Текст книги "Муж беспорочный (СИ)"

Автор книги: Марина Шалина

Глава 27

Всякой тайне – свой замок,

Всякому замку – своя отмычка.

Один умный человек.

Война закончилась у границы. Вероятно, будь жив Остромир, он стал бы развивать успех и идти на вражескую столицу. Но ни Ростиславу, ни Гостомыслу не нужно было окончательное унижение Ростова, тем более что результат такого похода был весьма гадательным.

Ростислав выдал ростовчанам тело погибшего князя. Новому Ростовскому князю Володимиру было направлено послание, где, в частности, говорилось: «Какое чудо, если муж убиен на брани? Мы же Глеба не звали, сам явился искать себе смерти». Далее были изложены мирные предложения. Володимир Глебович, отнюдь не унаследовавший бешеный нрав своего отца, зато обладающий достаточным здравомыслием, предпочел заключить почетный мир, не доводя до мира позорного.

Одним из условий была выдача беглой белозерской княгини. Ростиславу еще раз довелось увидеть жену. Любава, бледная, в самом простом скромном платье и мягких древлянских сапожках, была щемяще-хороша, но над Ростиславом ее красота уже не имела власти. И…  никаких признаков беременности. Ростислав в первую секунду испуганно охнул: выкидыш! Затем понял. Понял, для чего нужна была Дана с ребенком. Он спросил только:

– Зачем?

Любава взглянула своими бездонными, как черные омуты, очами.

– Я люблю тебя. Ростислав, – после долгого молчания прошептала она тем вибрирующим чувственным голосом, который сводил с ума.

Ростислав сделал знак охране и вышел, бросив на пороге:

– Твоя любовь злее ненависти.

* * *

Суд над изменниками состоялся через два дня после возвращения в Белозерск. Обычно решения выносил сам князь, или же назначенный им судья (как в случае с Сычевым), но, поскольку дело казалось ближайших родственников Ростислава, была созвана дума; князю предстояло только утвердить вынесенный приговор.

В гриднице было хорошо натоплено, но собравшиеся бояре восседали в шубах и высоких меховых шапках, как по покону полагалось на столь важном заседании. В качестве послуха был вызван Некрас, и воистину, это был звездный час для нашего пройдохи. Поклонившись в пояс и решительно натянув на уши рысью шапку (чтобы никто не разглядел коро-о-тенького рыжего ежика!), Некрас торжественно начал:

– Жил-был боярин Святомир из рода Бирюковичей, или Бирючей, и было у него два сына и две дочери. Старшую дочку выдал он замуж за князя, младшую за боярина, а как пришла пора помирать, призвал к себе сыновей и назначил каждому наследство. Старшему, как главе рода, досталось все богатство, а младшему? Правильно, так мало, что и говорить не стоит. Что ж, так оно обычно и бывает. Да вот беда – любил Любомир драгие порты[133]133
  Драгие порты – здесь – нарядная, дорогая одежда. Слово «порты» означало одежду вообще, в том числе и женскую. Значение «штаны» приобрело гораздо позже.


[Закрыть], самоцветные каменья, красных девок, кровных скакунов и прочие дорогие вещи. А где ж столько взять худобы[134]134
  Худоба – скот. Здесь – средства (скот использовался в качестве меры стоимости).


[Закрыть]? Хоть Яросвет и не скупился, и даже не считал, что там берет меньшой братец из скотниц, однако ж это дело ненадежное, своя-то калита вернее. Вот и мучился, бедолажный, иной раз лишнего пряника печатного не съест, чтобы перстенек со смарагдиком[135]135
  Смарагд – изумруд.


[Закрыть] прикупить. Короче, не хватало.

И вот придумал Любомир, как помочь беде. Стал он сообщать Глебу Ростовскому обо всем, что происходит в Белозерской земле, а Глеб ему за то всякий раз отсыпал серебра. А ездил в Ростов с вестями Яросветов холоп Ярко, о чем мне и поведал. Почти совсем добровольно, – скромно сообщил Некрас.

