Текст книги "Муж беспорочный (СИ)"

Автор книги: Марина Шалина

Глава 25

Прыщут стрелами зарницы,

Мгла ползет в ухабы,

Брешут рыжие лисицы

На чумацкий табор.

Э.Багрицкий.

Дана ждала. Теперь она ждала каждый день, от битвы до битвы. Молилась богам, слыша дальний звон клинков, вздрагивала, заслышав шаги, и с облегчением бросалась навстречу Ростиславу. Впрочем, бросалась…  не совсем. Походка ее уже заметно отяжелела, и, несмотря на вполне благополучное течение беременности, явственно ощущалось, что походная жизнь для женщины в ее положении слишком трудна. Однако, несмотря на все увещевания, Дана не соглашалась возвращаться, отговариваясь тем, что Милана находится при войске, а свое будущее дитя она никому другому не доверит. А о том, чтобы отослать Милану, не могло быть и речи. Дана занималась тем, что помогала кашеварить, рвала бинты и нянчилась с Заюшкой. Почему? Она не хотела разлучаться с Ростиславом, но теперь ей доводилось видеть его так редко. Может быть, в глубине души Дана опасалась встречи Ростислава с княгиней и стремилась быть рядом, когда это произойдет.

* * *

Добрая весть, принесенная Ростиславом из его вылазки, столкнулась с вестью дурной. В то время, пока бойцы Ростислава громили остатки мятежников, ростовчане тоже сделали вылазку и сожгли вытащенные на берег корабли. Особых выгод эта диверсия не сулила, поскольку флот в любом случае вынужден был ждать наступления весны, но моральный ущерб нанесла огромный. Новгородцы бродили ошеломленные, а Остромир с яростью грохнул кулаком:

– Но на хрена ж?!

– А вот именно для этого, – осторожно заметил Ростислав. – Чтобы нас разозлить и сбить с толку.

Грозный вдруг успокоился и молвил с задумчивой полуулыбкой:

– А ведь «Золотой змей» уцелел. От всех лодей – ни щепочки, а его только слегка опалило. Вот и не верь после этого.

На «Золотом змее» плавала в свое время Дана, по уверениям варягов «имеющая много удачи».

– Нет, ну что за ехидна, пес смердячий, совесть прокаженная! – взорвался вдруг Остромир.

Ростислав молча пережидал бурю, не без усмешки поглядывая на грозного союзника. А когда Новгородец в конце концов проорался, негромко спросил:

– Князь Остромир, ответь мне по совести. Ведь это твоя война?

– Это и моя война.

– Нет, не то. Ты слишком ненавидишь Глеба. И союз со мной заключил ради войны с ним, ведь так?

Остромир отрешенно пытался подцепить белый стежок на рукаве; наконец тяжело уронил, не глядя на Ростислава:

– Глеб убил моего брата.

– Изборск?

– Тур, мой побратим, был там посадником. Позже я узнал, что изборских мятежников подстрекал Глеб.

– Вот как, значит. Хищник захотел и от Новгородской земли отгрызть кусочек.

– Да тот хищник в рот тянет все, что видит. Ничего, скоро подавится.

– Где-то эдак послезавтра, – уточнил Ростислав.

Остромир ухмыльнулся в усы.

– Слушай, Ростислав Изяславич, хочу быть откровенным. Зря я тогда так. Хотелось бы иметь Белоозеро под своей рукой, но лучше иметь такого союзника, как ты.

Улыбнулся и Ростислав:

– Быль молодцу не в укор. Да нас не очень-то и заимеешь.

Грозный расхохотался в голос:

– Эт-то точно! Ничего, – добавил он мечтательно, – будет у меня сын Тур, будет у тебя сын Мстислав, и ну их в болото, всех этих хищников.

* * *

На третий день, как и предполагалось, белозерско-новгородское войско перешло в наступление. Операция была проведена ювелирно и рассчитана не то что по часам – по минутам. С утра белозерская конница ударила по врагу и потоптала передовой ростовский полк. Однако вскоре с обеих сторон подошли основные силы, и сражение затянулось. Ровно в полдень в тыл ростовчанам ударил подошедший к назначенному сроку Второй Новгородский полк под предводительством Гостомысла. Ростовское войско было разорвано пополам. Правое, южное крыло смогло отойти, на левое же обрушилась вся мощь союзников. Подошедшие с севера ополченцы Ратибора замкнули кольцо.

