Текст книги "Муж беспорочный (СИ)"
Автор книги: Марина Шалина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)
Глава 21
Не умножай сущностей без необходимости.
С того дня, когда Дана узнала о гибели Ростислава, она жила в какой-то апатии. У нее оставалась одна мысль, одно желание: выносить дитя. Она позволила себя увезти. Она ела, потому что ребенку нужна пища. Она гуляла по двору (уходить дальше, ей сказали, опасно), потому что ребенку нужно движение. Она не плакала, потому что это нехорошо для ребенка.
Для себя Дана не хотела уже ничего. Ни на что не надеялась. И потому, услышав голос Ростислава, в первый миг приняла его за морок.
Ростислав с дружинниками подъехали к лесной сторожке уже затемно. Некрас выпихнул вперед связанного конюха; связанного, впрочем, довольно свободно, чтобы двигаться мог, а вот сбежать было бы трудно. Ярко постучал в ставень, подавая условный знак. Вскоре откликнулся ворчливый женский голос:
– Кто еще там?
– Открывай, Зарина, это я, Ярко.
В доме послышалось какое-то шевеление, дверь скрипнула, неохотно начала отворяться… Тут же распахнулась, чуть не сорванная с петель, и внутрь ввалилась толпа вооруженных мужчин. Темные сени вмиг осветились факелами… И Ростислав с удивлением узнал хорошо ему знакомую ведьму Путиху. Ну да до нее ли сейчас было.
– Дана!
Голос этот, в иные дни, перекрывал шум битвы, а уж в ветхой сторожке, казалось, срывал крышу.
– Дана! Данюша!
И только услышав грохот опрокинутой скамьи, Дана поняла, что все взаправду. Охнув, выскочила из своей маленькой клети.
– Ростиславе!
В обморок не упала, а ноги-то предательски подкосились. Женщина, не надеявшаяся вновь увидеть своего мужчину. Мужчина, несмотря ни на что, искавший свою женщину. И сейчас эти двое не могли наглядеться друг на друга, не могли разомкнуть объятий, не замечая никого вокруг. Впрочем, невольные зрители, деликатно притихнув, бочком-бочком один за другим начали выскальзывать за дверь…
– Далеко ли, голубушка? – Некрас словил за рукав собравшуюся было улизнуть под шумок ведьму. – А с тобой у нас, Зарина-Путиха, разговор будет особый. Суро-о-вый разговор. Так что быстренько выкладывай все, что знаешь, пока князь про тебя не вспомнил. Я-то на радостях добрый, а вот он – совсем наоборот.
– А чего Зарина! А чего Путиха! – отчаянно заверещала пойманная ведьма, вырываться все же благоразумно не пытаясь. – Я ж ничего худого! Я вообще ни при чем, я только княгинин приказ…
– Стоять! Медленно и подробно. Какой приказ какой княгини?
– Как это какой княгини? Нашей светлой княгинюшки.
– Княже! – негромко позвал Некрас. – Я понимаю, что ты занят более приятным делом, но все-таки отвлекись и послушай, что болтает ведьма.
А ведьма болтала много и с готовностью, памятуя, что повинную голову меч не сечет. Выходило, что княгиня Любава поручила ей втереться в доверие к Дане и, когда будет нужно, уговорить уехать, куда скажут; при этом не только не причинять той никакого вреда, но и всемерно заботиться, опекать и, когда подойдет срок, принять дитя и ходить за ним.
– Да-а… . Избавься от предвзятости и перестанешь ошибаться, – процитировал Некрас какого-то одному ему известного мудреца. – А ведь все было очевидно, Изяславич.
Ростислав не ответил. В этот час рвались, рассыпались прахом последние остатки большой любви.
– Едем, – сказал вдруг Ростислав. Голосом, севшим то ли от недавнего крика, то ли от чего иного.
– Куда, княже?
– В город. Пусть свершится правосудие. Кто бы ни был преступник.