– Необходимо призвать к суду того холопа, – вставил один из бояр. И, подумал, добавил:

– Если истец согласится[136]136
  Необходимо призвать к суду того холопа…  Если истец согласится – Холоп имел право выступать на суде свидетелем только с согласия истца.


[Закрыть]. Княже, дозволяешь ли?

– Тут, почтенные мужи, дело такое, – вздохнул Некрас. – Холоп Ярко вчера удавился в порубе. А слышал достоверно его слова только я, и повторяю их перед судом. И в истинности моих слов я, опоясанный воин, клянусь пред Родом и Рожаницами. Это так оно и было. Однако, – продолжал Некрас, – чем больше пса кормишь, тем больше он просит. Вот и Любомиру вскоре показалось мало, и все чаще стал он задумываться: к лицу ли ему будет алое корзно? А что? Если князь…  тьфу-тьфу, чур меня, да хранят его боги! Это Любомир так думал, я тут ни при чем. Если князь умрет, прямых наследников у него нет, и мир призовет на княжение одного из ближайших его свойственников. А именно, одного из братьев княгини, а именно Любомира, его, то есть. Ну вот такие у него были думы потаённые, из песни слова не выкинешь. Правильные, в сущности, думы. Яросвет, кончено, старше, да уж больно охоч до зелена вина. Ну а если, паче чаяния, княжью шапку поднесли бы все же Яросвету, так меньшой братец им вертел, как хотел, и изъял бы сей дар в свою пользу еще до того, как Яросвет, похмелившись, спросил бы: «А где?»

Вот на том Любомир с Глебом Ростовским и стакнулся. Ростовчанин обещал, что, если Любомир сумеет погубить князя Ростислава, то он, Ростовчанин, дарует ему Белозерский стол. Прямо так и сказал. Обещания, своего он, конечно, выполнять не собирался, да только Любомир того не подозревал. Жадность глаза застила. Он-то уже успел занять серебра под будущее княжение.

Не сразу хватило у Любомира духу поднять руку на своего князя. Сперва понадеялся на случай. И вот, когда на князя бросился медведь, Любомир тетиву натянул, а спускать-то не спешил. Ан не по-его вышло! Белый Лось завалил медведя, а бирюку осталось зубами хвост ловить.

Между тем, как всем известно, князь Ростислав начал собирать полки, чтобы идти в поход на весь. Любомир сообщил о том Глебу Ростовскому, а тот – весским мужам. Оттого и не удалось нам враз их разбить. Глебу Ростовскому, в сущности, было безразлично, кто победит в той войне, лишь бы белозерцы да новгородцы и весины друг друга убивали, а земли их слабели. А уж там хищник бы разобрался, с кого обед начинать, кем заканчивать.

А ездил в Ростов все тот же Ярко. Но! Вейся-вейся, веревочка, а конца не минуешь. Его выследила и разоблачила Забава Морозовна. Вот воистину славная дочь славного отца! Как сокол, едва в мытех[137]137
  Сокол в мытех – линялый, т. е. уже одевшийся в оперение взрослой птицы.138


[Закрыть], зорко глядит вокруг и бесстрашно бросается навстречу врагу…  Впрочем, это к делу не относится.

Любомир решил, что, если воин погибнет в сражении, никто ничего не заподозрит. Только боги правду видят! И снова ничего не вышло. Вот, смотрите все, этой самой стрелой ранен был князь, здесь сохранилась еще его кровь. А тот, кто скажет, что это весская стрела, пусть сразу полезает в зыбку, поскольку только там ему и место.