Через несколько дней все было кончено. Трети ростовского войска более не существовало. Победители взяли большой полон, захватили обозы и, главное, «малый стяг», что несколько утешило новгородцев за потерю кораблей. Немалое значение имело и добытое оружие и доспехи. И кони! Но праздновать победу было рано. Следовало немедленно развивать успех.

* * *

Инициатива в ведении войны перешла теперь к белозерцам. И тут Глеб Ростовский совершил величайшую глупость. Бросив Белокрепость, он рванул навстречу Ростиславу. «Город Свободы» остался непокоренным.

Больше не существовало ни стратегии, ни хитроумного маневра. Две армии встали друг напротив друга. Здесь, у веси Медвежье, должен был быть разрублен тугой узел войны. По две стороны поля ждали завтрашнего дня тысячи человек, тысячи молодых, сильных, храбрых мужчин, собравшихся здесь с единственной целью – уничтожить друг друга.

Вечернее солнце садилось, красное и словно бы запорошенное пылью. Ростислав вышел из шатра, где ужинал с двумя дорогими ему женщинами. Теперь ему предстояло увидеть Дану только после победы. Нельзя позволить себе расслабиться. Но в эти короткие мгновения воспоминания еще жили в нем, воспоминания о выбившихся светлых прядках и тонкой руке с голубоватыми жилками, о слышном под ладонью непостижимом биении новой жизни. Красное запыленное солнце спешило уйти, не отвечая на зов. Что-то оно осветит завтра?

– Битва у Медвежьего…  – задумчиво проговорил Ростислав, прислушиваясь к звуку этого названия. – Это должно принести удачу – «Медвежье».

* * *

Уже стемнело, и ростовские воины, как и белозерцы, и новгородцы, разбрелись уже по своим шатрам, стремясь как следует выспаться перед завтрашним делом. Только редкие огоньки догорающих костров дрожали в ночи, да вдалеке, на другой стороне поля, виднелись такие же. Резкий окрик дозорного неожиданно громко прозвучал в тишине.

– Свой идет, – немедленно откликнулся странный говорок, дополненный недовольным поскуливанием. Из темноты выступила низенькая коренастая фигура, в которой легко можно было узнать ирландского священника.

– Чего надо-то?

– Надо воевода. Прямо живо.

– Да разве ж воеводе сейчас до тебя!

Божий человек упрямо замотал головой. Патрикеевна возмущенно тявкнула.

– Вы здесь сидеть, дрыхнуть, аки два сурок, ничего не знать! И вы есть все погибнуть, аки град Иерихон. Даже еще хуже. Я надо идти воевода, говорить важный слово. Тайный слово!

Эта путанная речь не на шутку встревожила ростовчанина.

– Слышь, божий человек, может лучше прямо к князю?

– Нет идти князю! Князь есть тиран…  как это…  самодур и бранить ужасный слова. Идти воевода Ярополк, понеже оный есть разумен мужик.

Убежденный дозорный позвал наконец одного из своих товарищей и велел проводить гостя к воеводе. Ручная лисица засеменила за хозяином, задрав хвост с видом «Я сама по себе, мне просто в ту же сторону».

* * *

Ярополк, красный и раздраженный, в криво застегнутом зипуне, принял брата Патрикея в своем разгороженным надвое занавеской шатре, с видимым неудовольствием осведомившись, в чем дело. Ирландец вновь сообщил о своем категорическом нежелании иметь дело с князем Глебом, в доказательство приведя пару выражений, оскорбивших слух духовной особы.

– Дальше! – нетерпеливо потребовал воевода. Патрикей начал рассказывать. Суть «важного и тайного слова» заключалась в том, что князь Ростислав, ожидая, что противник пойдет чело в чело[124]124
  Чело или большой полк – срединная часть выстроенного для боя войска.


[Закрыть] (как Глеб и собирался поступить), подготовил ловушку; когда ростовчане продвинутся до нужного места и увязнут в сече, должен был ударить засадный полк и завершить разгром. Сведения были важными, более чем важными.

– Так! – отрывисто бросал воевода, чертя прямо на утоптанном земляном полу. – Это здесь. Потом сюда. Значит, отсюда.

