Текст книги "Муж беспорочный (СИ)"
Автор книги: Марина Шалина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)
Глава 6
Ведьм не существует.
Постановление инквизиции от *** года.
Когда великий жрец вернулся в пределы Храма, он, ни на кого даже не глядя, обратился к Любаве:
– А теперь, княгиня… полагаю, Любава?
Любава поклонилась. Все было позади, но отчего-то перед этим старцем она робела больше, чем перед всеми оружными древлянами.
– Верно, батюшка. Но, не прогневайся… как ты узнал?
Старец неожиданно широко улыбнулся:
– Да что и узнавать-то? Про твое путешествие мне ведомо, а какую еще жену может сопровождать десяток киевских дружинников?
И тотчас вновь посуровел:
– Так как же было дело, княгиня Любава?
– Батюшка, дело-то было, не совру… – затараторила Путиха, но старец оборвал ее:
– Молчи, ведьма. Не тебя спрашиваю.
Знахарка враз примолкла и даже как-то съежилась. По мере того, как Любава рассказывала, жрец мрачнел все больше, и наконец проговорил:
– Княгиня, ты понимаешь, что это война?
– Вовсе не обязательно, – поспешно ответила та.
– Нискиня молод, горяч, и совсем недавно на престоле. Не стерпит он полянского самоуправства.
– Уж князя Нискиню-то я уговорю, – самоуверенно заявила Любава. – Тем более если он так молод. А самоуправства никакого тут не было. Если помешаешь кому-то человека убить, разве это самоуправство?
– Не твое это было дело, княгиня. Это дело их рода.
– Чье дело, для тебя важно! – вспылила княгиня. – А жизнь человеческая для тебя не важна?
– Важна. И этой ведьмы – не больше, чем сотен других людей, которые, возможно, выйдет завтра на битву.
– Она знахарка, а не ведьма! – возмутилась Любава.
– Вопрос, княгиня, не в том, ведьма ли она, а в том, действительно ли она учинила потраву. И помолись всем богам, чтобы она оказалась невиновной, потому что только тогда, возможно, войны удастся избежать. Кстати. Погибли все коровы и овцы, а конь, хотя и болен, но пока жив. Тебе это ни о чем не говорит?
– Нет, – честно призналась Любава.
– Ладно. Поступаем так. Ты, знахарка невезучая, остаешься до утра в Храме. Здесь тебя никто не тронет, но и сбежать – учти! – не удастся. Вы, веселые ребятки, ждите, вас разместят, и тоже из Храма ни ногой.
На столь фамильярное обращение обидеться никто не посмел.
– А ты, княгиня, немедленно едешь к князю Нискине. Не беспокойся, тебя он примет сразу. Ступай! Хотя подожди.
Дальше великий жрец сделал нечто странное и Любаве непонятное. Он достал из большого, рыбьим зубом украшенного ларца тонкую выскобленную дощечку чуть больше ладони размером, кисточку и маленький кувшинчик наподобие тех, в которых хранят благовония или разные притирания. В кувшинчике оказалась темно-коричневая краска. Старец начал что-то чертить на дощечке. Любава не удержалась и заглянула ему через плечо. Среди множества разных значков, рисуночков и завитушек Любава увидела две волнистые полосы, громовое колесо, почему-то заключенное в треугольник, катящийся посолонь крест, немного похожий на Хорсов знак (как догадалась Любава, знак Даждьбога); некоторые значки были похожи на человечков в разнообразных позах, а большинство не было похоже вообще ни на что.
Закончив свой таинственный труд, старец подал дощечку Любаве.
– Передашь это князю, скажешь, что от меня. Ах да. От Владимира.
Любава не сдержала возгласа изумления. Она знала, что жрецы практически никогда не открывают своего имени посторонним. Великий жрец Даждьбога промолвил:
– Кто владеет знанием, тот владеет миром… чадо.
