Текст книги "Муж беспорочный (СИ)"
Автор книги: Марина Шалина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)
Глава 8
Спор решается поединком.
Любой параграф любой варварской правды
Данюшка, наконец, закутала Милану в платок и увела в дом. И вовремя: ворота затрещали под тяжелыми ударами. Ростислав поспешно поднялся на высокое крыльцо: оттуда незваные гости были видны, как на ладони, но и сам он – отличная мишень.
Борислав Сычев, бесновавшийся сейчас за запертыми воротами, был здоровенный, похожий на медведя мужик, вполовину седой, но явно немереной силы. С десяток вооруженных мужчин, видимо, родовичей и слуг, толпились вокруг, размахивая рогатинами, горяча коней и крича на разные голоса.
– Эй, Сычев! – крикнул Ростислав с крыльца, враз перекрыв шум. – Что нужно тебе в моем доме?
– Верни мою жену, Ростислав! – прорычал Сычев. – Не злоупотребляй, Ростислав! – орал он, взвинчивая себя. – И на тебя управа найдется.
– Твоя жена не хочет к тебе возвращаться, – спокойно ответил Ростислав, упорно избегая называть его по имени.
– А то не твое дело! Верни мне мое!
– Слушай, Сычев! Оставь за воротами оружие, оставь своих людей, войди сюда, и поговорим втроем спокойно.
– Не о чем мне разговаривать ни с тобой, ни с той бесстыжей!
– Как хочешь. Жена твоя обратилась ко мне за защитой, и вижу теперь, не зря. Так что не желаешь решить дело миром – убирайся восвояси. Милана к тебе не пойдет, потому что не желает терпеть твои обиды.
– Я в своей жене волен!
– В холопах своих ты волен, а в свободном человеке никому воли нет.
– Я, глава рода, в преступнице волен, и тебе, Ростислав, лучше б помалкивать, пока про тебя не вспомнил!
– Не бросайся обвинениями, Сычев! В чем провинилась твоя жена, и в чем ты упрекаешь меня?
– Полно, Ростиславе! – Сычев скривился, а родичи его захохотали, явно неискренне. – За каким она в твое село побежала, как не к полюбовнику? А не так, так какого лешего с тобой там торчала?
Ростислав позволил себе улыбнуться.
– Ну, ты мне льстишь, Сыч! Я, помнится, в горячке лежал.
– А мне все равно! – голос Борислава сорвался на истеричный визг. – Сука подлая! Убью! И ты… ты…
– Не трудись, я понял, – холодно прервал его князь. – Ответь мне, Борислав из рода Сычевых. Ты обвинил свою жену в неверности, избил ее, и убьешь, если доберешься, в этом я не сомневаюсь. А мне-то почему только грозишь?
Борислав длинно выругался.
– Испугался, Борислав? С мужем сразиться – это тебе не на беззащитную женщину руку поднимать.
– Я не шучу, Борислав! – продолжал князь, так и не дождавшись ответа. – Ты обвиняешь свою жену и меня. Я клянусь именем Великого Сварога, что твоя жена невиновна, и что я невиновен перед тобой. Если ты по-прежнему настаиваешь на своем обвинении, решим спор полем, как подобает между свободными мужами.
Ярость Сычева точно сдуло ветром. Он ерзал в седле, все больше бледнел, но не мог вымолвить не слова. Действительно, дело было неслыханным – биться на поединке с князем! Но при этом Ростислав был прав: законно добиться своего Сычев мог единственным способом – довериться божьему суду.
– Так что, Борислав из рода Сычевых? Вызываешь ли ты меня на поединок? Если нет, тогда уходи в свой дом, иначе я объявлю тебя мятежником.
И Борислав наконец решился.
– Вызываю! – проревел он, и швырнул оземь шапку с такой силой, что брызнули ошметья снега. Ростислав тоже бросил шапку.
– Принимаю твой вызов.
* * *
Доверить суд Ростислав предложил Морозу из рода Белого Лося. Борислав не возражал, да, собственно, и не мог – боярин Мороз был единственным в пределах досягаемости мужем достаточно высокого положения, нее состоящим в кровном родстве ни с одним из противников. Борислав потребовал, чтобы до суда Милана находилась на нейтральной территории – Ростислав согласился и приказал двоим дружинникам сопроводить Милану до дома того же Мороза. Милана, уже вернувшая себе прежнее строгое спокойствие, не глядя ни на мужа, ни на Ростислава, молча поднялась в седло и тронула коня. Убрались наконец восвояси Сычевы. Ростислав махнул рукой:
– Некрас, Вадим, идемте со мной.