Ирландец на каждое слово утвердительно кивал, склоняя гладкую розовую макушку. Между тем Патрикеевна, предоставленная сама себе, обследовала помещение и, забавляясь, притащила хозяину крошечный носочек-копытце, явно на женскую ножку, наглядно подтверждая, что воеводу оторвали от весьма важного дела.

– Брось, бяка! – решительно заявил священник.

Воевода поднял на маленького ирландца тяжелый взгляд.

– Скажи, божий человек. Зачем ты сообщил мне все это?

– Тайна сия велика есть! Путь Господь неисповедим есть! Короче, так надо.

* * *

Ночь ростовская такова же, что и ночь белозерская. Так же бродили часовые, так же отдыхали перед сечей воины, также полководцы в очередной, последний раз, обсуждали план завтрашнего сражения. В шатре Ростислава собрались сам Белозерец, Остромир Новгородский, Гостомысл, Ратибор, Вадим и неразлучные варяги Эрик с Хауком.

– Тогда ударишь, – заключил свою речь Ростислав. – Понял, Вадим? Не раньше, но и не запоздай.

Вадим кивнул, слегка придавленный возложенной на него ответственностью. В Засадном полке, вести который ему предстояло, он по годам был моложе всех. Но Ростислав, неожиданно для самого себя, по какому-то наитию, поставил во главе полка своего побратима. Предчувствию не следует противиться, через предчувствие с людьми говорят боги.

И все же, несколько секунд помедлив, Ростислав обратился к Остромиру, продолжая давний уже разговор.

– Ты все-таки настаиваешь, чтобы это были мои?

Остромир кивнул.

– Мои не вытерпят.

Наступила тишина. Все было решено, следовало идти, следовало поспать, но никто не решался сказать, прервать эту затянувшуюся минуту, последнюю минуту, после которой уже ничего будет не изменить.

– Княже, слышишь, лисица лает, – проговорил чуть слышно Вадим.

Ростислав прошептал:

– На кого? – напряженно вслушиваясь в далекий голос.

– На ростовцев. Они ее ничем не угостили, жадобы! – заявил Некрас, откидывая полог шатра. Все повернулись к нему, с невольным вздохом облегчения.

– Как? – спросил Ростислав.

– Прекрасно! Заглотили червячка вместе с крючком, и вместе с леской, и вместе с грузилом. Пойдут на левое крыло. Зверя, или сюда, умница моя. Дайте звере мяса!

– Не забудь вернуть «зверю» божьему человеку, – заметил Вадим. – Пока он спит и ничего не подозревает.

Эрик протиснулся к Некрасу:

– Поистине, это огромный подвиг!

Сапфировые глаза варяга сияли от восторга. Вот дитя малое, хмыкнул про себя двадцатидвухлетний Некрас. А вслух сказал:

– Ба, делов-то! Ярополк эйреянина в лицо не знает, а про лису наслышан, как все.

– Други, – сказал Ростислав, не выделяя никого, – уже поздно, и всем нам нужно отдохнуть.

Возразить было нечего; все начали расходиться. Уже на выходе Некрас словил Хаука.

– Дело есть! Тайное и сугубо мужское.

Эрик окрикнул побратима на своем языке, спрашивая, не остаться ли ему тоже. Тот коротко ответил, что нет. Эрик, пожав плечами, пошел прочь.

– Иди, иди баиньки, – напутствовал его Некрас. – Потом придет дядя Хаук, расскажет на ночь сказку.

– Про медвежью ласку, – буркнул «дядя».

– Язва-а! – с восхищением протянул Рыжий-Конопатый.

– В чем заключается дело? – спросил варяг. Некрас смущенно потер макушку.

– Слышал, у тебя хорошие ножницы есть. Обстриги меня совсем, чтобы волосы ровно отрастали.

– Лучше побрить, – немедленно внес предложение варяг.

* * *

– Скажи, Хаук, – спросил Некрас, пока тот возился с его шевелюрой. – Вот почему ты, умный мужик, нянчишься с тем Эриком, как с родным дитятей? Неужто из-за того, что он того…  малость не в себе?

– Почему не в себе? Обыкновенный берсерк. У нас таких по нескольку человек в каждой дружине. Как говорят, в них есть некое…  – Хаук замялся, подбирая слово. – …  божественность. Но верно, что тот, в ком совсем нет божественности, пасет свиней и ловит селедку.

