Текст книги "Муж беспорочный (СИ)"
Автор книги: Марина Шалина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)
Глава 23
Пусть ты черт. Да наши черти
Всех чертей
В сто раз чертей.
Василий Теркин.
«Белый» в славянском языке означает «свободный». Отсюда – различие между черными и белыми слободами в русских городах, отсюда же – Белоруссия, Белград, оба Белгорода[102]102
Оба Белгорода – современный Белгород и древний Белгород, сейчас – село Белогородка около Киева.
[Закрыть]. Белое Озеро для словенских первопроходцев было просто белым, но когда Белозерская земля завоевала независимость, старинное название наполнилось новым смыслом. Жители новообразованного княжества с гордостью именовались белозерцами. И когда Мстислав заложил крепость, запирающую ростовчанам путь на столицу, он назвал ее Белокрепость – крепость свободы.
Глеб Ростовский смотрел вверх, на узкую ярко-голубую полоску в тускло-голубом небе. Смотрел с ненавистью, которую даже не считал нужным скрывать. Светлые бревенчатые стены словно взмывали в небо с вершины крутого и еще дополнительно срезанного холма. А над ними трепетал в вышине лазурный белозерский стяг.
Крепость была то, что европейцы называют «девственной» – до сих пор она ни разу не была взята. Четыре года назад Глебу пришлось уйти из-под стен несолоно хлебавши, но теперь он был твердо намерен взять непокорный град на копье и сровнять с землей. А зачем ему крепость в середине собственного княжества?
Глеб, князь Ростовский, зовущийся Железная Десница, смотрел вверх, на стены Белокрепости. Сияющий позолотой шелом скрывал седины, но и без того заметно было, как сдал старый князь со времен последнего белозерского похода. Раньше он в первом ряду шел бы на приступ, увлекая за собой воинов. Но теперь, перевалив на седьмой десяток, он был и, что хуже, чувствовал себя слишком старым. Неукротимый дух рвался вперед, не желая вознестись в Ирий, не возвратив потери, но старческому телу уже тяжел был доспех. И все же седой хищник был здесь, под стенами, упрямо облаченный в полную броню. Жарко пылали зеркальные позолоченные пластины колонтаря[103]103
доспех из пластин, соединенных кольчужным плетением.
[Закрыть]; будто кровью налились рубины в рукояти меча; алое корзно, удерживаемое золотой пряжкой, тяжелыми складками падало на круп могучего вороного жеребца; длань в латной рукавице, оправдывая прозвище, туго натягивала поводья.
Рядом, так же задирая голову, вертелся на тонконогом злом коне Любомир Бирюч, «волк в соболях» по выражению Некраса. Впрочем, лишенный поспешным бегством своих привычных уборов, Любомир, в простой броне, выглядел потускневшим и как бы голодным. Очевидно, он уже понял, что золото Белозерского стола больше для него не сияет.
Итак, князь ростовский Глеб и его прихвостень Любомир смотрели вверх, на крепость; туда же подняты были и глаза пяти сотен ростовских кметей. А сверху, в том же напряженно-суровом ожидании смотрели восемьдесят шесть защитников Белокрепости. Восемьдесят шесть, включая стариков и спешно посвященных подростков.
Князь неспешным и величественным жестом поднял руку… взбесившимся кипящим потоком понеслись вверх стальные рати; серым свистящим ливнем посыпались вниз стрелы.
* * *
Ростислав перехватил посланный ему навстречу полк «на походе». Точнее, подготовил небольшую изящную засаду, в которую двигающийся по Большой Ростовской дороге отряд и влетел на полном ходу.
Уловка была не нова, но от того не менее действенна. Словно бы из ниоткуда раздался вой, жуткий, леденящий душу; тотчас ему ответили другие волчьи голоса. Кони в страхе заметались, норовя сбросить всадника и мешая строй. И тотчас же из овражка повалили воины, в первый миг показалось, бесчисленные. Кто-то охнул: «Оборотни!», – усиливая панику. А белозерцы, добежав, уже врубались во вражеские ряды. И тут уж ростовчанам не помогло и троекратное численное превосходство (которое сам Глеб считал четырехкратным).
Странная и страшная это была битва: под проливным дождем, по колено в хлюпающей грязи. Мало кому из упавших удавалось подняться; люди захлебывались в скользкой жиже. И тем не менее белозерцы одержали первую в этой войне победу.