– Княже! – восторженно округляя глаза, вопросил Вадим, торопливо шагая за своим наставником. – Княже, ты победишь?
Ростислав обернулся с ласковой улыбкой:
– Почти наверняка. Во-первых, я прав, во-вторых, я сильнее.
– Насчет сильнее, ты бы, княже, не зарекался, – обычно улыбчивое лицо Некраса было хмурым и озабоченным.
– Да нет, не думай. Борислав старше меня, тяжелее, и скорее всего, страдает одышкой. И, кстати, на пирах у нас в гриднице, когда обсуждали лучших бойцов, что-то имя Борислава Сычева ни разу не звучало.
– Так имя Некраса Кузнецова тоже не звучало, а могло бы! Ладно, княже, не горюй, пообломаешь ты крылья этой птичке. Ты прав, грех в этом сомневаться. Только, мой князь, если ты прав, ты глуп. Такая женщина!
– Некрас! – возмущенно воскликнул Ростислав. – Чему ты учишь ребенка! И вообще, тебе же пухленькие нравятся.
С этими словами Ростислав переступил порог своей изложницы, заложил дверь на засов и обернулся к ним.
– Вадим. Некрас. Поклянитесь, что сохраните в тайне все, что произойдет за этой дверью, и раскроете только в том случае, если я погибну в завтрашнем поединке, или же если я дам свое согласие.
– Клянусь Лосем-Прародителем! – торжественно проговорил Вадим.
– Чтоб вовек мяса не едать! – брякнул Некрас. – И нечего хихикать, ребеночек. Воину без мяса гибель!
– Вадим, – Ростислав теперь обращался только к отроку. – Закатай рукав.
Сам он сделал то же и вынул засапожный нож. Вадим, уже догадываясь, потянул из ножен свой кинжал. Ростислав надрезал запястье, Вадим – тоже.
– Я, Ростислав из рода Беровых, называю тебя, Вадим из рода Белого Лося, своим братом.
– Я, Вадим из рода Белого Лося, называю тебя, Ростислав из рода Беровых, братом.
Раны соединились; капли крови набухали и медленно сползали вниз по теплой плоти, сливаясь, соединяя нерасторжимо две жизни.
– Все.
Ростислав первый оторвал руку и, рукоятью вперед, протянул побратиму свой нож.
– Прими.
– Принимаю. Прими и ты, – рукоять кинжала легла в ладонь Ростислава.
Обмен клинками завершил обряд. Братья обнялись.
– Так вот с какого недосыпу ты тогда полез в драку! – разрушил торжественность минуты голос всеми забытого стремянного. Князь обернулся к нему:
– Именно так. Мне привиделся вещий сон, что мне необходимо найти такого наследника, которого бы никто не ожидал, – так лаконично изложил Ростислав свой ночной кошмар. – Вадим, ты понимаешь? Согласен?
– Да, княже.
Ростислав поразился, как естественно и просто Вадим сказал это. Прирожденный князь!
– Если, сам не ведая того, я прогневил богов и завтра не вернусь с поля, ты, Некрас, объявишь перед миром мою волю. Вадим… надеюсь, ты поймешь. Княжить тебе вряд ли придется. Об одном тебя прошу, брат: помоги мне. Будь мне до срока опорой. Будь мне второй тетивой.
– Да, брат.
Синие глаза смотрели открыто и ясно. Стоит ли продолжать поиск?
А Некрас в это время думал, что Ростислав не сможет теперь посвататься к Забаве.
* * *
В эту ночь Ростислав не мог уснуть. Не из-за волнения. Ночь перед боем, одна из многих…
Ростислав вознес молитву Сварогу, покровителю Белозерской земли, Перуну, богу полков, Беру-Прародителю. Долго говорил с Цветом Грозы. Затем лег в постелю, помня, что перед поединком нужно выспаться.