– Ну так почему ты ходишь за ним хвостом?

– Эрик – мой побратим. Десять лет назад в наш вик пришел один мальчик, примерно тринадцати лет от роду. Мальчик был маленький и хилый, не на что посмотреть, а приплыл он на лодке, которую украл у своего отца. У вас берут в дружину отроков и всему учат. У нас не так. А Эрик ничего не умел, дрался, как щенок, хотя и без страха. Поэтому ему было сказано, что ему нельзя присоединиться к дружине. А я, не знаю, почему, сказал другое. Верно, меня надоумил сам Один. Я сказал, чтобы он вернул лодку и приходил назад. Тот, кто уходит в вик, как бы умирает для своей семьи, и сделать это нужно достойно, а не так, чтобы обречь своих родичей на голод. Никто не думал, что он вернется, а он пришел пешим, и был он весь в синяках и ранах. Это ему досталось за лодку. Вот тогда мне стало понятно, что этот мальчик будет настоящим викингом, и я стал его всему учить. И вот какой вырос! Никто из известных мне людей не сказал, что видел большего удальца, чем Эрик, мой названный брат. И это для меня гордость, потому что это я его учил.

– Вот и пусть он за тобой бегает.

– Ты не ничего понимаешь. Вот зачем ты бегаешь за своим князем?

– Так то князь!

– А Эрик – вождь. У него много удачи. Так много удачи, что я, сын ярла, «хожу хвостом», как ты сказал, за сыном рыбака. И я первый принесу ему присягу, когда он станет конунгом. Если раньше не сложит голову.

– А если?

– Тогда я молю богов, чтобы они дали мне пасть в той же битве. Потому что битвы более славной не будет до конца мира.

– Все, готово, – сказал через некоторое время новоиспеченный цирюльник. Некрас, за неимением зеркала, принялся ощупывать «новую прическу».

– Ну-у, нельзя сказать, чтобы уж совсем худо, иные так всю жизнь ходят, и ведь ничего. Зато я теперь точно знаю, что с этой войны вернусь живой.

– Почему? – заинтересовался Хаук.

– Потому что в таком виде предки меня не узнают и не примут в светлый Ирий.

– Пойдем к нам, в Вальхаллу, – совершенно серьезно предложил викинг.

– Не-а. Если у вас там пиво такое же, как у вас тут, я лучше поживу.

Глава 26

Век мечей, век секир,

Век щитов рассеченных,

Волчий век, вьюжный век

Пред кончиною мира.

«Прорицание вёльвы».

Сражение, которое должно было решить судьбу трех государств, началось буднично. Без переговоров и фраз, достойных пера летописца. Без поединков богатырей. Без предзнаменований. Просто рассвело и оказалось, что два войска стоят друг напротив друга. За ночь ростовчане успели перестроиться, и с высоты холма, откуда Глеб собирался наблюдать за битвой, поле казалось перекошенным.

Ростислав Белозерский и Глеб Ростовский подняли руки почти одновременно…  Запели стрелы. Почернел воздух. Затем земля задрожала под тысячами копыт. Помчались друг навстречу другу всадники, и вот уже сшиблись с грохотом, ломая копья, слепя друг друга нестерпимым блеском вырываемых из ножен клинков. Затем мерной тяжелой поступью пошла вперед пехота, положив копья на плечи впереди идущих и прикрываясь червлеными круглыми щитами.

Воздух рвался от треска ломающихся копий, звона клинков, боевых возгласов, криков боли и ржания коней. Трудно было различить что-нибудь в этой адской мешанине. Воины в одинаковых доспехах, с одинаковым оружием, выкрикивая одни и те же слова, убивали друг друга и умирали за дело, которое каждый считал правым. То тут, то там мелькали два алых плаща, и взлетали над сечей отливающий синевой Светоносный и дымчато-золотой Цвет Грозы.

Битва полыхала. Уже были введены все резервы, но чаша весов не склонялась пока ни на ту, ни на другую сторону. В одном месте белозерцы теснили ростовчан; в другом – ростовчане новгородцев; в третьем – новгородской дружине удалось глубоко вклиниться во вражеские ряды, и Остромир, уже раненый, прорубал себе кровавый путь; в четвертом – варяги из последних сил сдерживали ростовский натиск. Ростислав краем глаза видел, как рубился впереди своих безумный Эрик, без кольчуги, без шлема; длинные волосы клубились грозовой тучей. Через миг Ростислав потерял его из виду. Перед глазами возник всадник в узорном шишаке с яловцем[125]125
  Яловец – флажок, венчающий шлем.


