, с огромным крыльцом и узкими лестницами, огражденными хитрой работы перильцами, с расточительно большими окнами, словом, почти терем. Ну так ведь и Светынь была не обычной весью, а именно селом – местом, где князь Ростислав поселил нарочно набранных людей, бывших полоняников, или пришлых из соседних земель, или иных, оказавшихся без рода и хозяйства, обеспечил семенами, скотом, орудиями труда и прочим, что было необходимо. Устроенные таким образом, поселенцы, лично свободные, но зависимые материально, сажали жито и овощи, пасли скотину, бортничали и добывали зверя, отдавая князю установленную долю, и тем самым обеспечивали доходы его личной, а не государственной, казны.
На рубеже VIII и IХ веков такие села только начали возникать на Руси, точнее, будущей Руси, вскоре они распространились повсеместно, едва ли не вытеснив родовые поселения – веси. Князь или боярин, словом, тот, кто закладывал село, выделял необходимые средства из собственных запасов, поэтому и устраивал все по своему вкусу. Ростислав, например, ценил свет выше тепла и, по понятным причинам, терпеть не мог низких потолков. Села служили не только хозяйственными единицами, но и загородными резиденциями. Владимир Святой, кстати, Ростиславов родственник[44]44
Владимир Святой, кстати, Ростиславов родственник – а почему бы и нет?
[Закрыть], до того, как стал святым, держал в одном таком селе свой гарем; где держал после, история умалчивает. Ростислав был человек попроще – он использовал Светынь в качестве охотничьего домика.
И вот сидел Ростислав в этом домике, точно мишка в малиннике, а вокруг порхали хорошенькие женщины, только тем и озабоченные, как бы ему угодить. Самая хорошенькая, конечно, Данюшка, еще Забавушка-солнышко, еще Милана, еще боярыня Потвора, Морозова жена, немолодая, но собой видная и весьма обаятельная, еще тихая женщина, которую все завали Яросветихой, красовитая, но замученная постоянными заботами о своих четырех дочках, и восхитительно солившая рыжики.
Милану Ростислав не видел несколько лет, с самой ее свадьбы, и теперь только удивлялся, до чего она переменилась. Она все так же походила на сестру, но двадцатипятилетняя Любава была утонченной, чувственной, томной, а ее младшая сестра – проще и строже. Нельзя сказать, чтобы она казалась старше своих лет – ослепительная кожа и лебединый изгиб шеи не дали бы прибавить и лишнего дня к ее двадцати; но внимательный взгляд замечал на прекрасном лице печаль и мудрость зрелой, много испытавшей женщины.
Все время, пока Ростислав неспешно выздоравливал в Светыне, Милана оставалось рядом с ним, ни разу не заикнувшись, что ее ждут дома. Ее тонкие пальцы уверенно и ловко касались ран; под этими же пальцами расцветали на полотне дивные многокрасочные цветы. Милана вышивала сорочку для своей дочки, которую ласково звала Заюшкой. Кто-то мог бы сказать, что такой наряд слишком богат для двухлетней крошки, и что шить его дольше, чем носить, только не Милана. О Заюшке она была готова рассказывать часами, расцветая счастливой улыбкой. Ростислав, который с некоторых пор засматривался на каждого встречного малыша – также часами готов был слушать, а однажды спросил, отчего же не подарит она мужу еще дитя. Милана вдруг вспыхнула, но тотчас же вновь острожела ликом и ответила: «А если нет ладу, как и детям родиться?» – так, что Ростислав больше не решался расспрашивать.
Забава тоже была прехорошенькая, но уж никак не женщина, девочка – жавороночек, серебряный колокольчик. С умилением Ростислав слушал, как важно Забава рассказывает древние предания:
… И в один день родовичи увидели, как вышел из леса прекрасный белый лось с огромными рогами, и сразу дался людям в руки. А те решили принести дивного зверя в жертву пресветлому Хорсу, потому и отвели его в хлев, привязали там, и заперли на два засова. А в веси той жила одна девица, и была она первая красавица, умница и рукодельница, пела дивные песни и лучше всех была в хороводе, а еще была она добрая и несчастная. Стало девице жалко белого лося, и ночью, когда все уснули, вышла она из дома, отперла засов, отперла другой, отвязала белого лося и говорит ему: «Выручи меня, братец лось, выдают меня замуж за немилого. Спасу я тебя от лютой смерти, и ты спаси меня от горькой доли, унеси далеко отсюда, чтобы не нашел меня жених нежеланный».