С этими словами Некрас передал вещественное доказательство тому боярину, который сидел ближе, и продолжил, предвосхищая вопросы:

– А теперь, почтенные мужи, расскажу вам одну поучительную басню. Во время весского походы заняли наши село, не важно какое, и стали на постой в доме, не важно чьем. А одному из воинов приглянулась хозяйская дочка, и захотелось ему сорвать без спросу поцелуй-другой, или чего посущественнее. Словил он девчонку в сенях, а там стоял чан, в котором шерсть красят. Та на охальника чан и опрокинула. Ну да так ему и надо! Что с бою не взято – не твое. А теперь догадайтесь, как звать того покрашенного витязя? Так вот. Это тул, который нашли в Волчьем Логове среди оружия, принадлежащего Любомиру. Сверху-то его отмыли-отчистили, а внутри зеленая краска осталась. Видите? А теперь снова посмотрите на стрелу. Откуда бы на древке, вон, под самым оперением, взяться такому маленькому зеленому пятнышку, если не из того тула? Что доказывает, что хитрость уму не замена.

Некрас приостановился, оценивая произведенный эффект.

– А теперь оставим на время братца, и перейдем к сестрице. Той самой, что вышла замуж за князя, в смысле нашего. Больше всего на свете Любава хотела подарить князю наследника, однако у нее ничего не выходило. Ну а если нет своего, придется дарить чужое. И задумала Любава такую хитрую хитрость, что, узнай они про то, все лисы заплакали бы от зависти горькими слезами и утонули прямо в своих норах. Случилось так, что князю Ростиславу полюбилась девушка по имени Дана, – так лаконично и деликатно изложил Некрас первую часть коварного плана, – и очень скоро она понесла. Княгине же только того и надо было. Она ведь нарочно ездила поклониться Даждьбогу, да еще привезла с собой ведьму. Мол, спросит кто-нибудь: «Как же так получилось?». А она в ответ: «А чудо! Что же тут непонятного?». Эту ведьму она и приставила втереться в доверие к Дане и следить за каждым ее шагом. А потом, пользуясь тем, что князь далеко и к тому же ранен, отчего и помешать ей не сможет, задумала против Даны худое. И для этого, по воле случая, обратилась все к тому же Ярко. Ну не нашлось другого такого же проходимца! Ярко и ведьма обманно сообщили Дане, что князь погиб, и, пока она от горя туго соображала, увезли ее и скрыли в тайном месте. Спрашивается, для чего княгине все это понадобилось? Для того, чтобы, когда Дана разродиться, выдать младенца за своего, а от матери избавиться. Вот еще на что была нужна ведьма, сведущая в смертоносных зельях. Таким образом, Любава становилась матерью наследника, а заодно и навсегда избавлялась от соперницы. И, главное, оцените изящество замысла: даже если бы впоследствии правда о происхождении ребенка открылась, он все равно остался бы наследником белозерского престола. Вот чего бывает, чего и не подумаешь. И все равно ничего не вышло! В который раз я это говорю? А вот в который говорю, столько раз и не вышло! Дурное дело-то нехитрое. Вот хитрецы ни с чем и остались.

А что было дальше, всем известно. Любомир с Любавой сбежали в Ростов, бросив на погибель своего брата, который был ни в чем не виновен, и даже не подозревал ничего. Князь Глеб Ростовский понял, что его замысел устранить князя Ростислава и захватить нашу землю провалился с треском, как медведь в нужник. И, не выжидая другого часа, пошел войной, поскольку боялся, что мы тут успеем во всем разобраться и подготовимся ко встрече. Ну да волк сер, а нас не съел. И Любомира, прощу учесть, взяли не в Ростове на печи, а мечом в руках на поле боя, где он сражался под ростовским стягом, сим довершив свою измену. Все. Конец – делу венец. А о конце позаботьтесь сами, не поймите превратно.

Если и Любавы и Любомира и оставались какие-то шансы на оправдание, эта речь уничтожила их окончательно. Ни брат, ни сестра вины своей не признали и твердо стояли на том, что бежали в Ростов единственно ради спасения своей жизни. Однако доказательства измены были налицо. И когда пришла пора выносить приговор, боярин Ратибор поднялся первым и произнес, глядя в лицо князю:

– Смерть.

– Смерть…

– Казнить смертию.

– Смерть!

– По вине своей заслуживают смерти.

– Смерть.

– Смерть.

– Смерть.