* * *
Золотая Даждьбожья ладья еще только показалась из-за края земли, а древляне, как было условленно, уже стояли перед вратами храма. Да, воистину это был Храм; единственный в своем роде. Огромное, круглое в плане, здание поражало воображение. Сложенное из красного гранита, оно, тем не менее, не казалось тяжеловесным; оно устремлялось ввысь, к самому солнцу. Каменное строительство было в ту эпоху еще почти неизвестно, и оттого Храм казался настоящим чудом. И немногим было известно, что в действительности он построен из дерева и только снаружи отделан под камень; а уж каким искусством была создана такая отделка, что ее даже вплотную нельзя было отличить от гранита, и вовсе не сказал бы ни один человек на свете, особенно тот, кто знал. Изнутри убранство было столь же великолепным. Солнечный луч проникал сквозь круглое окно в потолке, падал с головокружительной высоты, отражаясь в сложной системе бронзовых зеркал, и образовывал на полу световой круг.
В этот круг ввели Микулу и Путиху. А вот дальше… не было никаких торжественных речей, подобающих случаю. «Невезучая знахарка» выглядела жалко. Она закуталась в тулуп, и два пуховых платка, и валяные сапоги, а все равно зябла, поминутно кашляла, хлюпала носом, и пыталась утереть его большим вышитым рушником; впрочем, без особого успеха.
– Что это с ней? – в недоумении спросил кто-то из древлян.
– А сами не догадываетесь? – вопросом на вопрос ответил великий жрец.
– Да никак простыла?
– А чего и удивляться, нагишом по стуже-то поди походи, – согласился другой.
Владимир вкрадчиво осведомился:
– А вы хоть раз видели простуженную ведьму?
Никто не ответил, но выражение лиц всех присутствующих явно подразумевало «нет». Великий жрец спросил женщину, признает ли она свою вину. Отшвырнув свое полотенце, она вскинула руки:
– Здесь, пред ликом Даждьбога животворящего, клянусь именем Его, что никогда не творила ворожбы, чтобы сгубить Микулину скотину!
Древляне невольно шарахнулись в сторону, в ужасе ожидая, что сейчас бог испепелит клятвопреступницу. Ничего не случилось. Мужики молча переглядывались, ничего не понимая. В Храме Даждьбога и именем его нельзя дать ложную клятву. Это одинаково знали и обвиняемая, и пострадавший, и судья. Просто нельзя. Но ведь это означало…
– Микула, эта женщина оправдалась перед тобой? – бесстрастно вопросил великий жрец.
– Д-да, батюшка, – неуверенно пробормотал Микула. – Но… отчего же скотина-то околела?
– А вот это мы определим на месте. Коня мне. Едем.
Старец решительно направился к выходу. Растерянные древляне поплелись за ним. Путиха огляделась вокруг, шмыгнула носом… и начала заваливаться в обморок.
* * *
Хозяйство Микулы Окуня оказалось, как Владимир и предполагал, весьма так себе хозяйство. Окуниха, жонка тощая и невзрачная, видя, что мужчины вернулись ни с чем, уперла руки в боки и уже разинула рот… но наорать на великого жреца все же не решилась. Владимир оглядел несчастную кобылу, с трудом поднимавшуюся на дрожащие ноги, спросил:
– Чем кормили?
– Так овсом да сеном, чем же еще?
– Ясно. Отживеет. Давать только овес и как можно больше воды.
По пустому хлеву гулял сквозняк, безрадостно гоняя по полу клочки соломы. В яслях еще лежали остатки недоеденного сена. Владимир сосредоточенно ворошил его и наконец выловил травинку, которую, судя по всему, и искал.
– Вот так, – удовлетворенно заключил он. – Кто знает свойства этого растения? Десяти-двенадцати таких вот травинок достаточно, чтобы умертвить овцу. Кстати, кто косил сено? Полагаю, что ты, я прав? – Владимир указал на щуплого паренька. Родовичи зашумели. Мальчонка побледнел, испуганно хлопая глазами; глаза у него были красные, опухшие и слезящиеся.