Легендарное железное упрямство Глеба, помогавшее ему добиваться своего, теперь сыграло с ним злую шутку: Ростовчанин совершил ошибку, к которой его и подталкивал Ростислав. Желая во что бы то ни стало «поимать» своего недруга, он перекрыл не только три главных дороги, но и все известные ему пути вплоть до лесных тропинок и на эту сеть распылил свои силы.
Дальше должна была бы начаться смертельная игра, стремительная и изматывающая партизанская война. Или же отчаянный прорыв к Белокрепости. Но… дороги стали окончательно непроходимы. Продолжение боевых действий волей-неволей откладывалось до морозов. И все же Ростиславу удалось оттянуть от стен Белокрепости значительные силы противника. Теперь можно было надеяться, что крепость выстоит.
* * *
Немало поредевший передовой полк раскинул стан на берегу реки, у веси Черная Грязь, и это сказочно-былинное название было как нельзя к месту. Распутица, как и опасался Ростислав, задерживала белозерские полки сверх установленных двух седьмиц. И страшно было даже подумать, насколько задержит новгородцев. Тем более неожиданным для всех было в один прекрасный день увидеть вдали на реке идущую с полудня[104]104
с юга.
[Закрыть] лодейную рать[105]105
флот.
[Закрыть]. Мелькнула тревожная мысль: Глеб сумел обойти и взять в кольцо! Но корабли, приближаясь, все четче прорисовывались сквозь дымку, и, наконец, завиднелись и плещущие на головной ладье стяги. Лазурный и желтый. Свои!
– Хвала пресветлому Хорсу, успели, – вскоре уже говорил своему союзнику Остромир. – Задержись на несколько дней – и стал бы лед. Здесь наших пять сотни и варяги. Остальные, комонные[106]106
конные
[Закрыть] и пешие, подтянутся, как станет можно.
С такой ратью уже можно воевать, думал Ростислав. Выглядел Новгородец так себе. Еще слаб от ран, да и долгое путешествие по воде… Однако он здесь.
Лодьи между тем причаливали к берегу, высаживая все новых и новых воинов. С такой ратью уже можно воевать.
– А вон и ужаки плывут! – заорал с берега Некрас, углядев в несусветной дали варяжские шнеки[107]107
Шнек – тип скандинавского судна. Буквально «змея», в отличие от драккакра – «дракона».
[Закрыть]. Викингов оказалось тридцать шесть человек, все возбужденные предстоящими битвами и несколько озадаченные. В отличие от славян, они не привыкли воевать зимой.
Первым на землю соскочил варяг Хаук и – с ума сойти! – бросился обниматься к Некрасу. Вот уж воистину, найдешь друга, где не ждешь. А ведь еще год назад кое-кто полыхал ненавистью…
На «Золотом змее» тем временем происходило какое-то замешательство. Ростислав разглядел, что красавиц Эрик стоит в развевающемся плаще, гордо опираясь на копье, и отказывается сходить на берег. Столпившиеся вокруг варяги что-то кричали ему на разные голоса, вперемешку со взрывами хохота и восхищенными возгласами, он же отвечал властно и односложно.
Хаук, сообразив, в чем дело, бросился к побратиму, начал что-то ему вполголоса выговаривать. Ростислав, знающий по-норвежски несколько слов, сумел разобрать: «ты глуп», «позор», «теперь не имеет значения». Эрик в ответ бросил все так же высокомерно: «Это мое слово!». Хаук разразился длинной речью, состоящей, как можно было понять, в основном из упреков и ругательств. Звенящий гневный возглас Эрика взлетел над водой.
Затем… Это было страшно. По лицу варяга поползла бледность; все черты словно начали стираться, оставляя мертвую маску; рука судорожно потянулась к вороту… Ростислав боковым зрением увидел, как варяги тихо-тихо начинают отступать от берега. Мало кому хотелось попасться под руку берсерку. Затем… Ростиславу почудилось, будто кусок жизни повторяется заново. Из-под кожаного навеса появилась светловолосая женщина, протягивая к безумцу руки, сделала навстречу ему шаг, другой, что-то говоря негромким, завораживающе певучим голосом, коснулась пальцами разметавшихся пепельных кудрей, еще шаг, и вот она уже обнимала варяга за плечи, гладила по волосам и нашептывала ласковые слова, как заболевшему ребенку. И через несколько секунд тот действительно пришел в себя, моргая и недоуменно озираясь вокруг, подобно человеку, внезапно разбуженному ото сна.