Каждый, поднимаясь, произносил свой приговор, и приговор был одинаков. Князю Ростиславу оставалось лишь утвердить его. С высоты своего резного кресла Ростислав смотрел на Любаву, с удивлением вспоминая, что когда-то любил эту женщину. Теперь не осталось даже ненависти. Но…  Его слова ждали, а он все не мог заставить себя выговорить его. Ростислав смотрел на двух когда-то близких ему людей. Они не просили пощады. Брат и сестра, оба белее полотна, стояли, поддерживая друг друга, так похожие друг на друга и такие прекрасные, но красота эта казалось уже тронутой смертью. Ростислав не мог. Возможно, он совершал ошибку, возможно, государственная мудрость требовала…  Ростислав не мог поступить иначе.

Князь поднял руку, без нужды призывая к тишине.

– Я не утверждаю приговор. И прошу у вас позволения не объяснять своего решения. Слушайте же мой приговор.

Любомир из рода Бирючей будет лишен пояса, лишен боярского звания, а также всего принадлежащего ему имущества. Он будет препровожден до границы, и отныне ему запрещено переступать пределы Белозерской земли. Если же он нарушит запрет, будет предан смерти.

Любава из рода Беровых, рожденная в роде Бирючей, будет лишена княжеского звания, а также всего принадлежащего ей имущества; мой брак с ней расторгается. Она будет препровождена до границы, и отныне ей запрещено переступать пределы Белозерской земли. Если же она нарушит запрет, будет предан смерти.

Далее. Мужчины из родов Бирючей и Сычевых обязаны в течение одной седьмицы покинуть пределы Белозерской земли. Они вправе забрать то из принадлежащего им имущества, что смогут унести. Это относится как к поиманным мятежникам, так и к тем, которые остаются на свободе, если таковые имеются; им будет позволено уйти беспрепятственно. Всякий же, не подчинившийся приговору, будет отдан в холопы пожизненно, а взятый с оружием в руках – предан смерти. Женщины из указанных родов могут покинуть Белозерскую землю на тех же условиях, либо же принести роту[138]38
  Рота – клятва, присяга.


[Закрыть] за себя и своих малолетних детей и остаться в своих домах, сохранив то из своего имущества, что принадлежит лично им, либо же их детям, не вошедшим в возраст. Прочее же имущество указанных родов изымается в пользу казны.

Приговор сей не касается боярыни Миланы, рожденной в роде Бирючей. Вот жена, единственная из двух родов, сохранившая верность Земле и законному князю, и многократно доказавшая верность деяниями своими. Приблизься, Милана. Возвращаю тебя и дочь твою в род Бирючей. С этого часа ты – глава своего рода. Также передаю тебе права на все имущество осужденного Любомира, включая и подлежащее наследованию от Яросвета из рода Бирючей. Дочь же твоя наследует своему отцу, Бориславу из рода Сычевых. И пусть никто под страхом виры не назовет Зайку Бориславну из рода Бирючей дочерью мятежника.

Приговор вынесен, и да будет исполнен немедленно.

* * *

На выходе из гридницы стремянный уцепил князя за рукав.

– Изяславич, а помнишь, как ты Сычева в сугробе валял?

– Помню, – кивнул Ростислав, несколько удивленный таким истолкованием событий.

– Так вот, знаешь, кто тогда оклеветал Милану? Яросветиха!

– Зачем? – поразился Ростислав.

– А затем, что не ужиться серой мыши с горносталюшкой.

* * *

– Давай, давай, сурок, шевели лапами! Мне ждать недосуг, снег растает, из чего снеговиков лепить будем? – подгонял Некрас неторопливого стражника, пока тот, наконец, кряхтя, не сдвинул тяжелый засов. Некрас с величественным видом пересек порог клети, оставив труженика замков и ключей гадать, при чем же тут снеговики.

Несчастная Зарина сидела в углу на соломе, оплакивая горестную свою судьбу. Впрочем, солома была отнюдь не сырой, а вполне пригодной для ложа, а стоящая рядом пустая миска с обглоданными куриными косточками убедительно свидетельствовала, что и от голода узница не страдает.