– Прав я. А ты, Окунь, совесть имеешь? До чего довел сына! Он же ослепнуть может! А родитель и не чешется, и в мыслях не имеет, что сына лечить надо. Парень-то почти ничего не видит, вот пошлешь его за рыбой, он тебе сослепу лягушек наловит. А что, в полуденных[46]46
южных.
[Закрыть] странах, говорят, и лягушек едят да нахваливают.
Последние слова потонули в дружном смехе. Улыбался даже Окунев сын, с облегчением понявший, что за невольную вину убивать его не будут.
– А что, батюшка, – спросила Окуниха даже как будто робко, – неужели такое вылечить можно? Ведьма… то есть знахарка, бралась было лечить, ничего не смогла, только хуже стало. А ведь платы требовала, как за сделанное! Шутка ли, целого барана! А я ей, бесстыжей, и говорю…
– Сделаем так. Где-то через седьмицу ты, Микулич, приходи ко мне в Храм. Попробую тебе помочь.
– А чего же попробуешь-то? – распалилась Окуниха. – Вот ведьма говорила – наверняка помогу!
– Это ведьмы говорят «наверняка», – холодно отмолвил великий жрец. – Я говорю – «попробую».
* * *
Давным-давно, когда не было еще ни Искоростеня, ни Киева, ни тем более Белозерска, повадился летать в Древлянскую землю ужасный змей. Долго разорял он веси и губил людей, пока не явился отважный богатырь. Богатырь в кровавом бою одолел змея и уже занес было меч, чтобы добить чудовище, но тут змей взмолился, чтобы сохранили ему жизнь, и обещал сослужить любую службу. И тогда богатырь запряг змея в рало[47]47
плуг
[Закрыть] и провел борозду от моря до моря. Так образовался глубокий ров и высокий вал, который по сей день зовется Змиевым[48]48
… глубокий ров и высокий вал, который по сей день зовется Змиевым – Змиевыми валами называется комплекс древних оборонительных сооружений, расположенных преимущественно на территории современной Украины. Существуют различные легенды о происхождении Змиевых валов, но все они связаны с противоборство богатыря со Змеем и пропаханной бороздой.
[Закрыть]. Змей же от трудов надорвался и околел, но успел дохнуть пламенем в лицо богатыря. С тех пор в глазах героя и всех его детей сохранился отблеск страшного пламени. И княжили в Древлянской земле только золотоглазые потомки Змееборца.
Обо всем этом позже рассказал Любаве великий жрец Владимир, присовокупив, что на его памяти древляне отказались поднести шапку одному весьма неглупому княжичу на том основании, что глаза у него были голубыми. И правильно сделали, прибавил он, поскольку тот княжич от обиды устроил небольшую усобицу; страшно подумать, что бы он учудил, дорвавшись до власти. И об одном только впоследствии Любаве рассказали другие – что молодой князь Нискиня приходится Владимиру внучатым племянником.
Князя, кстати сказать, Любава умаслила без особого труда. Он был действительно молод и горяч – молод настолько, что светлый пушок только пробивался на его щеках, настолько, что еще не успел заслужить никакого прозвища, настолько, что никогда еще не доводилось ему видеть таких красивых женщин. Ну и при таком раскладе красочный рассказ белозерской княгини произвел на него впечатление совсем не то, которого опасался его двоюродный дед.
В итоге «нота протеста», направленная в Киев, была выдержана в тоне достаточно сдержанном. Это позволило Полянину, не теряя достоинства, принести свои извинения по поводу «прискорбного недоразумения». Древлянин, в свою очередь, извинения охотно принял, после чего стороны обменялись заверениями во взаимной любви и готовности к сотрудничеству. На том дело и кончилось. И еще. Полянские дружинники получили похвалу, а десятник был награжден серебряным обручем[49]49
Десятник был награжден серебряным обручем – драгоценными украшениями, в частности, обручами (т. е. браслетами), мужскими серьгами-одинцами и шейными гривнами князья награждали воинов за какие-либо заслуги. Возможно, украшения также служили воинскими знаками различия.