– Княже, – вкрадчиво промурлыкал стремянный. – Ночь на дворе. И тучи тяжелые-тяжелые. Вот-вот начнется буря. Пожалей ребят, не гони через лес в такую погоду. Все равно ведь не найдем пути, а тут какое-нибудь дерево хрясь – и по макушке. То-то Любомир посмеется…
Будь на месте Ростислава Остромир, или Глеб, или иной князь из тех, про кого слагают былины, он бы прикрикнул на слугу, бесстрашно помчался вперед, не обращая внимания на все преграды, и, возможно, тем самым избавил бы свою землю от многих бед… или и впрямь сломал бы шею. Но «безумство храбрых» было глубоко чуждо Беспорочному мужу. Он распорядился ждать утра.
Да, это была страшная буря. Ветер ревел взбесившимся медведем, сгибая деревья в тугие луки, сотрясая до основания ветхие стены лесной истобки, и порой казалось, что слышно, как за многие версты с треском выворачивает из земли вековые сосны. Да грохотал, разрывая небо пополам, гром. Впору было подумать, что Перун гневается за пролитую кровь.
Впрочем, Ростислав Белозерский об этом не думал. И ни о чем другом – ни о смерти Яросвета, ни об измене Любомира, ни даже о предательстве жены. В этот час, когда дружинники, уснувшие было вповалку прямо посреди избушки, разбуженные громом, теснее прижимались друг к други и невольно охали, а в углу жалобно скулила и бормотала заклинания ведьма, Ростислав и Дана едва ли замечали неистовство стихий. За один в короткий вечер в душе Ростислава что-то надломилось и вновь срослось, уже совсем иначе, и он теперь с удивлением оглядывал открывшийся ему из этого положения, словно бы новый мир. Слишком короткую и слишком узкую для двоих кровать, кожаную занавеску, сухой мох, точащий из щелей бревенчатой стены… и женщину, без которой он не сможет жить; он точно это знал и, с трудом вспоминая, что когда-то было иначе, не понимал, как же это могло быть.
А Дану просто переполняло счастье. И в такой час раскаты грома не могли заглушить шепота влюбленных, сбивчиво рассказывающих друг другу, как стиснул Ростислав меч, когда услышал «пропала», и как почернело небо, когда Дана услышала «убит». В эту грозовую ночь Ростислав впервые прошептал: «Я так тебя люблю!». А Дана наконец-то ответила: «И я тебя…».
А гроза, последняя осенняя гроза, все не стихала, и молния вырывала из тьмы то нежный изгиб шеи, то рассеченное шрамами плечо, то пару сплетенных рук, чутко ловившие едва заметное движение новой жизни.
* * *
К утру природа успокоилась, грозный Перун, умиротворившись наконец, уступил место светлому Хорсу. Чисто-чисто промытое небо сияло бесконечной синевой, а лучистое солнышко казалось совсем весенним.
Мир наполнился терпковатыми осенними запахами, но и они навевали тихую, светлую, как этот день, радость. Совсем не хотелось в такой день ехать в город, разбираться со всеми этими безобразиями. А пришлось. Пришлось ждать, пока хоть немного просохнут дороги, ехать, поминутно спешиваясь, чтобы растащить буреломы, или объезжая иные из них, увязая в грязи и часто останавливаясь на отдых.
Когда, наконец, перед князем и его свитой со скрипом разошлись детинные ворота, что Ростислав, что его спутники были забрызганы грязью с головы до ног, усталые, голодны и злые на весь мир. В дополнение ко всему, когда мелкой рысью ехали по улице, под княжеским конем подломилась гнилая доска мостовой. Конь споткнулся, повредив ногу, а сорванная подкова так и осталась в щели.
Ввалившись в гридницу, Ростислав немедленно потребовал к себе княгиню. Старуха-ключница с натугой поклонилась:
– Княже, княгини нет в городе. Вчера примчал боярин Любомир, поведал, что брат их занемог и при смерти, и княгиня тотчас уехала, ни вещей не взяла, ни слуг. Сварог даст, благополучно добралась бы до Волчьего Логова, а то ведь что деялось-то…
Ключница смотрела на своего господина спокойно, и явно было, что единственное, что ее волнует и пугает – это прошедшая буря. Ну и, может быть, еще чуть-чуть – здоровье Яросвета. Но о заговоре, ни о бегстве заговорщиков старуха не имела ни малейшего представления.