– Слышь, Путиха, – окликнул ведьму Некрас. – А ведь скотинку-то тогда все-таки ты потравила.

– Я насмерть не хотела! – все же возмутилась Путиха, сообразив, что отпираться в ее положении смысла нет ни малейшего. – Хотела, чтобы животины те только занедужили, и наглая Окуниха побежала бы ко мне с поклоном, мол, помоги, вылечи. Только не рассчитала, и ядовитой травы насыпала слишком много. А не нарочно!

– Бесталанная[139]139
  невезучая, бездарная.


[Закрыть] ты ведьма – со вздохом заключил Некрас. – И напакостить-то толком не можешь. Никого тебе не дано погубить. Катись-ка отсюда колобком, пока никто не вспомнил. Да поживее!

Ясное дело, ведьма не заставила себя упрашивать.

– Беги, беги! – напутствовал ее Рыжий-Конопатый. – Да не попадайся мне на глаза! Вдругорядь поймаю – узлом завяжу, на тын посажу, ворон пугать!

Глава 28

И я там был,

Мед-пиво пил,

Пузо отрастил.

Калорий-то немеряно!

Из современных сказочников.

Город начал готовиться к свадьбе. Это само по себе дело непростое и недешевое, а уж свадьба княжеская! Тем более в стране, едва лишь пережившей разрушительную войну. Здесь никак нельзя было обойтись «простым обрядом», ведь это свадьба была своеобразным символом победы.

Вот и трудились целыми днями и княжьи слуги, и нанятые работники и работницы, обновляя и убирая покои в замке, готовя пир не на одну сотню гостей и угощение для города, разные увеселения, скоморошьи представления, конные состязания и воинские игры, собирали по всему княжеству гусляров, песельников и плясуний, А главное – спешно готовили для невесты приданное, которое словенские девушки начинают собирать себе заблаговременно, еще с малолетства, и которого у Даньки, простите, Богданы, отродясь не бывало.

Но было и еще одно дело немаловажное, даже можно сказать, наиважнейшее. Ростислав не мог не признать, что, при всей своей беззастенчивости, стремянный был совершенно прав. Княжеству нужен был наследник бесспорный, против законности которого не смог бы возразить никто. Дети от наложниц, как ни крути, все же наследники не первой очереди. А сейчас складывалась самая благоприятная обстановка для того, чтобы заключить сей заведомо неравный брак. Пока дружина, на веселую (и не совсем трезвую) голову выкликнула Богдану княгиней, пока все помнят, как пострадала она от происков изменников, пока не забылись слова варягов о том, что она «имеет много удачи», к чему и словене, при всей разнице мироощущения, не были нечувствительны. А там, глядишь, промедлишь – все очнутся, вспомнив, что женщина эта – не более чем простолюдинка, бывшая рабыня, наложница. Могут возмутиться знатные роды, может выступить с возражением дума, а ломать чужую волю – не самое лучшее занятие. Тем более если претендуешь на звание Мужа Беспорочного.

Так что играть свадьбу нужно было немедленно, не задерживаясь ни на день. Однако по обряду предстояло провозгласить: «Ростислав из рода Беровых и Богдана из рода…». Вот именно. Некрас крутился, что тот уж на сковородке, собирая разрозненные крупицы смутных Даниных воспоминаний, разыскивая и расспрашивая всех ее прежних хозяев и знакомых, да кого только не расспрашивал, пытаясь выяснить, из какого же рода была шестнадцать лет назад уведена в полон трехлетняя девочка по имени Дана, Даня или Богдана. Ростислав торопил его, нетерпеливо дергал по нескольку раз на дню: невеста была уже едва не на сносях. Рыжий-Конопатый неизменно отвечал: «Терпение, Изяславич. Ничего нельзя сделать быстрее, чем это можно сделать».