Сказала так, села белому лосю на спину, за рога ухватилась, и помчался лось как стрела, через леса темные, через поля широкие, через реки быстрые, и прибежал лось к Белому озеру. Вошел белый лось в воду, и обернулся лось прекрасным юношей. Тут девица в воду и плюхнулась, потому как держаться-то стало не за что! – неожиданно заключила Забава и сама рассмеялась звонче всех. – Ну а потом, понятно, стали они жить-поживать да добра наживать, и пошел оттуда род Белого Лося.
Очаровательное создание была эта Забава, и, конечно, предстояло ей сделать счастливым какого-нибудь парня, только не сейчас, через годик – другой – третий, потому что разве пятнадцатилетней девчонке впору дом да семью вести? Ей, заботы не зная, веселиться, хороводы водить, да, может целоваться тайком – за уголком. Так рассуждал зрелый муж Ростислав, совсем забыв, что Любаве расплели косу[45]45
Любаве расплели косу – свадебный обряд, сохранившийся в России вплоть до XIX века. В Древней Руси девушки заплетали волосы в одну косу, а замужние женщины – в две косы, которые прятали под головной убор. Основным убором замужней женщины была кика (кичка) – нечто вроде шапочки на твердой основе. Молодые женщины носили кички с двумя рожками, а пожилые, уже неспособные к деторождению – безрогие.
[Закрыть] как раз в день пятнадцатилетия, рассуждал потому, что Забава могла быть вполне подходящей невестой ему самому.
Не зря ведь Некрас постоянно твердил: княже, присмотрись к Морозовым! А что, род был хороший, почтенный, не особенно богатый, но многочисленный и дружный, ни с кем не имевший кровной вражды. Род исконно белозерский и ни одной веточки своего раскидистого древа за пределы земли не выпустивший, а это значило, что никто из князей-соперников не окажет на него давления. К тому же род Белого Лося теперь был связан с князем Ростиславом определенными узами: Вадима, спасшего ему жизнь, Ростислав взял к себе отроком. И сама невеста обладала всеми достоинствами: и красотой, и умом, и добрым нравом, и отменным здоровьем. Кроме одного: Ростислав охотно болтал с Забавой, пожалуй, не прочь был бы чмокнуть ее в пунцовые губки, мог представить ее чьей-нибудь, да даже и своей, невестой, вот только женой не видел, и все тут.
Еще Ростислав, не откладывая далеко, начал учить Вадима. Конечно, для того, чтобы преподавать воинскую науку, Ростислав еще был слишком слаб, и пока рассказывал то, что необходимо знать будущему воину, да гонял туда-сюда, присматриваясь. Хороший был мальчик, понятливый. Послушный. Хотя Ростислав был не из тех, кто покорность почитает за первую из добродетелей. Бывает и так в жизни, что надо не повиноваться, а думать своей головой; от того, бывает, зависит сама жизнь, да не только твоя. Вадим, судя по всему, относился к тем, кто умеет думать. Когда Ростислав рассказывал отроку про былые сражения, чертя прутиком по снегу, тот, зачастую, видел ошибки еще до того, как учитель на них указывал, а то и предлагал свои варианты. Было у него то чувство момента, которое жизненно необходимо полководцу.
Еще он был хорошо сложен, увертлив, для своего возраста достаточно силен и – как заметил вездесущий Некрас – вполне пригож собой, что было немаловажно. Ведь дружина – это не только наиболее боеспособная часть войска, но и парадная княжеская свита. Словом, отрок Вадим обещал со временем сделаться отличным воином, а то и воеводой.