Ворочаясь под тяжелым меховым одеялом, Ростислав вспоминал лицо Миланы, обычно красивое и строгое, а в тот страшный час – неистовое и прекрасное. Действительно, это удивительная женщина, и ему повезло иметь такую сестру. Разумеется, сестру. Только так. Ростислав мысленно смотрел на Милану и совершенно не мог понять, как кому-то пришло в голову иное. Любопытства ради он попытался представить… не получилось. Пожалуй, единственная женщина, кроме Любавы, которую он мог бы представить рядом с собой… Данюшка? Как, услышав нелепое обвинение, она бросилась к своему господину: «Княже, я тебе свидетельницей буду!». Неважно, что выступить на суде челядинка все равно не смогла бы – эта нежданная и ненужная помощь тронула его до глубины души. Ростислав понял, что заснуть ему не удастся. Он кликнул стремянного и велел позвать Даньку.
Та тотчас явилась, еще разморенная со сна, такая теплая и нежная; льняные пряди, падающие на лицо, делали его трогательным и беззащитным. Вошла нерешительно, то ли боясь, что ее не ждут, то ли наоборот.
– Данюша… – позвал князь. Она подошла, молча, все с той же робостью. Ростислав, не поднимаясь, нашел ее руку. – Данюша, спой мне.
Присев на край постели, девушка запела. Песня была свадебная, печальная; тек девичий голос, выплетая узоры, но не было в нем грусти. Данюша пела о далеком крае и злом муже, а самой будто и не верилось, будто знала она, что ждет ее в том краю светлое счастье… И под этот голос Ростислав, наконец, забылся спокойным сном, так и не выпуская Данюшкиной руки.
Ночью, когда светлый Хорс скрывает от людей свой лик, а золотая Даждьбожья ладья плывет по темным водам подземного мира, не следует делать никаких дел – ничего хорошего не выйдет из этого. И тем более суд следует вершить утром, пока боги не устали взирать на людские дела.
На рассвете, а светать теперь, в конце марта, стало рано, люд со всех окрестных сел и весей собрался, чтобы быть свидетелями невиданного доселе зрелища. Но, конечно, не совсем уж невообразимого: князь в те года был вождем, а не монархом. На поле веревками был огорожен широкий круг; вдоль всей окружности равномерно распределились девятнадцать дружинников, призванные следить, чтобы никто не помешал поединщикам. Напротив для судьи было устроено высокое сиденье, покрытое алым сукном. Боярин Мороз в непривычной для него роли держался так же уверенно и естественно, как и его сын – в роли наследника. Добрая семья!
Рядом, под охраной двадцатого дружинника, ждала решения своей участи Милана, формально считающаяся подсудимой; она выглядела невозмутимой, точно сторонний и праздный наблюдатель. С обеих сторон от судьи расположились зрители, сочувствующие одной или другой стороне: родичи и близкие рядом – рядом, остальные – далее, смыкаясь на противоположной стороне круга. Для бояр вынесли скамьи, остальные стояли. Справа («Надеются, это им поможет», – усмехнулся про себя Ростислав) толпились Сычевы. Среди них, точно старая сосна среди подлеска – мать Борислава, высокая, грозного вида старуха, увешанная золотом. По слухам, большуха правила в своем роде самовластно, точно царьградская царица. По левую руку – Бирючи. Чуть дальше – люди князя. Некрас, Вадим, Данюшка, слуги из Светыни. Как ни странно, Забава стояла с ними, а не с Белыми Лосями.
Судья Мороз начал, как подобает, излагать дело:
– Борислав из рода Сычевых обвиняет свою жену Милану, рожденную в роде Бирючей, в неверности и связи с Ростиславом из рода Беровых, – титулы, ввиду несоизмеримости, не назывались. – Милана вины не признает. Ростислав вины не признает также. Борислав предложил Ростиславу решить спор полем. Ростислав вызов принял. Сегодня названым мужам предстоит сразиться. Борислав из рода Сычевых, истец. Ростислав из рода Беровых, ответчик. Слушайте порядок. Вы сражаетесь на мечах, пешими, без броней, со щитами. Бой длится до смерти либо явного поражения одного из поединщиков; в последнем случае победитель вправе распорядиться жизнью побежденного по своему усмотрению. Теперь вступите в круг и по моему знаку начинайте. Да будут вам судьями Сварог, Перун и Хорс, и да укажут боги правого.
– С богом, княже, – шепнул Некрас, Ростислав сбросил бобровую шубу на руки стремянного и переступил ограждение. С другой стороны Борислав, также скинув шубу, поднырнул под веревку. Бойцы стали друг напротив друга в середине поля.