Ростислав распорядился перекрыть все пути; послать людей на поиски беглецов; направить во все близлежащие княжества послов с просьбой: «… если придут жена моя Любава с братом своим Любомиром, то бы не принимал оных, а, поимав, выслал ко мне для суда». А поскольку беглецы почти наверняка направились в Ростов, князю Глебу было направлено особое послание, заранее составленное в несколько более жестком тоне.
Затем князь приказал подавать ужин и топить баню; затем вызвал кончанского старосту с той улицы, где его конь потерял подкову. Староста, мужик осанистый, важный и вроде бы толковый (иначе зачем бы его выбрали?), явился пред княжеские очи, не подозревая ничего худого. Ростислав, отставив кубок с горячим медовым сбитнем, поднялся из-за стола, враз заставив всех задрать головы. Он заговорил негромко и внешне очень спокойно:
– Зачем тебя мир ставил?
Только мертвенно-бледный рубец на налитом кровью лице не позволял обмануться.
* * *
Со следующего утра жизнь в Белозерском замке пошла как обычно, с той только разницей, что теперь девки суетились теперь не вокруг княгини, а вокруг Даны. Княжья хоть – это тоже положение.
Дана была женщина простая, не карьеристка вроде Лебеди, но и не скромница. Она знала свое место, и если Доля вдруг поднимала ее на ступеньку выше, она не рвалась дальше вверх, но и занятого уступать не собиралась. А в отсутствие водимых жен хозяйкой дома по очередности становилась любимая – а в данном случае и единственная – наложница. И теперь Дане иногда хотелось, чтобы княгиню не нашли. Она не держала обиды, она не жаждала мести, она желала бы просто никогда не видеть эту женщину.
Потому Дана со рвением взялась за хозяйство, может быть, подсознательно стремясь закрепиться. Ростислав даже как-то заметил ей:
– Ты, Данюша, не утруждай себя так, побереглась бы.
– Что ты, княже, мне не в тягость. А без хозяйского догляду добра не будет, по себе знаю.
Дана, охнув, осеклась. Впрочем, Ростислав ничего не понял.
Ростиславу тоже иногда хотелось, чтобы княгиню не нашли, но он всякий раз одергивал себя. Княгиня должна была стать матерью наследника, а наследник должен родиться в Белозерском замке и воспитываться в Белозерске. И если его мать преступна – значит, без матери. О том, чтобы Любава снова заняла прежнее место, не могло быть и речи. Но ему нужен сын. Оба сына.
* * *
Трагедии случаются во всякое время. Но почему-то известия о них чаще всего приходят ночью.
Этой ночью шатающийся от усталости гонец на взмыленном коне наметом проскакал по спящему подолу. Копыта дробно простучали по деревянному настилу, но жители еще не подозревали о беде; только какая-то старуха, мучимая бессонницей, мельком кинула взгляд в затянутое пузырем окошко, проворчав: «Носятся тут, дня им нет». Вскоре гонец уже изо всех сил колотил в ворота. Последовал короткий обмен фразами – и раздался протяжный скрип петель, особенно громкий в ночной тишине. Загрохотали по мостовой тяжелые сапоги. Снова быстрый разговор и скрип ворот. Черная весть вошла в княжеский терем. Разбудили стремянного Некраса. Тот, услышав, в чем дело, торопливо стал натягивать порты, ругаясь сквозь зубы. Полуодетый, помчался будить князя, из деликатности со всех сил громыхнув дверью изложницы. Ростислав сел на постели (тугие мускулы, шрамы и выжженный Перунов знак), Даня, испуганно пискнув, натянула до глаз беличье одеяло.
– Что за…
– Княже, Глеб перешел границу и осадил Белокрепость.
Глава 22
Погибель хищнику, друзья!
Пускай падет он мертвой!
Мал Древлянский, потомок Ростислава Белозерского. Версия К.Ф.Рылеева.
Далеко разносился над утренним Белозерском голос звонкого медного била, и граждане, едва заслышав этот зов, спешили на вечевую площадь, на ходу спрашивая друг друга:
– В чем дело?
– Что стряслось?