– Князь, – это оказался Хаук. – Отмени свой приговор. Иначе Эрик не пойдет на Белозерскую землю, потому что он дал слово князю Остромиру в том, что будет подчиняться приговору. Вот.
– Пошел уже, – буркнул Ростислав себе под нос, но варяг услышал.
– Нет, князь! Это не земля, а вода.
– Ф-Ф! А когда лед будет? – вклинился Некрас. И что оставалось делать князю? Правильно: объявить о помиловании. А затем перемахнуть борт и спросить у Даны:
– А ты что здесь делаешь?
Дана потупилась, нервно теребя косу:
– Прости, княже. Не могла я оставаться в тереме.
– Не могла? Почему?
– Прости, княже, – зачем-то повторила она. – Мне было так тревожно… за тебя.
– Тревожно, значит. А под ростовскими стрелами будет спокойнее.
Ростиславу тоже было тревожно. Так тревожно, что он даже не чувствовал радости от встречи. Что Дане, да в ее положении, делать на войне! А уж если совсем «ум уступил желанию», так хотя бы плыть, как подобает будущей матери наследника: на княжеской ладье, в удобстве, безопасности и почете. Так нет же, непременно нужно ехать среди трех с лишком десятков чужих и весьма несдержанных мужчин!
Все это Ростислав высказал, в досаде даже не заботясь о том, что варяги могут его услышать, и в ответ получил синь из-под изумленно вскинутых ресниц:
– А кто бы тогда позаботился об Эрике?
Полное сумасшествие.
– Я дам тебе чёлн и кметей в сопровождение, и ты отправляешься обратно. Сегодня же.
– Княже, не отсылай меня! Я сойду там с ума! Ну пожалуйста, я могу ухаживать за ранеными, я могу делать все, что нужно, я не буду в тягость! Я не выдержу там в одиночестве!
Сперва норманнская ярость, затем бабская истерика. Ростислав начал было ее уговаривать, как мог ласково, что нужно заботиться о малыше, что нельзя подвергать опасности…
– Князь! – перебил его Хаук с истинно викингской бесцеремонностью. – Я от имени всех прошу тебя, чтобы не отсылать сию деву. Она имеет много hamingja[108]108
удача (норвежск.).
[Закрыть].
Остальные варяги тотчас одобрительно закричали, кто по-словенски, кто на своем языке.
– Княже! – умоляюще прошептала Дана.
Ростислав обернулся с раздражением. Где только не появляются эти веселые ребята, все идет по их хотению Удача, водяной их забери! А ведь могут и отказаться сражаться без той «удачи».
– Изяславич! – объявил Некрас громогласным заговорщицким шепотом, изо всех сил пытаясь дотянуться до ростиславова уха. – Есть трое, с кем лучше не спорить: медведь-шатун, бешеный викинг и беременная женщина.
Ростислав махнул рукой:
– Оставайся.
В ту же секунду подскочили двое варягов, сияя точь-в-точь два начищенных медных рукомойника, сплели руки наподобие кресла и вынесли свою «fylgja» [109]109
Следовать (исландск.) Fylgja (также hamingja) – в скандинавской мифологии дева-хранительница удачи.
[Закрыть] на берег, чтобы, Один упаси, не замочила ног. Вот так-то. Он опасался, что викинги могут обидеть девицу, а они ее на руках носят.
В положенное время стал санный путь, реки сковало льдом, и война возобновилась. И о снятии осады с Белокрепости пришлось забыть. Род Сычевых поднял мятеж против князя. А через несколько дней возмутился и обезглавленный род Бирючей. Столица оказалась под угрозой с двух сторон.
Глава 24
Начало войны было ознаменовано операцией, вошедшей в историю как «охота на волков». Белозерский воевода Ратибор Нежданович, в нарушение приказа, не пошел на соединение с князем, а бросил собранные полки на подавление мятежа Бирючей. Незаурядный полководец, не уступавший Ростиславу, а, возможно, и превосходящий его, Ратибор сумел искусным маневром взять главные силы мятежников в клещи, что, при численном перевесе, обеспечило ему победу. Битва, тем не менее, была «зла и люта». Зная крутой нрав воеводы, воины из рода Бирючей сражались до последнего, предпочитая смерть плену, и почти все пали в той сече. Ратибор, не обладая великодушием и дальновидностью своего князя, немногих захваченных мятежников развесил по ближайшим дубам, а Волчье Логово спалил дотла. Тем самым он обрек уцелевших Бирючей на кровную вражду не только с родом Беровых, но и с родом Еленевых[111]111
От «елень» – олень.