– Начинайте!
Борислав тотчас взмахнул светлым мечом, точно тяжелой секирой. Ростислав ушел влево, следующий удар принял на щит; затем зазвенели клинки. С первых минут Ростислав понял, что его противник – боец могучий, но не искусный. Страшные удары, способные рассечь человека надвое, сыпались один за другим; Ростислав гибкой рысью каждый раз уходил от клинка, лишь иногда пуская в ход меч. Раз, другой скрестились клинки; торжествующе пел Цвет Грозы, высекая искры; стонал от боли светлый меч. Раз, другой – Ростислав отбросил щит, словно его уже не могла удержать усталая рука, и с этого мига Борислав был обречен. Он тоже отшвырнул щит. Он уже начинал выдыхаться и потому усилил натиск, стремясь скорее добить противника. Светлый клинок падал все чаще и беспорядочнее; дыхание сбилось; меч взлетел для последнего, решающего удара. Ростислав отклонил корпус, уводя за собой клинок противника. Славный Цвет Грозы подсек светлый меч снизу; Борислав, теряя равновесие, невольно разжал руку… и кувырком полетел в истоптанный снег. В следующий миг узорный клинок коснулся его шеи.
Зрители с обеих сторон закричали. Ростислав с удовольствием отметил, что крики радости звучали все же громче.
– Воля богов! – провозгласил судья. – Ростислав из рода Беровых признан правым. Ростислав, желаешь ли ты взять жизнь побежденного?
Ростислав впервые взглянул на поверженного врага. Борислав Сычев был, вероятно, негодяем, но трусом он не был. Пощады он не просил.
– Борислав, признай свою неправду.
Борислав не отвечал. Дымчато-золотой клинок был так близко от тугой синей жилы… Вновь заговорил Мороз:
– Борислав, ты побежден. Нет тебе чести в упорстве.
– Признаю… – чуть слышно выдохнул наконец Борислав, закрывая глаза. Ростислав легонько нажал, и из-под лезвия вытекло несколько алых капель. Еще секунду он ждал, давая Цвету Грозы напиться, затем отвел клинок и протянул руку.
– На память тебе, Борислав. Поднимись. Больше я не держу на тебя обиды.
Тяжело дыша, Борислав встал с земли и молча побрел прочь. Руки Ростислав он не принял. Мороз повернулся к Милане:
– Боярыня Милана, ты оправдана. Желаешь ли ты вернуться к мужу, или же роспуститься с ним?
– Желаю роспуститься, – кратко ответила женщина.
– Брак расторгнут. Желаешь ли ты взять с Борислава Сычева виру за сором?
– Желаю. В виру желаю взять свою дочь.
– Не согласен! – крикнул со своего места бывший муж.
– Боярыня Милана, виры тебе дать неможно. Нельзя забрать дитя из отцовского рода против воли отца и главы рода. Проси иной виры.
– Не надо.
Строгая красавица вмиг поблекла. Осталась несчастная изуродованная женщина. Она уже поняла, в какие силки сама себя загнала поспешным решением о разводе. К несчастью, было поздно.
– Таково решение суда. Да не отвергнет его Великий Сварог. Суд окончен.
Боярин Мороз поднялся со своего места и направился туда, где собрались в одну группу Бирючи и князевы люди. Теперь он уже мог подойти к ним, не опасаясь обвинений в предвзятости. Туда же пошел и Ростислав. Гордая Милана плакала. Яросветиха обнимала ее, утешая. Забава подскочила к отцу.
– Что ты натворил! – голосок ее звенел от гнева. – Рассудил, ничего не скажешь!
– По ряду и покону рассудил, – устало ответил Мороз. – Самому тошно, дочка. А ничего не поделаешь.
– Ага, рассудило волк овечку! Тошно стало, аж хвост изо рта торчит!
– Твой отец прав, Забавушка, – вмешался князь. – Девочка Сычева, а мать ее своей волей ушла из рода.
– А ты! – тут же набросилась девчонка и на князя. – Ты-то что сделал, чтобы Милане помочь?
– Все сделал, что мог. И что должен был.