– Отчего переполох?
– Никто ничего не ведает.
– Ладно, сейчас узнаем.
– Война, братцы!
– Какая еще война, чего каркаешь?
– Точно, и я слышал: Глеб Ростовский осадил Белокрепость.
– Что, опять? Все ему неймется!
– Помилуй нас Сварог! У меня в Белокрепости брат с семьей. Что будет-то…
– А что будет, били раз, два били, в третий побьем. В четвертый, глядишь, не сунется.
– Так-то оно так, да несподручно сейчас ратиться: и урожай не весь собрали, и на дорогах распутица.
– Вот и пусть Глеб в нашей грязи тонет!
– Точно, не бывать Глебу на Белом озере! Князь наш не допустит, и мы, не мужи, что ли? Постоим за родную землю!
– Постоять-то постоим, да как бы лечь не пришлось. Сколько с весской рати-то не вернулось, откуда у нас силы Глебу противустать? А то, может, лучше поклониться, чай, голова не отвалится.
– Ж… а отвалится, нечем на ларе с добром сидеть будет!
– Верно говоришь! Или позабыли, как в прошлую войну ростовцы наши веси жгли, или никого из родных, скажешь, не потеряли? Нельзя с хищником договориться!
– Отчего ж нельзя, можно. Если сперва ему зубы выбить, когти вырвать и хвост оторвать.
– Хвост-то зачем?
– На всякий случай. Чтобы обманно не вилял.
– Разобьем Глеба! В колодках в Белозерск притащим!
– Встанем крепко за землю Белозерскую! Стяжаем князю чести, а себе славы и в веках останемся бессмертны!
– Ты, молодой, погоди, не полыхай, не полыхай. Оно, конечно, встанем всем миром, потому как под Ростовом нам жизни не станет. Только здесь ду-у-мать надо, соображать то есть. Сперва князя послушай. Мы ж его для того и поставили.
* * *
На площади собрался уже весь город. Князь вышел к миру почти сразу – сегодня каждый час был на счету. При всех знаках княжеского достоинства: в алом корзне[99]99
Корзно – одна из княжеских регалий, плащ, обычно алого цвета.
[Закрыть] и княжей шапке, отделанной золотой вышивкой, самоцветами и собольи мехом, в золотой булавой и Цветом Грозы у бедра, Ростислав, князь Белозерский, высокий и прямой, как копье. Он вскинул десницу, и шумное вече мгновенно стихло.
– Братие и дружина! Народ белозерский! Беда пришла в наш дом. Глеб Ростовский со своими полчищами вторгся в Белозерскую землю. Ростовский хищник напал вероломно, подобно татю, пользуясь трудным для нас часом. Народ Белозерский! Напомнить ли вам, как одиннадцать лет назад отстояли мы право жить по собственной воле, а не по Глебовой прихоти? Напомнить ли, как четыре года назад снова вышвырнули мы хищника с нашей земли? Мужи Белозерские! Нам будет трудно. Не ради чести, не ради славы; не ради добычи и полона; тот, кто пойдет сегодня за мной, пойдет в бой ради жизни наших детей.
Дальше было все, как обычно. Выступил седой воевода Ратибор; выступили все, кому было, что сказать.
Ростислав молча смотрел вниз. С его места видно было только море голов: меховые шапки справных горожан, простые – бедняков; кое-где – простоволосые головы; изредка мелькали женские платки. Он знал, что решат эти люди. Знал, что не может быть иначе. И знал, что должно делать ему, кому доверились эти люди.
Вече на несколько мгновений стихло и взорвалось дружным криком:
– Веди нас, княже!
Мир решил.
Примерно часом позже князь Ростислав совещался в гриднице со своими воеводами.
– Белокрепость продержится долго, – доказывал кто-то. – И месяц, и два, и всю зиму.
– Что нам месяц и два! Если Глеб не возьмет ее изгоном, в день-два, он оставит под стенами часть войск и пойдет вперед.
– Я выступлю к Белокрепости, – Ростислав обвел присутствующих взглядом, словно бы заранее отметая все возражения. Некрас вдруг сообразил, что князь спал сегодня едва ли три часа.