[Закрыть], к которому принадлежал он сам, что лет через десять-пятнадцать неминуемо должно было привести к новой усобице. Но, как бы то ни было, на данный момент опасность прорыва ростовчан с восточной границы была устранена.
Тем временем с запада мятежные Сычевы смогли соединиться с ростовским войском, отжимая Ростислава все дальше от границы… и все ближе к Белозерску. Маневр этот был весьма рискованным – со дня на день должен был подойти второй новгородский полк, и тогда уже Глеб оказался бы зажатым с двух сторон. Именно потому Ростовчанин так спешил добраться до столицы, не давая своим воям ни дня передышки, бросая в сечу все новые и новые сотни, стягивая их отовсюду, в том числе и от Белокрепости.
Белокрепость держалась. Несмотря на неравенство сил, так и не сокращающееся, поскольку ряды защитников крепости редели от штурма к штурму. Впрочем, крепость почиталась неприступной, а пищи, воды, стрел и иного воинского припаса было достаточно.
Сначала дожди, а затем снег не позволяли осаждающим запалить стены, что уже было немало.
Белокрепость держалась и не думала о сдаче, хотя люди уже были утомлены почти до предела. Что это были за люди! Рядом, плечом к плечу стояли и опоясанные кмети, и простые горожане… Напрашивается банальнейшая из банальных фраза наподобие «невинные жертвы княжеских котор»[112]112
конфликтов, междоусобиц; бытовало устойчивое выражение «ссоры и которы».
[Закрыть], но нет, это было бы несправедливо. Все это будет позже, лет через двести-триста, когда Русь станет старше (а народы стареют, как люди), когда земля сперва объединится, а затем снова распадется на уделы, когда утвердится единая княжеская династия, когда возникнет феодализм, и произойдет еще много разного (читай историю!), что превратит прежних вольных мужей в низшее сословие, которому действительно не будет дела до того, что не поделил один государь с другим. Но не сейчас. Пока еще словенский народ был молод, воинственен и свободолюбив. Пока еще считал дело своего княжества своим кровным делом. И если в один из дней несколько словенских родов не пожелали мириться с самовластьем Глеба Ростовского и назвали своим князем Мстислава – то это было их решение. И если сейчас эти люди и их дети готовы были умереть за независимость своей земли – это была их земля.
И не только в Белокрепости. Там, где Глеб не встречал княжеского войска, он продвигался вперед… оставляя за спиной постоянную угрозу. Прирожденные охотники, бравшиеся за лук едва ли не раньше, чем за ложку, и знавшие каждую тропинку в лесах и болотах – это вам отнюдь не поминки[113]113
Поминок – подарок.
[Закрыть], тут скорее пахнет тризной. Партизанская война в лесах, тактика которой практически не изменилась до наших дней, всегда была губительнее открытого сражения.
Линия фронта меж тем приняла вытянутую и причудливо изогнутую форму. Самое время для решающего прорыва. Если Белокрепость продержится еще немного. Если Ратибор сумеет быстро подавить мятеж и перекинуть на закат[114]114
на запад.
[Закрыть] достаточное войско (Ростислав не получил еще вести об итоге «охоты на волков»). Если вовремя подойдет второй новгородский полк. Если сбудутся все эти «если», белозерцам удастся разорвать ростовское войско надвое, и тогда… Очевидно, тогда победа останется за ними. Во всяком случае, таков был замысел Ростислава.
Поэтому, несмотря на нетерпение Остромира, кричавшего «вперед!», Ростислав упорно держал занятый рубеж, не отступая ни на шаг, но и не пытаясь продвинуться. Сейчас, пытаясь наступать, легко можно было оказаться в окружении. Итак, война приобрела странный характер: несмотря на ежедневные стычки, время от времени ростовчанам удавалось оттеснить белозерцев на версту, но назавтра последние снова возвращали утраченные позиции. При этом сам Глеб, с упорством, достойным лучшего применения, торчал под стенами Белокрепости, и дополнительных сил подтянуть уже не мог. В те редкие дни, когда наступало затишье, самые удалые из белозерских молодцов, предводительствуемые Некрасом Кузнецовым, гарцевали перед вражеским станом, выкрикивая всякие обидности, например: «Эй, Глебушка, заходи на огонек, Чугунную Лапу переплавим на ночной горшок!» – и всегда успевали исчезнуть прежде, чем ростовчане отворят тулы.