[Закрыть], уже заносящий копье. Ростислав отразил удар; хрустнуло переломленное древко; вскинул копье для смертельного удара. Ростовчанин вывернулся, одновременно пытаясь достать противника острым обломком, заставив князя промахнуться. Удар пришелся в коня, тот, захрапев от боли, вскинулся на дыбы, опрокинул всадника, прямо под копыта.

Еще трое. Одно оттянул на себя Некрас. Второго Ростислав свалил без особого труда. Третьего…  Третьего узнал сразу, несмотря на кованую личину. Всадники сшиблись, край Ростиславова щита врезался в голову врага, а серый княжий иноходец сверху обрушился на гнедого. Любомира вышвырнуло из седла, но каким-то чудом он сумел откатиться и вскочить на ноги. Ростислав тоже спрыгнул на землю, рукоять меча привычно легла в ладонь. Соперник Ростиславу достался равный. В бою на мечах легкий, подвижный Любомир был искусен почти так же, как и в стрельбе. Ростислав едва успевал отражать каскад стремительных и хитроумных ударов. Вокруг кипела сеча, не оставляя простора для маневра, серый иноходец вертелся рядом, ржанием подзывая хозяина. Любомир одной рукой сдернул шелом – погнутая личина мешала видеть. Ростислав, пожалуй, мог бы в этот миг поразить его, но не стал, предпочитая дать себе секунду передышки. Поединок возобновился с прежним ожесточением…  но вот Любомир допустил ошибку, отражая удар, принял клинок прямо под рукоять своего меча. С коротким торжествующим звоном Цвет Грозы снес клинок прочь. В следующий миг левой рукой Ростислав перехватил и вывернул запястье противника, а правой – впечатал тому в лицо рукоять меча. Любомир взвыл и рухнул на колени.

– Попался, волчара, – удовлетворенно заключил стремянный Некрас, разматывая предусмотрительно припасенную веревку. – Теперь сиди и не пищи.

Между тем ветреная богиня победы уже сделала несколько маленьких шажков в белозерскую сторону, хотя ростовчане не подозревали об этом. Они, сами не замечая, двигались в том направлении, которое нужно было Ростиславу. Там, в крохотном лесочке, скрыт был до срока Засадный полк. Кони нетерпеливо переступали и стригли ушами, воины вертелись в седлах. Вадим до крови закусил губу. Там, впереди, погибали люди…  Но еще рано, рано!

Остромир добрался уже до самого холма, где, в окружении своих гридней следил за боем Ростовский князь. Вперед, только вперед! Яростным зверем рвался Остромир туда, к своему врагу. Вперед! С каждым шагом все меньше воинов следовало за ним, но он уже не думал об этом, не замечал крови, хлеставшей из многочисленных ран. В неистовом своем порыве, одержимый единственной мыслью: дойти! – князь казался неотличимо похожим на безумного викинга.

Ростовчане сомкнули ряды, готовясь защищать своего вождя. Остромир выкатился из сечи, неожиданно для самого себя оказавшись прямо напротив своего кровника. И десятка отборных телохранителей. Глеб поднял руку, останавливая их.

– Я сам.

Со зловещим шелестом скользнула из ножен серебристо-бурая карлукская[126]126
  Карлуки – одно из афганских племен. По одной из версий, от этого названия произошло слово «харалуг», т. е. булат.


[Закрыть] Гюрза. Как описать этот бой? Странный и жуткий поединок дряхлого старца и зрелого мужа, изнемогающего от ран…  Остромир все же дотянулся. Светоносный клинок ворвался в узкую щель между бармицей[127]127
  Бармица – кольчужная сетка, спускающаяся со шлема и защищающая шею.


[Закрыть] и оплечьем…  и выпал из ослабевшей руки. Копья гридней пронзили уже мертвое тело.

Минутой раньше Вадим из своего лесочка увидел, что час настал. Хотел крикнуть, как было заготовлено уже давно:

– С нами Сварог! Вперед!