– Когда, княже?
– Завтра на рассвете. Надо бы сегодня, да не успеем. Выступаю с дружиной и всеми, кого соберу. Ратибор Нежданович, ты собираешь полки. Всех, кого можешь. Сроку тебе – две седьмицы. Затем выступаешь на соединение со мной. Ярополк Твердиславич, тебе вверяю стольный град. Больше пятидесяти кметей оставить тебе не могу.
– Достаточно, княже. Мужи не справятся, так жены помогут. Смолу лить и бабы сумеют.
– Добро, если так. Если Глеб осадит град, с таким отрядом Белозерску не устоять. Будем же надеяться, что Сварог и Перун видят правого и до того не допустят. Для того и иду сейчас Глебу навстречу, чтобы не дать ему дойти до Белозерска. Дальше. Томило.
– Княже?
– Скачешь сей же час в Новгород, ко князю Остромиру за подмогой, кою обязан он предоставить по нашему докончанию.
– Исполню, княже.
– Некрас. Ты найдешь мне четырех мужей, отличающихся ловкостью и мужеством. Дело им предстоит опасное, и очень может быть, что не сносить им головы. Один под видом перебежчика должен сообщить Глебу, что князь Ростислав с малым полком идет навстречу ему Большой Ростовской дорогой.
– Ты ж там и пойдешь, княже?
– Да. Еще двое назовут Старый Шлях и путь через Медвежье. Путь поломает голову. Насколько я его знаю, он разобьет свои силы натрое.
– Ага. Всему свой черед, как сказала кошка, увидев мясо и сметану. А четвертый-то что?
– Четвертый поедет к Глебу открыто, как Белозерский посол.
– И что прикажешь передать?
– Что передать? Иду на вы![100]100
Иду на вы! – едва ли авторство сей знаменитой фразы принадлежит Святославу. Скорее всего, это была традиционная формула объявления войны. В этом случае слова летописца следует понимать так, что Святослав не выступал в поход без объявления войны, вероятно, в отличие от многих иных государей
[Закрыть]
Утро этого напряженного дня еще не окончилось. Ростислав спустился в поруб, где осужденные разбойники сидели в ожидании распределения по работам. Раньше все недосуг было ими заниматься.
На входе Ростислав нагнулся, и все равно больно ударился головой и не сдержал крепкого словца. Поморгал, стараясь приноровиться к скудному освещению.
Небольшая клеть была явно тесновата для десятка заключенных. Никто при виде князя не встал, но десять пар глаз обернулись к нему: с любопытством, с надеждой, с тревогой. С ненавистью. С безразличием.
Ростислав еще медлил, не зная, как к ним обращаться. И впрямь, щенки неразумные…
– Ребята, – решился он наконец. – Выслушайте меня. Вы все знаете, что своих вир вам не отработать до старости. Но сейчас у вас появилась возможность расплатиться зараз. Глеб Ростовский стоит под Белокрепостью. Завтра мы выступаем ему навстречу. Вы можете идти со мной. Когда с крепости будет снята осада, тот, кто останется в живых, станет свободным. Впрочем, обманывать не буду: там, куда я пошлю вас, выживут немногие. Пусть каждый решает сам. Тот, кто пойдет со мной и погибнет, падет с честью, искупив свою вину. Тот, кто пойдет со мной и вернется, заслужит прощение. Тот, кто останется… тот останется. Когда догорит свеча, пусть каждый из вас даст ответ.
Договорив, князь вышел. Лязгнул засов. Примерно через четверть часа дверь отворили снова. Шатун с сумрачным лицом шагнул навстречу князю, взглянул ему в глаза.
– Мы все идем с тобой, княже.
И тихо добавил:
– Зря ты так. Достаточно было сказать: отстоим нашу землю.
* * *
На рассвете следующего дня Белозерский передовой полк выступил в поход. Полку того была неполная сотня: дружинники, городские добровольцы, успевшие со сборами раньше других, и освобожденные разбойники. Немного, но «глядят орлами!», как сказал бы Некрас. Вечный балагур Некрас, впрочем, на этот раз молчал.