* * *
Вот так и текло время. А в один прекрасный день… день действительно был прекрасный, что часто бывает на исходе зимы. Солнечный луч дробился в мелком переплете окошка. Ростислав валялся на постели, прямо поверх беличьего одеяла, думал о какой-то приятной ерунде, и не сразу заметил, что в горнице есть кто-то еще. Женщина, возникшая словно из ниоткуда, была не просто стара – она был древней, как сама земля, настолько древней, что прожитые годы как бы слились, делая возраст неразличимым: восемьдесят лет, сто, может, и триста. Спадавшие на плечи косы были седыми до желтизны, коричневое худое лицо и руки изборождены бездонными морщинами, а вот глаза – прозрачные и ясные. Старуха была закутана в накидку, из такой же ткани, как и понева, ткани грубой, с крупными и неровными, как бы наспех прилепленными друг к другу коричневыми и малиновыми клетками – беровских цветов, хотя Ростислав не знал в своем роду такой женщины. Как ни давно он откололся от рода, о такой женщине он не знать не мог. Вся одежда загадочной старухи была беспорядочно расшита клочками меха – волка и лисицы, белки и медведя, оленя и рыси, черного крота и даже благородного соболя – вперемешку с медными пряжками, серебряными лунницами и оберегами-уточками. Высохшую шею охватывало тяжелое монисто, и такие же гроздья золотых монет звенели на висках вместо колец.
Ведунья молча смотрела на князя, а того словно охватила оторопь; ни слова выговорить, ни пошевелиться не мог он, ни отвести глаз от этого пронизывающего взгляда. Наконец она заговорила – и голос неожиданно оказался теплый, почти молодой, и насмешливый:
– Ну, здравствуй… князь. Эк ведь тебя угораздило.
– Да я здоров уже, бабушка, – попытался он было отвертеться, но ведунья оборвала его:
– Знаю. Телом здоров, а нет, так скоро будешь, да и в другом дело. Неплодная яблоня недолго в саду простоит.
– И ты про то же! – с раздражением воскликнул Ростислав. – Не сочти за дерзость, почтенная, но в своем дому дело это как-нибудь сам решу.
– Реши, князь Белозерский. И быстрее реши, – старуха помедлила. – Смерть над тобой витает, княже. Скоро предстоит тебе битва, и если до того не найдешь наследника – из этой битвы ты не выйдешь. И, главное, решай сам. Ты, возможно, и не ведаешь, но все, кто вокруг тебя, каждый, кто тебе дорог, желает навязать тебе собственный выбор. Кто из любви к тебе, кто из любви к самому себе, но, слышишь – каждый! – из твоих близких ведет тайную игру.
– Кто?! – вскинулся Ростислав, ошеломленный и разгневанный, – Кто и кого? – закричал он, уже в пустоту, и услышал затихающее:
– Смотри… все они здесь. И помни: ты должен решить сам…
И Ростислав увидел… Горница оказалась вдруг заполненной людьми. В изумлении распахнула карие очи Забава. Строго глядела Милана. Почему-то рядом с сестрой оказалась и Любава, которой вообще не должно было быть в Белоозере. Таращился в пустоту Яросвет, а рядом нервно пощипывал ус Любомир. Застыл на месте отрок Вадим, сжимая кинжал. И у самой двери, молча, как и все, стояли стремянный Некрас и ключница Данька.
– Кто и кого? – крикнул князь, срывая голос… и понял, что рядом с ним никого нет. Что все случившееся было сном, или, может быть, мороком.
– Некрас! – заорал он уже въяве. Сил едва хватило подняться. Разорванное плечо нещадно саднило. Некрас явился не тотчас, раскрасневшийся и подозрительно довольный. Злой Ростислав рявкнул:
– Где шлялся?
Некрас изобразил обиду:
– У меня, княже, вообще-то и собственные дела могут быть.
– Раз так – вон из города! К лешему! Там будешь свои делишки обделывать! Седлай коней, – приказал князь, слегка остыв. – Мы возвращаемся в город.
И дернул же нечистый Некраса за язык:
– Княже, так вечереет уже…
Ростислав, вне себя, замахнулся… Некрас подсадом ушел под руку; остановившись в полушаге, промолвил холодно и очень серьезно:
– А вот этого не надо, княже. Потом будет стыдно, да будет поздно.
Конечно, потом Ростиславу было стыдно. Конечно, он извинился, поскольку никогда не считал зазорным признавать свою неправоту, хотя бы и перед слугами. Конечно, в город они уехали только утром, поскольку какой же дурак ночью будет переть через зимний лес? Но ни единой живой душе Ростислав не объяснил, отчего так взъярился, что поднял руку на верного своего товарища – а ведь такого с ним отроду не случалось. Причина была проста – Некрас тоже был в том сне. Некраса он видел в числе… интриганов? Ну ведь не наследников же!