[Закрыть], за то, что они приняли единственно верное решение в условиях непредусмотренного поведения охраняемого лица.
Надо рассказать и вот о чем. Княгине Любаве все не давала покоя мысль о загадочной дощечке, и в конце концов она прямо спросила Нискиню, что же это было. Тот ответил:
– Там было описано все, что произошло.
– Как! Ты знаком с тайными знаками волхвов? – до глубины души поразилась Любава.
– Как! А ты разве нет?
Глава 7
Встал род на род.
Из летописей.
Князь Ростислав вернулся в Белоозеро, вновь принялся за дела, которых за время его болезни и отдыха накопилось немерено. Хотя и оставался наместником весьма толковый воевода Ратибор, хотя и не пренебрегал он своими возросшими обязанностями, но в трудах государственных, как и в любых других, действует Закон Сохранения Работы. Как бы не старался ты на время своего отсутствия распределить свои дела между другими, и как бы тебе не казалось, что все учтено, но, когда вернешься, ты непременно обнаружишь, что на твою долю тоже много чего осталось.
Но, как бы ни была его голова забита всевозможными заботами, он постоянно невольно думал о двух вещах: о Данюше и о детях. А вот о странном сне, выведшем его из себя, как ни странно, думал недолго. Ростислав, как человек своего времени и места, в вещие сны верил, не в последнюю очередь потому, что видел их нечасто. Этот сон растолковал он достаточно легко, даже без помощи волхвов да гадалок.
Битва – это, очевидно, предстоящий весский поход. Основываясь на собственном здравом смысле и имеющихся сведениях, Ростислав пришел к выводу, что Остромир вступит в стремя в начале следующей зимы; во всяком случае, сам он, Ростислав, будет настаивать именно на этом сроке, а от него тоже зависит многое. Таким образом, оставалось около восьми месяцев, срок недостаточный, чтобы произвести на свет дитя. Однако, если Ростислав остановится именно на таком решении, Те, Кто ведает людскими судьбами, скорее всего признают вопрос решенным, даже если дитя будет еще в материнском чреве. А уж чтобы назначить наследника из числа своих родственников, и вовсе нужно времени не больше, чем для того, чтобы вымолвить несколько слов. Теперь по лицам.
Княгиня Любава «навязывать в наследники» могла только одного человека – своего собственного ребенка, которого у нее не было, и, скорее всего, уже и быть не могло.
Яросвет да Любомир. Яросвет за Любомира, или Любомир за Яросвета, или каждый за себя, или Милана за кого-то из них. Чисто по-человечески бесшабашный Яросвет нравился князю гораздо больше, чем его непонятный брат. С другой стороны, Любомир был умнее. С третьей – а у каждого дела всегда больше, чем две стороны – у Яросвета были дети, правда, только дочери. Тоже вариант на худой случай. Сказывают, случалось княжить и женам. Правда, все они тут же начинали бороться за власть с собственными мужьями, и ничего путного из этого не выходило. С четвертой стороны, о Любомире на этот предмет вообще ничего не было известно. Когда однажды Ростислав прямо спросил его, не приглядел ли он себе невесту, тот удивленно вскинул темную бровь: «А зачем?». Хотя, суда по тому, что в селе то одна, то другая девка щеголяла сначала в новых серьгах, потом в горьких слезах, от отсутствия женской ласки Любомир не страдал. И, наконец, с пятой и последней стороны, было одно обстоятельство, объективно исключавшее обоих Бирючей из числа потенциальных наследников: Яросвету уже исполнилось тридцать, Любомиру – двадцать три, а Ростислав до седых волос в сани ложиться не собирался[50]50
До седых волос в сани ложиться не собирался – «лечь в сани» иносказательно означает «умереть». Положение усопшего в сани было частью погребального обряда
[Закрыть].