– Все всё сделали, а только дитя осталось без матери, а мать без дитяти! Эх, да что с вами…
С досады махнув рукой, Забава побежала прочь, куда глаза глядят… Отрок Вадим, не спрося разрешения, помчался догонять сестру. Судья и князь посмотрели друг другу в глаза. Ну что они… Каждый поступил, как должен был. Ростислав не мог сделать ничего другого, как только вынудить мужа Миланы к поединку: только так он мог добиться ее безусловного оправдания. Мороз тоже – все, что мог, это по требованию Миланы расторгнуть брак; отдать ей дитя против воли отца не мог. Каждый поступил правильно, а только никому не стало лучше.
– Милана, – заговорил князь, – своей волей отдать тебе Заюшку я не могу, но обещаю, сделаю все, что только можно.
Милана даже не повернулась к нему. Ростиславу ничего не оставалось, как идти восвояси. Он обернулся, ища глазами стремянного. Некрас догнал Забаву с Вадимом, и что-то им говорил, обнимая обоих за плечи. Только Данька так и осталась подле князя. Ростислав заговорил с ней:
– Ну вот, Данюша, и все. Не хорошо, ну так хотя бы не плохо. А ты волновалась.
Она ответила, совсем не про то:
– Княже, ты вот про что подумай. Кто оклеветал Милану?
Глава 9
Бойцы вспоминают минувшие дни,
И битвы, где вместе рубились они.
А.С.Пушкин
А тебе только повод найти, чтобы выпить.
90 % жен.
Этой весной в Новгороде была в моде песенка про белую лебедушку, которая не боится грозного орла. Девка, подаренная в свое время Белозерцем своему союзнику, была теперь в большой милости у князя и, не вспоминая прежнего своего имени, звалась Лебедью. Когда гневные раскаты Остромирова баса грохотали по всему высокому терему, всякая живая душа до последней дворовой псины искала уголок, где бы схорониться, только Лебедь да пара независимых кошек не боялись попасть под горячую руку Грозного князя. Оттого белозерская красотка постоянно ночевала на княжеском ложе; кошки, кстати, тоже. И ведь до чего дошло! Княгиня Новгородская и Словенская, родив к тридцати годам четырех детей, растолстела, подурнела и перестала бороться за место в сердце мужа и участвовать в гаремных войнах. Зато она самовластно распоряжалась новгородской казной, без спора выдавая серебро только на содержание дружины и мощение улиц, и до политики «наглых вертихвосток» не допускала. А вот младшая княгиня (просто княгиня, без титула) вознамерилась было поставить холопку на место… В результате две бабы подрались, и кого же князь наказал за бесчинство? Правильно, к родителям была отправлена молодая княгиня.
* * *
Дотаивал последний снег, когда княгиня Любава вернулась в Белозерье. Как ни давно расстались муж и жена, а отчего-то не было при встрече того беспредельного счастья, как когда-то после разлуки, далеко не такой долгой. Невысказанная, но неотвязная мысль о наследнике и второй жене разъедала семейный лад, точно едкая кислота. И Ростислав с удивлением обнаружил, что последнее время вспоминал о своей Любаве даже не каждый день. Но и Любава с приездом изменилась. Приволокла с собой какую-то ворожею, которая с важным видом слонялась по терему, князя в грош не ставила и объясняла всем желающим и не желающим: «… это потому что я пути знаю!» (невзлюбившая ее Милана ехидно осведомилась: «А мужика твоего не Путятой ли звали?»). Любава целые дни проводила с этой Путихой, творя какие-то таинственные обряды, мужа до себя почти не допускала и объяснять ничего не желала. Ростиславу оставалось только смириться и просто оставить жену в покое. Пусть делает, что хочет. Не то чтобы Ростислав сомневался в могуществе богов, способных сотворить любое чудо… Просто он знал, что пути божественные неведомы, и смертному можно только просить, а закликать не удастся никакой ворожее. Словом, либо у княгини все получится, либо нет. В любом случае нужно просто переждать. И Ростислав на два дня закатился в Светынь – есть пироги и слушать песни.
* * *
Нежно-зеленая дымка окутала деревья, окружавшие лесную росчисть, легкие перышки-облачка проплывали по высокому-высокому яркому небу. А вдали, среди молодой пушистой зелени, проглядывались темные ели, с чуть снисходительной лаской взирающие на эту брызжущую веселой силой юность. Ратибор соскочил с коня, не без труда нагнувшись, забрал в ладони мягкой, чуть влажноватой, пахнущей весной земли, поднес к лицу, вдыхая запах. Вдруг захотелось разуться, босыми ногами пройтись по пашне… Но неловко показалось перед мужиками, да и боязно; под старость сделался опаслив, застудишься сейчас – скрючит, не разогнешься.