Между тем не давала забыть о себе и еще одна, не менее насущная забота. Победа победой, но победители оказались в весьма непростом положении. Разоренная двумя войнами земля не имела достаточных запасов продовольствия: часть урожая не смогли собрать, часть была растащена или уничтожена. Белозерцам грозила голодная зима.

Эта забота терзала Ростислава, как огневица. На этот год пришлось дать весям леготу по той части полюдья, которую так и не собрали, но Ростислав знал, что и это – не выход. Забота эта передалась и стремянному, однажды прямо спросившему:

– Изяславич, так где будем хлеб покупать?

– Где-где! В…  Ростове! – неожиданно для самого себя брякнул Ростислав.

– Забодай меня комар! И то верно.

Ростов, конечно, потерпел поражение, Ростову предстояло выплатить союзникам-победителям немалый откуп, причем серебром, а не простым обилием, но хлебные запасы Ростова были целы. И, вероятно, ростовские купцы не замедлят повезти жито на Белозерье, причем по завышенным ценам, а чтобы избежать последнего, придется брать торговлю в свои руки.

– Часть откупа возьмем зерном? – немедленно внес предложение Некрас.

– Да нет. Слишком большая получается часть, нельзя нам сейчас оказываться от такого количества серебра. Но мы можем взять часть мехами, если Ростовчанин обеспечит белозерским гостям возможность покупать хлеб по низкой цене.

– Ну ты, княже, жук! – проговорил Некрас с величайшим уважением. – Прямо-таки жучище.

Комбинация складывалась преизящная. Белозерцы получают хлеб. Ни белозерская казна, ни белозерские купцы не несут убытков. Ростовский князь должен быть довольнехонек – ведь издать такой указ легче, чем собирать по всей земле серебро. Единственные, кто может остаться внакладе – это ростовские зерноторговцы. Ну да и пес с ними!

* * *

Приятно выйти на улицу в ясный и студеный зимний день, когда солнышко весело глядит с ярко-голубого неба, снежок искрится и поскрипывает под сапогами, морозец шаловливо норовит подлезть под бобровую шубу, но только бодрит и румянит щеки. Любо в такой день заломить шапку, гикнуть: «Э-ге-гей, залетные!» – и пошли, помчались борзые кони, встряхивая гривами, полетели расписные санки, только ветер в лицо, только снег во все стороны брызгами. Эх, любота! А еще приятнее вернуться домой, где жарко натоплена печка, свежевыскобленные желтые половицы пахнут деревом, и уже ждут тебя дымящиеся наваристые щи, и теплый душистый хлеб, и румяные блины со снетками, и кубок-другой горячего меда.

Ростислав влетел в терем, раскрасневшийся и веселый с мороза, на ходу стягивая большие дубленые рукавицы.

– Княже! – поднялся с лавки, видимо, уже давно сожидавший Некрас. – К тебе посетители.

– Кто?

– Воевода Ратибор с дочерью.

– У Ратибора есть дочь? – не поверил своим ушам Ростислав.

– Есть, и премиленькая!

– Но откуда?

– Княже, ну что ты как маленький! Неужто не знаешь, откуда дочери берутся? Оттуда же, откуда и сыновья!

– Да нет, я это…  в смысле…  когда?

– Княже, следует четче ставить вопросы, – продолжал издеваться верный слуга. – Если ты хочешь узнать, когда она появилась на свет – то лет примерно девятнадцать назад. А если когда появилась у Ратибора – то сегодня, можно сказать, только что, прямо на моих глазах.

И, поскольку Ростислав стоял, не зная, что сказать, стремянный распахнул дверь и торжественно провозгласил:

– Ратибор Нежданович и Богдана Ратиборовна из рода Еленевых!

Премиленькая…  Чуть смущенная. В богато расшитой, еленевских – червлень с желтым – цветов поневе и уютной заячьей душегреечке. На шее тонкая золотая цепочка с тремя янтарными подвесками.

Князь так и стоял, не веря теперь еще и глазам.