И Некрас не зря приснился. Он явно подыскал своему князю невесту, и Ростислав даже догадывался, кого именно. Тоже ведь была в вещем сне.
Оставалось непонятным, при чем здесь Данюшка. Вот о ней Ростислав и думал каждый день. О Данюшке, о детях, о Данюшке и детях вместе. Ростислав видел один образ…
Этой зимой на Белом озере гостил заезжий проповедник с Эйре[51]51
Эйре – Ирландия. Существует гипотеза о том, что христианство пришло на Русь из Ирландии. Средневековая ирландская церковь была гораздо ближе к православию, чем к католицизму, а ее миссионеры добирались до самых отдаленных земель, возможно, даже до американского континента.
[Закрыть], зеленого острова, где нет змей. Люди его охотно слушали, Ростислав тоже не остался в стороне. Вера эта, впрочем, не пришлась ему по душе. Какая-то путаница получалась, то ли один-единственный бог управляется всем мировым хозяйством, то ли все-таки помогают ему другие небесные обитатели…
И рассказ про мужа, который принес себя в жертву ради всех людей, не особенно поразил Ростислава. Когда, например, воин закрывает собою товарища – это подвиг, но отнюдь не диво. Гораздо больше его удивило, что никто не защитил пророка. Конечно, он не стал, подобно небезызвестному конунгу, утверждать, что окажись он там со своей дружиной, ничего подобного не произошло бы. Ростислав вполне допускал, что так было нужно, и что тот самый бог не допустил бы иного исхода. Но попытаться-то можно было?! А если никто не попытался, то как можно таких людей почитать святыми? Сам бы он человека, бросившего товарища в беде, погнал бы взашей из дружины, лишив пояса[52]52
Погнал бы взашей из дружины, лишив пояса – кожаный пояс был принадлежностью взрослого свободного мужчины. Пояса дружинников, т. е. профессиональных, «посвященных», воинов отличались от обычных богатой отделкой и, скорее всего, изготавливались из кожи тура. Такой пояс был знаком особого положения в обществе, поэтому лишение его было самым тяжким, бесчестящим наказанием.
[Закрыть].
Словом, проповедь белозерскому князю не понравилась, зато понравился проповедник. Нечто похожее, если не то же самое, рассказывали проповедники-греки, но они были мрачными и высокомерными, а ирландец оказался отличным мужиком. Звали его Патрикей, был он кругленький, конопатый и огненно-рыжий. Никогда не отказывался от кружки-другой пива, постоянно шутил, хотя и плохо говорил по-словенски… в общем, походил на Некраса, как брат родной. Поглаживая плешивую макушку, объяснял: «Сначала брить, теперь не надо». Ходил с полными карманами всяких вкусностей для детишек и собак, которые бегали за ним хвостом. А еще у него была ручная лиса, умевшая ходить на задних лапах и показывать разные трюки, которую тут же прозвали Патрикеевной.
Так вот, у этого проповедника Ростислав видел образ, где нарисованы были мать с ребенком. Тонким, строгим ликом женщина походила на Милану – а вспомнилась Ростиславу Данюшка. Представилось, как укачивает она малыша, как кормит его, как тихонечко напевает колыбельную…
* * *
Данька мерила кольца. Кольца были серебряными, тонкой работы и, наверное, безумно дорогими. Когда Милана, уезжая, подарила их ключнице, Данька обомлела: «Я же их носить не смогу!»[53]53
Кольца… носить не смогу – очевидно, что должен существовать и предмет одежды или украшение, являющееся принадлежностью взрослой свободной женщины. Возможно, это были височные кольца; впрочем, это только предположение автора.
[Закрыть]. Боярыня загадочно улыбнулась: «Бери, скоро пригодятся!».