Мальчишеский голос предательски сел. Вадим не мог выдавить не слова. И просто выдернул из ножен ослепительно светлый клинок, очертил над собой круг[128]128
  Очертил над собой круг – ритуальное обережное действие, призванное защитить воина в бою. Отсюда выражение «броситься, очертя голову».


[Закрыть]. И погнал коня.

Сияющая стальная лава вылетела из леска, все ускоряя бешеный намет. За спиной Вадима лебединым крылом трепетал белый плащ. И вид этой свежей грозной рати, слепящего блеска голой брони оказался невыносим. Еще до того, как крылатый всадник врезался во вражеские ряды, ростовчане дрогнули. И через несколько минут побежали.

Потом версту за верстой гнали и рубили бегущих, потом, поостыв от горячки боя, начали брать полон, потом, сообразив, что находятся уже на чужой земле, неспешно начали подтягиваться назад, чтобы стать на костях[129]129
  Стать на костях – разбить лагерь непосредственно на месте выигранного сражения.


[Закрыть]. Словом. Битва при Медвежьем была выиграна. А с ней и вся война.

* * *

Милана, в толстинном[130]130
  Толстина – сорт наиболее грубого и плотного холста.


[Закрыть] переднике, покрытом бурыми потеками, вместе с другими знахарями трудилась, ни на минуту не покладая рук. Поток раненых казался бесконечным. Тут же рядом маленький ирландский священник оказывал помощь ростовчанам. Он решительно заявил: «Я мало-мало перевязать могу!» – тем самым, к счастью, избавив Милану и других от заботы о чужих. Тут на своих едва доставало сил.

Дана, тяжело опустившись на колени, обтерла влажной тряпицей лицо раненого. Тот трудом прошептал: «Спасибо». Дышал он тяжело, со свистом. Видно, было задето легкое.

Не без труда поднявшись, женщина спиной столкнулась с Миланой, едва не упав заново. Та заорала:

– А ну убирайся отсюда со своим брюхом!

* * *

– Ну все, конец младой твоей красе, – сообщил князю Некрас, промывая длинный кровоточащий порез на его щеке.

– Иди в баню, – буркнул князь, морщась от боли.

– Эх, княже, как давно я об этом мечтаю!

* * *

Некрас брел по мертвому полю, ища живых. Уже спустился вечер, истоптанный, залитый кровью снег не отражал света, и только чадящие факелы едва-едва разгоняли милосердную тьму. Уже, верно, некому было помогать, но люди упрямо шли, спотыкаясь о тела и брошенное оружие, в отчаянной надежде еще хоть одну жизнь вырвать у смерти. И там, и тут, почти на каждом шагу высвечивалось вдруг знакомое лицо, знакомый доспех или платье, и Некрас опускался на колени, чтобы попрощаться…  попрощаться навсегда. Не скоро оправятся три земли после этой битвы. А люди? Что сказать матери вот этого, например, ратника? «Какое чудо, если муж убиен на рати?»…

Плыли где-то вдали огни, опускаясь к земле и рывками поднимаясь вновь, словно летела над скорбным полем Желя[131]131
  Желя – погребальное божество. Упоминается в «Слове о полку Игореве».


[Закрыть], роняя искры из пламенного рога.

Снова знакомое лицо. Шатун. Седой дружинник Ярослав. А там – Вышата, с такой гордостью окликнувший князя: «Изяславич!».

Эрика и Хаука Некрас нашел неподалеку. Безумный викинг лежал в грязном снегу, как тогда, на теремном дворе, но на этот раз ему уже не суждено было подняться. Отрубленная рука валялась рядом, все еще сжимая меч. Тело казалось одной сплошной раной. Только лицо было безмятежным и прекрасным.

Некрас стоял, не решаясь окликнуть Хаука; тот обернулся сам, и Некрас не поверил своим глазам: слезы текли по его лицу, вымывая светлые дорожки среди пыли, крови и пота.

– Я ведь любил этого дурня, – вдруг проговорил старый викинг. – Не спорь. Мой брат был дурнем. Но в нем была такая удача…  такая немыслимая удача, что притягивала любого. Оттого и старый ублюдок Сигурд отослал его из дружины, не решаясь соперничать. А я его любил…  Нас ведь совсем немного. Нас, настоящих. Таких, для которых в целом мире не существует ничего, кроме друга и свободы. И все мы, как Эрик, уйдем в чертог Одина с кровавого поля, уйдем, не продолжив рода и ничего не оставляя за собой, кроме стихающего звона мечей. Чтобы оставшиеся спокойно могли пасти свиней и ловить селедку. Потому что можно сколько угодно презирать их, но именно на них стоит мир. А мы – мы дарим миру песни.