А хозяйство доброе… Сытые, гладкие кони, справная сбруя, новые блестящие лемехи, своим же кузнецом изделанные, легко взрезают буроватую лесную почву. И оратаи трудятся весело и споро, слегка даже – как же, боярин смотрит! – соревнуясь между собой. Доброе хозяйство, хотя особо и не гонялся никогда за зажитком, но и как всякому, хотелось – свое. Только вот оставить некому. Промотался всю жизнь по заставам, семьи как-то не сложилось, сперва было недосуг, теперь, на старости лет, и не станешь искать невесту – засмеют! Выпал из разжатой долони[59]59
руки
[Закрыть] ком земли… А, пустое! Князю уйдет. Ростиславу – не жаль.
Взвалившись на седло, тяжко, но все ж без помощи, Ратибор тронул коня, не глядя на молчаливого стремянного, легким наметом по тропе вымчал на берег, к броду. Конь, сторожко тронув копытом ледяную воду, недовольно фыркнул. А Ратибору вспомнилось, как однажды, на этом самом месте, Ростислав сказал: «Здесь можно было бы построить мост».
Было это много лет назад, в самом начале Ростиславова княжения, и вот так же, конные, стояли они вдвоем на берегу. Юный князь, запальчиво, продолжая какой-то давний и, видно, не им выигранный, спор, говорил:
– И старый Бирюч говорит: не надо этого было нашим дедам, не надо нашим отцам, и нам не нать! Вот ответь, воевода, отчего старые люди всегда, всегда мнят: допреже не было, и ныне не надо? А если так, почто сам пошел за Мстиславом, оставался бы под Ростовым, как и было!
– Старые люди, – отмолвил тогда Ратибор с усмешкою (в сорок лет записываться в старики не хотелось!), – бают, что как богами дан был людям первый закон, так и должно жить, а перемены – суть отступление от сего закона.
– Вот-вот! – нелогично обрадовался юный князь. – Боги дали людям первый закон, научили земледелию и всяким ремеслам. А почто, если им не угодны перемены? Пусть бы люди жили, как отцы их и деды, зверинским образом. И почто тогда новые перемены допускают? Не может ничего не меняться, все меняется, сам мир так устроен. Вот даже река, и та меняет со временем свое русло, там подмывает берег, там наносит песок и ил. Тако же и люди! Деды наши еще могли вспомнить время, когда не было земель, в каждой веси старейшина почитался князем, и не могли между собой сговорить, и словене слабы были пред иными языками[60]60
народы
[Закрыть]. А теперь стали земли, княжества, и уже мы примучиваем[61]61
покоряем
[Закрыть] окрестные племена и берем с них дань. Хуже ли стало? И еще. Земли сложились весь к веси, род к роду, но не так, как миру было бы удобно, а… так, как сложились. Потому и стали меняться, где отлагались, где объединялись, пока не стало так, как сейчас. Белоозеро вот сделалось независимым, а было под Ростовом, что никому не нужно было, кроме Глеба. Хуже ли стало? Мыслю, лучше! А скоро, наверное, при наших детях, и дальше пойдет, и уже земли объединятся между собой, и оттого еще осильнеют. Хуже ли станет? А вот этого не знаю. Если кому-то придется покориться, назваться данником, то не надо такого союза, сколько бы от него не прибавилось силы! А если объединяться как равным, ну, один назовется братом старшим, а иные молодшими – но чтобы братьями! – то так оно и лучше будет, не станем больше грызться между собой. Славяне же все, и словене наши, и кривичи, и радимичи, и дреговичи, и поляне, и древляне, и даже чехи и ляхи – все же братья, все единого корня! А только хорошо это будет или худо, а рано или поздно так станется, как и во всех других странах, у тех же немцев, как их там, франков.
Ратибор кивнул; о чудных делах, творящихся во франкских землях[62]62
О чудных делах, творящихся во франкских землях – на рубеже VIII и XI веков сформировалась империя Карла Великого; в 800 году он был провозглашен императором.
[Закрыть], немало было слышано от купцов на торгу; спросил только:
– Кто возможет?