И вот в один прекрасный день… Что-то слишком много становилось повторений. Стояла лунная ночь; бойцы спали, утомленные кровавой сечей, кроме часовых да тех несчастных, кто, страдая от ран, не мог сомкнуть глаз. Князь Ростислав едва смежил веки в златотканом своем шатре… Да нет, в действительности и шатер был обыкновенный, полотняный, и Ростислав дрых без задних ног, и разбудили его дикие вопли на улице.
– Неможно! – твердил дружинник, стоявший в эту ночь на страже у шатра.
– Мне – нужно! – возмущался в ответ женский голос, который Ростислав узнал бы из тысячи. – Изволь немедленно доложить, иначе я войду сама!
– Князь отдыхает!
– Ничего, успеет отдохнуть! А если ты, кметь, сей же час не разбудишь князя, и я не сообщу ему того, что должна сообщить, до конца своих дней ты будешь служить на заставе богатырской, где соседями твоими будут одни ошкуи[115]115
белые медведи.
[Закрыть]!
– Князь почивает!
– Уже нет, – хмыкнул Ростислав, выходя из шатра.
Да, уж слишком много повторений. Как год назад в Светыни, Милана раскраснелась от бешеной скачки, черные очи ее пылали недобрым огнем, и в них читалась решимость прорубаться сквозь целое войско.
– Входи, – Ростислав приподнял матерчатый полог, пропуская нежданную гостью и отчего-то не решаясь расспрашивать.
Милана бережно опустила на походное ложе свою ношу, откинула бесчисленные пуховые платки.
* * *
Затеплив лучину от переносной жаровни, Ростислав молча всматривался в лицо спящей девочки. Тонкие черты явно достались Заюшке от матери, а вот волосики были светлые, точь-в-точь белёный лён.
– Я дала ей сонного питья, – прошептала Милана из-за плеча. Ростислав обернулся к женщине:
– Милана, что все это значит?
– Значит, княже, что я не желаю стоять за неправое дело и не оставлю свое дитя вору[116]116
государственному изменнику.
[Закрыть], и пришла, чтобы быть с тобой в трудный час, мой князь.
– Но, Милана… – начал было Ростислав. От Даны особого проку не оказалась, но Милана сведуща в лекарском искусстве, и наверняка будет полезна. Но как быть с тем, что она – сестра беглой княгини?
– Княже! – решительно перебила Милана. – Это важно. Сычиха едет встречаться с Ростовчанином, с ней только четверо гридней, и путь мне известен. Ее легко можно будет перехватить.
– Я не воюю с женщинами! – возмутился Ростислав.
– А зря, княже, – подлез под полог незваный стремянный. – Это такая тетя – ух! Как есть ошибка природы, что ей кое-чего недодадено. Совести, я имею в виду! А вы про что подумали?
– Кончай скоморошничать, Некрас, – поморщился князь. Стремянный скорчил обиженную мину:
– Правитель самовластный и вздорный! Правда, княже. Если поимаем Сычиху, обезглавим весь мятежный род. А еще лучше, Борислав наверняка будет стремиться вызволить мать, тут-то мы его и заманим, куда надо. Ну что, княже, будить ребят?
Ростислав со вздохом кивнул.
* * *
«Нятье»[117]117
арест; содержание под стражей.
[Закрыть] Сычихи оказалось непростым делом. Один из кметей погиб, еще двое серьезно ранены, однако настоящая предводительница мятежа все же оказалась в руках княжих людей.
Приведенная к допросу, неистовая воительница облила князя ледяным презрением и на вопросы отвечать отказалась, на чем, впрочем, никто особенно и не настаивал.
* * *
Зато Некрас, уже измысливший очередную хитроумность, потирая руки, обратился к Третьяку:
– Ну что, братец, придется тебе снова поработать газелью.
На лице дружинника, отнюдь не питавшего склонности к приемам тайной войны, явственно отразилась «будущей мести гроза».