– Ох, матушки-Рожаницы, ну чего тут непонятного? Ратибор удочерил нашу Данюху. Сегодня. Все по обряду, как полагается. А я тому был видок. Собственноглазно. Так что она теперь боярышня Еленева. Доброму роду нет переводу. Эй, княже, ты чего, раскаменей обратно!

Легко сказать! Так сразу и не переваришь.

– Изяслави-и-ч, ау! Ну и чего ты стоишь, как полный болван?

– Стремянный! Ты забываешься! – возмутился Ростислав.

Некрас вытянулся в струнку и гаркнул:

– Виноват, исправлюсь! Как худой болван.

Ну и что с ним, таким, делать? Окоротишь – обидится, неделю будет ходить надувшись, словно дитё, лишенное законного пряника. Ростислав только махнул на него рукой и, повернувшись к воеводе, поклонился в пояс:

– Батюшка Ратибор Нежданович, дозволь сватов засылать!

* * *

Так исполнилась мечта Некраса Кузнецова. На следующий день заранее предупрежденная Богдана затворилась в дальней горнице, чтобы, как требует обычай, не слышать, о чем будут говорить сваты. В сени резвым колобком вкатился Некрас, в высокой куньей шапке и крытой алым сукном и шитой золотом шубе, ради такого случая вытребованной из казны. Из мохнатого воротника торчала рыжая борода, довершая цветосочетание, нестерпимое глазу, точно лесной пожар. Не успела сваха Милана, как должно, положить к печке рукавицы, а ослепительный сват уже затараторил:

– Шли мы по тропинке, видали лису с серебряной спинкой, лиса бежала-бежала, во двор забежала, во дворе собаки, не дошло бы до драки…  – и так далее, пока не дошел до главного. – …  А звать того молодца Ростислав, сын Изяслава, из рода он Беровых, а званием князь Белозерский.

Батюшке-то невесты все было заранее известно, а вот его старуху-ключницу, при том присутствующую, никто предупредить не удосужился. И добрая старушка, услышав такое известие, воскликнула: «Батюшки-светы!», – схватилась за сердце и начала было падать в обморок, но передумала, закричала что было мочи: «Мы согласны!» – и со всех ног помчалась звать невесту, охая и причитая по дороге. Та вышла, расправляя на ходу складки червлено-желтой поневы. На полу уже был разложен кольцом узорчатый пояс, символизирующий вечное возрождение жизни. Не отнекиваясь попусту, Богдана заявила: «Хочу – вскочу», – и переступила круг. Скакать, конечно, было бы уже тяжеловато.

Свадьбу отпраздновали пышно, как и подобает. Невеста, несмотря на выпирающий животик, была прелестна, как утренняя заря, и алое платье с жемчугами, в котором она вышла к пиршественному столу, оказалось ей очень к лицу. Жених в светло-голубом охабне, шитом серебром, тоже выглядел неплохо. Единственное, о чем можно было пожалеть – что пела на этом празднике не Богдана.

На стенах расцвели яркие факелы, девушки-подружки завели песню вечернюю, а веселее всех заливалась звонким жаворонком Забавушка:

 
   Не алая ленточка к стенке льнет,
   Славушка Данушку к сердцу жмет:
   – Скажикося, Данушка, кто мил во дому?
   – Мил мне милешенек батюшка в дому.
   – Это-то, Данушка, неправда твоя,
   Это, Ратиборна, не истинная!
   Скажикося, Данушка, кто мил во дому?
   – Мила мне милешенька матушка в дому.
   – Это-то, Данушка, неправда твоя,
   Это, Ратиборна, не истинная!
   Не алая ленточка к стенке льнет,
   Славушка Данушку к сердцу жмет:
   – Скажикося, Данушка, кто мил во дому?
   – Мил мне милешенек Славушка в дому!
   – Это-то, Данушка, правда твоя,
   Это-то, Данушка, истинная![140]140
  Свадебная песня из книги Б. и Ю. Соколовых «Сказки и песни Белозерского края», 1915 г.