И вот теперь Данька, запершись на все засовы, разглядывала себя в маленькое зеркальце. Серебряные височные кольца, убор свободной женщины, изумительно шли к ее льняным волосам. На первый взгляд, это были обычные словенские кольца, изготовленные из толстой, круглой в сечении проволоки, в нескольких местах раскованные в ромбовидные щитки. Но на каждом из этих щитков была припаяна маленькая гроздь византийской зерни и – самое дивное диво! – крошечный виноградный листочек. Да, украшение было необыкновенным. Даже для боярыни из Сычевых оно было слишком дорогим, чтобы просто так подарить его чужой робе, а уж для Даньки, до недавних пор не имевшей ничего своего (ничего, даже сорочки!) – и вовсе бесценным. А вот теперь у нее есть серебряные кольца, которые она не имеет права носить, и золотой перстень, который она носить не может. Но есть! И пусть сейчас она даже не холопка, всего лишь челядинка[54]54
Челядинка – челядью назывались обращенные в рабство военнопленные. Лица, ставшие рабами по всем иным основаниям (за долги, в наказание за преступление, дети рабов и др.), назывались холопами, и, в отличие от челяди, обладали минимальными гражданскими правами, например, заключать сделки с согласия (и, вероятно от имени) хозяина. При этом отпущенные на свободу без выкупа холопы переводились в сословие пущенников, а челядинцы, видимо, могли вернуться на прежнее место жительства и в свое прежнее сословие. Кроме того, для рабов женского пола существует общее название «роба», которое, в зависимости от ситуации, может относиться и к челядинке, и к холопке. Подробнее см. у И.Я.Фроянова.
[Закрыть], которой не может принадлежать ничего, которая сама принадлежит другому человеку – эти две вещи у нее есть, и никто их отобрать не посмеет. А скоро она будет свободной. Скоро будет носить открыто и эти кольца и, кто знает, может даже и еще краше.
И от колец мысли Даньки перескочили на князя Ростислава, которому отводилась важная роль в ее плане обретения свободы. Но думать о Ростиславе как об орудии не хотелось, и Данька стала просто думать о нем. О том, какой это сильный и привлекательный мужчина. Нет, конечно, нужно было быть самым бесстыдным льстецом, чтобы назвать Ростислава Оглоблю красавцем, да разве в этом дело! Притягивала к себе не краса, а эта самая сила, немногословная мужская твердость. Он надежен был, Ростислав; может быть, он был слишком хорошим князем, чтобы быть хорошим для всех, но для того, кто ему доверился, он был надежней крепостной стены. Чтобы понять это, достаточно было слышать, как говорил он о князе Мстиславе: «Те, кто доверились ему». Странным образом Ростислав напоминал Даньке варяга Эрика, хотя во всем они были полной противоположностью. Во всем, кроме одного: каждый из них, хотя и по-своему, даже израненный, беспомощный, даже в бесчувствии или горячке, все равно казался сильным; казалось, что болезнь и слабость – это крохотное недоразумение, которое через миг-другой исчезнет, как и не бывало.
И еще у Ростислава были прекрасные руки. Этими большими, некрасивыми на первый взгляд руками Данька любовалась каждый раз, и порой ей мучительно хотелось ощутить их прикосновение. Почему-то раньше ей казалось, что у князя руки должны быть холеными, мягкими, с тонкими изящными перстами. Но у Ростислава были обыкновенные, крупные, уже огрубевшие руки привыкшего к труду мужчины. Эти руки держали землю, как руки других держат соху или молот; кто сказал, что эта работа легче?
* * *
Когда впоследствии Ростислав обдумывал странную цепь никак, казалось бы, не связанных между собой событий, он не мог отделаться от мысли, что все это было подстроено, хотя не мог и представить, кто, зачем и, главное, как сумел устроить эдакую штуку.
Началось все с известия о ссоре между родом Петуховых и родом Кочетовых. Оба рода были немногочисленными, не богатыми и не прославленными, зато шумными и драчливыми, точь-в-точь как их прародители. А приключилась кровавая усобица из-за сущего пустяка.