* * *
Уж под видом кого Третьяк проник во вражеское логово, чтобы сообщить, где и когда можно будет отбить пленницу, и как выбрался обратно – летописи умалчивают. Но известно, что он явился к князю под вечер, с преизрядным синяком и выражением полного недоумения на лице.
– Княже, боюсь сказать, это невероятно. Борислав не хочет ничего делать.
– Он тебе не поверил? Почуял ловушку? – нахмурился Ростислав.
– Нет, княже! Поверил. Но он не желает спасать свою собственную мать! Более того… да нет, этого быть не может, почудилось.
– Что почудилось? Говори.
– Возможно, княже, это мне показалось, но мне показалось, что Борислав был даже рад.
– Какое в сем чудо есть! – патетически провозгласил Некрас. – Это ж такая маманя, что сынуле своему не давала ни ступить, ни пукнуть. Я мыслю, до сих пор по попе шлепать не забывает. Вот он, бедолага, и рад-радешенек, что в чужую уху своего таракана скинул.
– Ты, чай, про почтенную жену говоришь, охальник! – возмутился рыцарственный Третьяк.
– Вот-вот, кого хошь скалкой почтит.
Князь Ростислав изо всех сил делал вид, что не обращает внимания на перебранку вятших[118]118
Вятший – лучший, почтенный, позднее – знатный.
[Закрыть] своих мужей.
– И все-таки, – молвил наконец Третьяк, – что же мы, все зря?
Рыжий-Конопатый взглянул на своего сотоварища с хорошо отработанной снисходительностью:
– Газель ты газель и есть. Мы таких пирогов с малиной напечем, что Сычевы пальчики оближут. Если останется, чем облизывать.
* * *
Важная пленница до поры затворена была в единственной, чудом уцелевшей в ходе боевых действий истобке, которую смогли найти; Ростислав распорядился, чтобы ей не чинили ни в чем обиды или недостатка. Как-то раз вместо охранника, носившего пищу, к бывшей свекрови зашла Милана.
– Прочь, псица! – бросила пленница с презрением.
Милана пожала плечами, выкладывая на рушник хлеб и вяленую рыбу.
– Ничего ты не поняла, Предслава. И, боюсь, уже не поймешь. Я ведь не счеты с тобой свожу. Просто есть вещи, которых не следует делать. Обижать людей без вины. Разлучать дитя с матерью. Против своей земли идти[119]119
Против своей земли идти – слово «земля» имело различные значения: 1) Княжество; государство, затем (от объединения русского государства до формирования удельной системы) – административно-территориальная единица (подробнее см. у А.Членова); 2) Население этого княжества как целостность; народ. В обоих значениях оно употребляется, например, в «Слове о полку Игореве».
[Закрыть]. А если сделал – не жалуйся, когда твоя кривда по тебе же ударит.
– Дрянь бесстыжая! – взорвалась старуха. – Ты меня укоряешь, гулящая, извергиня[120]120
Изверг – человек, извергнутый из рода, т. е. изгнанный либо добровольно вышедший из рода. Бранный оттенок слово приобрело позднее.
[Закрыть]! Ведьма! Сын мой мягкосердечен, а следовало бы удавить тебя сразу, змея! Но ничего, еще будет по-моему, тогда взвоешь.
– Ничего уже не будет по-твоему. И сын твой тебя не выручит. Он знает, как можно тебя освободить, но отказался это делать.
– Врешь!
– Не хочешь, не верь. Но это правда. Там среди ваших есть княжий муж, и он поведал, что Борислав, узнав о твоем пленении, вздохнул с облегчением и твердо решил ничего не предпринимать. Твой сын тебя бросил, Предслава.
И в этот миг Милана поняла, что мать поверила. По тому, как окаменело ее лицо. По тому, как властная боярыня вмиг превратилась в измученную старуху. И по тому, как через несколько мгновений распрямила она сгорбленные плечи, и только взгляд остался прежним, ледяным и жестким, как корст[121]121
гранит.
[Закрыть].
* * *
На следующий день Сычиху должны были отправить в Белозерск. Поскольку ее держали на положении не то чтобы почетной пленницы, но близко к тому, везли ее без оков, но под усиленной охраной. Наглухо закрытый возок сопровождали спереди и сзади по двое дружинников, пятый находился внутри, рядом с пленницей. Кони резво бежали по свежему снегу, поскрипывали полозья, дружинник шептал едва слышно:
– Слушай и молчи. Скоро будем проезжать по берегу, где река заворачивает, здесь придержат коней. Прыгай точно против большой ивы и сразу вниз, там берег невысокий, но крутой, и есть маленькая печорка[122]122
пещерка.