[Закрыть]
 

С этой песней молодых подвели к дверям изложницы. Здесь случилась короткая заминка, и, под хихиканье подружек, Ростислав без особого труда подхватил на руки молодую жену и перенес через порог.

Захлопнулись с грохотом двери, подружки спели прощальное:

 
   Молодым да сладко спати,
   Молодым да доброй ноченьки-и-и…
 

Послышался и стих легкий топоток.

Ростислав бережно опустил Богдану на постель, и сам присел рядом. Та подняла на мужа сияющие глаза.

– Ростиславе…  – вымолвила она второй раз в жизни.

Ростислав отчего-то смутился, погладил жену по руке, не решаясь заговорить.

– Данюша…  то есть Богдана…  ладушка моя! Если что неладно вышло…  Я тебя люблю. Больше жизни люблю, радость моя, свет мой светлый!

– И я тебя люблю больше жизни, – прошептала Данюша, притягивая к себе рыжую голову…

Долго еще они говорили, шептали друг дружке ласковые слова, прежде чем Даня уснула, подложив под щеку ладошку, а второй и во сне удерживая руку мужа. А Ростислав так и остался сидеть на краешке ложа, с бесконечной нежностью вглядываясь в любимое лицо. Красота его ничуть не поблекла от беременности, напротив, Даня хороша теперь казалась за двоих, и на лице ее сквозь сон проступала легкая тень улыбки, умиротворенной улыбки счастливой женщины.

Какая же удивительная сегодня ночь, думал Ростислав. Вот уходит день, полный суеты, нужных-ненужных дел, когда что-то устраивали и обеспечивали, пытались выправить ускользающее время. А завтра все станет, как и подобает быть, и будет просто семья, семья, ожидающая первенца. А где же грань? В какой миг свершится это превращение? Верно, идет оно вот в этот час, может быть, уже свершилось? Или незаметно совершится на следующем вздохе? Ростиславу не хотелось спать, хотелось пережить и удержать в памяти каждое мгновенье этой волшебной ночи. Осторожно высвободившись, он подошел к окну. Огромный, светло-светлый месяц сиял на небе, казалось, протяни руку – и ляжет в ладонь. Ниже спал в синей ночи их город. А между месяцем и городом, на гульбище, происходило нечто, князя весьма заинтересовавшее. Набросив шубу, он поспешно вышел.

Хотя ночь была светлая, Ростислав разглядел только очертания двух фигур, мужской и женской. Неслышно ступая по крытому переходу, он приблизился, и стало можно расслышать всхлипы, нежный шепот и звуки поцелуев.

– Миленький, что же делать нам, – говорила сквозь слезы девушка. – Батюшка не отдаст меня за простолюдина…

– Полно, Забавушка, солнышко, не плачь, – утешал ее другой голос, который нельзя было не узнать. – Все сладится. Ты ж меня даже обижаешь. Уж я-то да чего-нибудь не придумаю!

– Считай, уже придумал, – с бестактностью счастливого человека заявил, подходя к ним, князь.

Забава ахнула, и – в темноте не видно было – вся зарделась. Некрас скептически хмыкнул.

– Томило Твердиславич погиб при Медвежьем, – продолжал Ростислав. – Ты займешь его место в думе.

– Но, княже…  – ошеломленно пробормотал стремянный, от неожиданности растеряв все свое краснобайство, – это ж ведь…  боярская должность.

– Ба! Будешь и боярином. Разве ты не старший в своем роду?

– Только весь род из меня одного и состоит.

– Уж о прибавлении рода ты сам позаботишься, а? – лукаво подмигнул князь.

Он уже было повернулся, чтобы уйти и оставить влюбленных обсуждать радостную новость, но вдруг ему отчего-то вспомнился давний сон и то, как Некрас настойчиво уговаривал его «присмотреться к Морозовым», и Ростислав решительно отвел верного слугу в сторону.

– Слушай, а мне казалось, что Забаву ты того…  мне предназначал?

– Забаву? Тебе? – вытаращил от изумления глаза Некрас. – Не-ет, тебе – Вадима.