У одного из Петуховых был охотничий пес необыкновенной резвости, силы и отваги. У приятеля его, Кочетова, была сука, столь же выдающаяся своим чутьем и сообразительностью. Справедливо полагая, что щенков от этой песьей четы можно будет выгодно продать, друзья решили взяться за это дело, а барыш делить пополам. Однако в положенный срок псица[55]55
сука.
[Закрыть] не смогла разродиться, отчего и померла.
Кочетов явился к Петухову требовать виры за гибель собаки, утверждая, что, если бы не Петухов и его пес, та была бы жива и здорова.
Петухов, в свою очередь, потребовал от Кочетова возместить потерянную прибыль, утверждая, что свою часть договора выполнил добросовестно.
Таким образом началась ссора, перетекшая затем в драку, в ходе которой Кочетов нанес Петухову малое увечье.
Петухов, вернувшись домой, собрал мужчин своего рода, которые, желая отплатить за обиду, явились в дом Кочетова, завязали драку с бывшими там мужчинами, и нанесли тяжкое увечье указанному Кочетову, а также малые увечья еще нескольким родовичам.
Участники драки со стороны Кочетовых собрали остальных мужчин своего рода и напали на Петуховых, нанеся указанному Петухову увечье, от которого тот скончался; как впоследствии утверждали, намерения к убийству они не имели. В этом побоище был убит и пес, пытавшийся защитить своего хозяина, и перекусавший нескольких Кочетовых.
Вот так между двумя родами возникла кровная вражда. Мужчины вооружались, перевязывали раны и искали сторонников, вплоть до того, что в обоих родах начали спешно посвящать в мужи подростков, еще не достигших установленного обычаем возраста. Женщины распускали волосы и вопили, требуя кровавой мести. Даже убеленные сединами старцы немощной своей рукой потрясали посохом, как копьем, слабыми голосами призывая внуков своих не посрамить честь рода. Даже ласковые бабушки в безрогих киках, которым от роду положено мирить повздоривших и усовествлять драчунов, доставали из заветных ларцов целебные травы, но ни слова не произносили против творящегося безумия. Дева Обида уже расправляла лебединые крыла…
Обратиться к княжему правосудию никому не пришло и в голову. В Белозерск притекли люди из соседних родов, напуганные воинственными приготовлениями и опасавшиеся, как бы в горячке не досталось и им.
И вот первое. Князь Ростислав мог бы вызвать спорщиков к себе; собственно, покон так и требовал. Но время было дорого, с часа на час могла разразиться усобица, стоившая бы Белозерью нескольких десятков жизней. Поэтому Ростислав, взяв на всякий случай два десятка дружинников, помчал в ту весь. Далее произошло разбирательство, непременно вошедшее бы во все учебники юриспруденции, если бы они тогда существовали.
В течение двух дней Ростислав дотошно подсчитывал виры за нанесенный ущерб, начиная со смерти и увечий и заканчивая пощечинами, плевками, разорванным платьем и словесными оскорблениями, часть из которых возникла непосредственно по ходу суда. Дошло даже до эксгумации трупа несчастной псины и подсчета нерожденных щенков. Все заявленные виры Ростислав принял, не отвергнув никоторой. Затем взаимная задолженность была зачтена, после чего Кочетовы остались должны Петуховым ровно одну веверицу[56]56
Веверица (белая) – шкурка белки. Выступала в качестве денежной единицы.
[Закрыть].
Тогда князь обратился к Петуховым:
– Есть ли в вашем роду девки на выданье?
Девки были, но отозвалась только одна, видимо, больше всех желавшая выдаться. Затем князь обратился к Кочетовым:
– Пусть выйдет тот, от чьей руки пал погибший.
Тот молча вышел, поскольку вина его была установлена, и отпираться смысла не имело.