[Закрыть], там схоронишься, пока будут искать, я постараюсь их отвести. Не спрашивай, так надо.
И верно, через несколько минут на крутом повороте бег коней замедлился. Женщина кувырком выкатилась в сугроб, вместе со снегом ухнула вниз, враз задохнувшись от залепившего лицо снега, рука провалилась в какую-то дыру, и женщина рывком втянулась в крохотную пещерку, сжалась там в комок, стараясь стать как можно незаметнее. Сверху послышались недоуменные восклицания, громкое «тпр-ру», шаги, крики, сперва все ближе, затем в отдалении, и наконец все стихло.
Вечером того же дня притаившиеся в засаде белозерские кмети имели удовольствие наблюдать, как перессорились между собой мятежники, и разобраться с оставшимися в живых после этой семейной усобицы. Среди убитых нашли и Борислава с проломленным черепом, и его мать с ножом в сердце. Борислава положил Шатун, а вот что случилось с Сычихой, так и осталось невыясненным.
– В голове не укладывается, – прошептал Ростислав, оглядывая картину побоища. – И в этом змеюшнике Милана жила столько лет…
Меж тем радостные крики возвестили, что кмети, разбирая добычу, добрались до винного погреба. Ростислав тоже пошел полюбопытствовать, что там нашли хорошего. При тщательном осмотре обнаружился и еще один, тщательно замаскированный люк; сбивая крепко прилаженный замок, услышали из подпола невнятные крики, стук и тявканье, а едва подняли крышку, в нос ударило зловоние. Вслед за тем на свет божий был извлечен несколько помятый ирландец и, понятное дело, его Патрикеевна.
– Я им говорит: «Надо любить ближний!» – рассказывал неунывающий божий человек, азартно набивая рот вперемешку сыром[123]123
творогом.
[Закрыть]с медом, ветчиной и моченой брусникой и не забывая подсовывать кусочки своей любимице. – А они: «Мы ближний любить, а дальний – нет!». Значит, я есть дальний, бить в рожа, сажать в погреб. Ну, муж есть суровый! Рычать, как три медведь. Вот я сидеть в погреб, молиться Господь. Один день сидеть, два день сидеть, много день сидеть, и думать: «Почему зверя кушать мало-мало, а какать – как всегда?».
В итоге, на радостях от победы и знатной добычи, бойцы уснули так крепко, что, окажись поблизости враг, исход войны был бы решен уже этой ночью. Так крепко, что Некрас даже и не заметил, как чья-то рука запихала ему за пазуху кусочек мяса. Затем в помещение была запущена лиса. Рыжая Патрикеевна, несмотря на обильную трапезу, отнюдь не считавшая себя достаточно вознагражденной за погребное сидение, тотчас поспешила на манящий запах, одним махом запрыгнула на спящего, и принялась за поиски. Представьте теперь ощущение человека, проснувшегося от того, что какие-то лапы топчутся у него на лице. Некрас подскочил с воплями: «Засада!», тщетно пытаясь спросонок нашарить оружие, лиса со свойственной ей сообразительностью юркнула под плащ, дабы там затаиться. Хитрый плащ оказался с потайным карманом, где животина и застряла. А пока двое барахтались, пытаясь выпутаться из бесчисленных складок, набежали мужики с факелами да свечками, с хохотом, гоготом и криками «Лиса с лисом милуется!». В перерывах между взмахами лисьего хвоста, лезшего в глаза, Некрас сумел-таки разглядеть счастливую рожу шутника-Третьяка, а также и хозяина лисы, с важным видом провозгласившего:
– Блажен муж, иже и скотов милует!
И тут, вызволив наконец пушистое создание из вотольного плена, Некрас решил сделать хорошую мину при плохой игре и поддержать шутку. Сгребя лису в охапку, он с самой умильной физиономией воскликнул: «Ах ты моя миленькая!» – и чмокнул прямо в кожаный нос. И тут вконец обалдевшая лисица тяпнула бедолагу за самую выступающую часть тела. За нос! В следующие пять минут божий человек имел полную возможность удесятерить свои познания в русском нелитературном.