Малое войско выехало из города на рысях, в полном доспехе, с развернутым стягом и боевой песней на устах: песней о славных белозерских витязях, которые вскормлены с конца копья, которые идут, подобно громовым тучам, подобно яростным турам, ища себе чести, а князю славы. Все это в действительности было не нужно; князь заранее знал, что, едва только стены града пропадут из виду, он прикажет укрыть кожухом стяг, снять и увязать в тороки брони, чтобы не утомлять бойцов раньше времени. Но он хотел, чтобы вид уходящего полка был грозен и вселял уверенность.
Уверенность! Кто бы дал ее самому Ростиславу. Несмотря на все военные хитрости, он так и не был уверен, что сможет остановить ростовское войско и удержаться до прихода подкрепления. Возможно, это был шаг отчаянья. Возможно, более благоразумным было бы дождаться прихода новгородцев и ударить всей силой. Но Ростислав не был благоразумным. Он был Мужем Беспорочным, и каждый шаг Глеба по белозерской земле был для него оскорблением. Белооозеру. Памяти Мстислава. И лично ему. Глеба вглубь земли пропустить было нельзя. Потом кто-то из летописцев заметил, что мудрость Ростислава Белозерского заключалась в умении принимать неразумные решения, сбивающие противника с толку. Но сейчас Ростислав, покачиваясь в седле своего серого иноходца и, на посторонний взгляд, погруженный в глубокую думу, знал одно. Глеба нужно остановить у Белокрепости. Любой ценой.
Моросил мелкий неприятный дождик, совсем не создающий боевого настроения, и напоминающий, что дороги день ото дня становятся все хуже, и только высоко над головами плыло узкое лазурное полотнище стяга, словно кусочек неба, нарочно очищенный Сварогом от туч.
– Княже! – окликнул вдруг Ростислава один из добровольцев. – С дождем едем, добрая примета, а, Изяслявич?
Последнее слово он произнес с особенным вкусом, и даже некоторым вызовом. Ростислав хотел было окоротить… но не стал. Когда ведешь людей в смертный бой, нельзя пренебрегать ничем, что может вдохновить.
Ростислав улыбнулся:
– Добрая… ?
– Вышата, – радостно подсказал парень. – Сын Микула-гончара.
Ростислав вспомнил, что этот тот самый «молодой», который громче всех кричал на вече.
– … Микулич, – заключил князь. Вышата расплылся в счастливой улыбке.
Отъехав достаточно далеко, сняли наконец брони. Дождь временно прекратился, но тучи по-прежнему нависали прямо над головой, тяжелые, словно распухшие от влаги. Грозная боевая песнь сменилась новой, поносной[101]101
оскорбительной, издевательской (от слова «поносить»).
[Закрыть]:
Гляньте, парни:
Лезет волк в овчарню.
Как мы волка встретим?
Славно встретим —
Рогатиной приветим.
Вот как волка встретим!
Гляньте, бабы:
Волк-то тянет лапы.
Как мы встретим волка?
Встретим волка
Скалкою по холке.
Вот как встретим волка!
Гляньте, чада:
Что здесь волку надо?
Волка как подарим?
Так подарим:
Хвост ему ошпарим.
Вот как мы подарим!
Некрас ехал, как ему и подобало по должности, у княжего стремени, то есть слева и сзади на полкорпуса, почти вплотную. Ростислав время от времени поглядывал на своего стремянного, удивляясь его непривычной молчаливости, и под конец приметил нечто весьма странное.
– И что бы это значило? – вопросил Ростислав, сняв с некрасова воротника приставший комочек земли.
– Ты ж послал в Новгород за подмогой.
Некрас произнес это едва ли не с удивлением, точно Ростислав вдруг разучился понимать само собой разумеющиеся вещи, и даже не добавил «княже».
– И что же? – продолжал настаивать Ростислав.
– Знаешь, княже, – сказал Некрас тихо и очень серьезно, – человек может переменить свое мнение, признать ошибку и отказаться от предвзятости. Но произнесенное слово – оно как воробей.
– Почему «как»? – не понял князь.
– Вылетит – и нагадит! Нет уж, я лучше заранее в земле полежу. На всякий случай.