И князь объявил свой приговор:
– Поскольку род Петуховых лишился одного человека по вине рода Кочетовых, этот юноша женится на этой девушке и перейдет в род Петуховых, а одну веверицу даст ей в вено[57]57
Вено – выкуп за невесту, калым.
[Закрыть].
Девка ахнула. Коренастая, веснушчатая, она заалела и стала вдруг хороша. Замуж! За того, кто был ей по сердцу, и с кем она уже отчаялась быть вместе! Да не в чужой дом, а под крылом у батюшки с матушкой! Не находя слов, она несколько раз шумно выдохнула… и, подскочив в князю, чмокнула его прямо в рыжую бороду; уж куда достала. Ростислав с притворной строгостью погрозил ей пальцем:
– Но-но! Жениха целуй!
В этот же день справили обручение, а на следующий – поскольку Ростислав не желал уезжать до полного погашения ссоры – сыграли и свадьбу. И здесь – второе. Отрок Вадим, понятно, сопровождал своего наставника-князя. Отрокам при дружинах, в отличие от остальных их сверстников, разрешалось, с согласия наставника, присутствовать на «собраниях мужей», хотя и без права голоса (слово «отрок» и означает «не говорящий»), и, опять же по разрешению, на пиру сидеть среди взрослых. Ростислав разрешил, и Вадим веселился от души: плясал до упаду, перецеловал всех девок и чуть не набил морду одному парню из местных. После чего Некрас уволок его спать, сопровождая сие действо сентенциями вроде: «Брага детям не забава, а закуска – не еда», – и иными народными мудростями из раздела «Пьянство и вредные привычки».
На следующий день выехали в город. Вадим украдкой хватался за голову, мужественно делая вид, что ничего не происходит; Ростислав делал вид, что ничего не замечает. Когда подъехали к Светыне, солнце стояло уже низко. Встал вопрос, заночевать ли там, или продолжать путь и прибыть в город затемно. Конечно, ехать ночью по лесу не хотелось, однако терять полдня хотелось еще меньше, и Ростислав начал уже склоняться ко второму варианту. Но посмотрел на Вадима, который в седле качался, как лодья на Белом море… Князь и стремянный переглянулись, и Некрас выдал фразу, которая в переводе на современный язык прозвучала бы примерно так: «Познание особенностей взаимодействия собственного организма с алкоголем есть важный элемент процесса социализации личности». Ростислав усмехнулся. Вадим покраснел и уже не таясь схватился за висок. Ростислав махнул рукой в направлении села, где у хозяйственной Данюшки, конечно, припасен был и рассол, и малиновый квас.
И тут произошло третье, и главное. Еще не успели расседлать коней, как во двор наметом[58]58
галопом
[Закрыть] влетела всадница, простоволосая, в распахнутой шубейке.
– Княже! Не милости прошу, но правосудия!
По щеке Миланы змеилась ссадина, под глазом наливался чернотой свежий синяк. Ростислав подхватил ее под руку, Данюшка скорее начала разматывать свой платок. Но Милана словно не осознавала своего соромного вида; она властно отстранила руку князя; она не заметила поданного платка; глаза ее полыхали черным пожаром.
– Я не останусь более в роду Сычевых! Княже, прошу тебя, своей властью разреши меня от брака!
– Да подожди ты, расскажи, что случилось? Муж поднял на тебя руку?
– Руку он поднимал не раз. Между нами давно уже не было ладу, а мать его и вовсе жизни мне не давала. А теперь свекровь обвинила меня в неверности, а он… вот что сотворил!
Разметавшиеся черные косы в беспорядке падали ей на плечи, но никто не посмел улыбнутся. Ростислав испытывал неловкость, но выговорил твердо и спокойно:
– Боярыня Милана, извини мой вопрос, но ответь на него правдиво. Это обвинение действительно ложно?
Милана ответила, прямо глядя князю в лицо:
– Да, княже.
– А кого называют твоим любовником?
– Тебя, княже.