* * *

Третьяк, белый, как полотно, сидел, привалившись к какому-то бревну, бережно поддерживая культю. Правую кисть снесло начисто. Ростислав присел рядом, лихорадочно пытаясь придумать что-нибудь ободряющее. Дружинник, поймав его взгляд, попытался улыбнуться:

– Ничего. Рука – не ж… , вторая есть.

* * *

Дана, сдерживая дурноту, смотрела, как Милана выпрямилась и устало махнула рукой. Один из стоявших рядом кметей закрыл умершему глаза, затем тело вынесли, освобождая место для кого-то. Еще один, которому не смогло помочь все людское искусство. Слезы наворачивались на глаза от жалости, а главное, от бессилия. Дана ничем, совершенно ничем не могла помочь…  никому. Разве что оплакивать мертвых. Зачем, и вроде бы не к месту, но словно сама Карна[132]132
  Карна – погребальное божество. Там же.


[Закрыть] вела ее. Она запела, горестный старинный плач по павшим воинам. Медленно идя между лежащими, Дана пела о тех, кому не суждено было увидеть нового рассвета. И словно потоком, чистым этим голосом смывало боль, смывало неизбывную тоску, оставляя светлую печаль. И каждый, кто мог, оборачивался к ней; и тот, кто не мог шевельнуться, следил за певицей глазами, полными слез; и там, где проходила она, стихали стоны. Дана пела…

– Что ж так грустно поешь, сестрица, – прошептал один из мужчин, силясь улыбнуться разбитыми в кровь губами. – Мы же победили.

И Дана тряхнула головой, пуская в пляс звонкие серебряные колечки.

 
   Ой вы, туры-туры, туры златороги,
   Вы куда бежите да по чисту полю?
   И бежим мы, туры, к озеру Белому,
   К озеру Белому, к озеру святому.
   Ой вы, туры-туры, туры златороги,
   А кого видали вы во чистом поле?
   Мы видали волка, да с седою гривой,
   С гривою седою, с острыми зубами.
   Кто-то подхватил разудалый напев:
   А что нам, турам, волки!
   Ногами затоптали,
   Рогами забодали,
   За хвост ухватили,
   В болоте утопили!
 

Пел уже каждый, кто мог произнести хоть слово:

 
   Слава вам, туры, слава!
 

На следующий день хоронили павших. Согласно словенскому обычаю, был сложен гигантский костер, чтобы воины, вместе испившие смертную чашу, вместе приняли огненное погребение. Когда костер прогорел, оставшиеся в живых стали подходить, и каждый, попрощавшись с теми, кто был ему дорог, сыпал принесенную в шеломе или шапке землю. И женщины положили по смерзшемуся комку. Вскоре над братской могилой вырос курган – память потомкам о жестокой сече.

Затем была шумная тризна, с хмельным медом и пивом, с жареным мясом, с боевыми плясками, с былинами и веселыми песнями. Оплакивали павших вчера; теперь надо петь и плясать, чтобы душам воинов легка была дорога в светлый Ирий, чтобы не тяготила их скорбь близких. И еще потому, что Смерть боится смеха…

От одного наспех сооруженного стола к другому ползла исполинская золоченая братина – один из недавних трофеев.

– Слава князю Гостомыслу!

Гостомысла новгородское войско выкликнуло князем еще вчера, и малолетним сыновьям покойного Остромира, видимо, предстояло с этим смириться.

– Слава князю Ростиславу! – не отстали белозерцы.

– Слава князю Ростиславу и княгине Богдане! – заорал во всю глотку Некрас, и все, что белозерцы, что новгородцы, дружно подхватили:

– Слава княгине!

– Что еще за княгиня, чего городишь? – шепотом возмутился Ростислав, толкая локтем стремянного. Тот зашептал в ответ:

– Целуй невесту и молчи! Народ тебя не поймет.

Древние князья чтили волю народа. Особенно когда она совпадала с их собственными желаниями.