– Сильнее всех сейчас, пожалуй, Киев, – раздумчиво проговорил Ростислав. – И Дреговичский князь уже заключил с Полянином союз, и назвал себя молодшим братом. Причем, если рассказывают правду, отнюдь не против воли.
– Что ж, если обложили со всех сторон, назовешься и молодшим.
Ростислав, поразмыслив, добавил:
– Впрочем, и Древлянская земля достаточно сильна. Кто еще? Ростов едва ли, Глеб не на одно поколение вперед отвратил от себя своими бесчинствами, а вот Новгород – вполне возможно. Или Полоцк. Или…
– Белоозеро, – выдохнул Ратибор. Князь покачал головой:
– Не мое.
Верно, слишком явно отразилось на лице Ратибора удивление, потому что Ростислав, сбивчиво, неловко глядя сверху на пожилого воеводу, принялся объяснять:
– Вот, смотри на реку, вот здесь можно, удобно было бы построить мост.
– Зачем? – не понял тогда Ратибор. – Брод же есть.
– Вот именно! Можно, но не нужно. Незачем! Так и земли. То – не мое, а мое – вот здесь, вот эта земля, которая назвала меня своим князем. Чтобы эта земля была благополучна, а остальное – уже излиха. За это, за эту землю! Ее буду отстаивать, как доселе, и в бою, и голову сложу, если нужно! А нужно будет – и поклонюсь, да! Ради моей земли, до крови, до смерти! – выкрикнул князь, и отозвалось в студеном воздухе звонким эхом. – А то все так… – тихо прибавил и, не досказав, махнул рукой.
В те поры Ратибор был не только что поражен, но отчасти даже разочарован такими словами в устах юноши, и только теперь, спустя годы, когда прижился в Белозерье, начал понимать мальчишескую мудрость. Когда прочуял это «свое». Может, Глеб оттого и потерял людей, а с ними землю, что не позволял им почувствовать этого. Ратибор уходил от князя Глеба трудно, трудно! Он ведь был не коренной белозерец, просто оказался в числе многих и многих обиженных, сплотившихся вокруг Мстислава. И все же решился не вдруг, долго убеждал себя, что не он отметник[63]63
предатель, изменник.
[Закрыть] своему князю, что Глеб сам вынудил его, как и иных. Ушел. Пришлось уйти, чтобы просто жить, и не презирать себя. Но тогда Ратибор ушел за Мстиславом, привязал свою долю к его доле. И не вскоре обвыкся на Белом озере, обустроился, обзавелся домом и зажитком… Да не в зажитке дело! Просто сроднился, прикипел сердцем, и к граду, и к людям, да к каждой малой былинке! Всем естеством своим, кожей почувствовал – свое, родное, любимое до дрожи; то свое, за что только и можно вцепиться врагу в глотку, за что не жаль и жизни. Что поверх своего брода не строят мостов.
* * *
А между тем, приближался день большого праздника: годовщины победы, принесшей независимость Белоозеру. Ежегодно в этот день Мстислав, а затем и Ростислав устраивали пир, где чествовали полководцев той войны, богатырей, прославившихся подвигами… и бойцов Ростиславовой сотни, добывшей победу, сотни, из которой осталось в живых двадцать семь человек. Но в этот раз княгиня необъяснимо заупрямилась. «В тереме принимать не буду! – заявила она, каприза своего не объясняя и доводов Ростислава не слушая. – Отправляйтесь… да хоть в Светынь. Там воздух березовый, травка свежая, столы можно во дворе поставить, места сколько угодно. Там и празднуйте». Ростислав, решивший с женой не спорить, согласился, тем более что в словах княгини был определенный резон. Но это означало, что все заботы по устройству праздника легли на плечи ключницы Даньки. И тут Ростислав не мог на нее нарадоваться: Данька сделала все наилучшим образом, ничего не забыла и предусмотрела каждую мелочь; у самой княгини не вышло бы лучше.
Зажаренные целиком бычьи и кабаньи туши; нежная баранина и молочные поросята с кашей; разная дичь. Рыба: стерляди, осетры, корюшка и простая норвежская селедка, замаринованная особым образом. Само собой разумеется, икра. Всякие овощи, включая хрустящую на зубах капусту, моченые яблоки, начиненную мясом и грибами репу. Просто грибы: соленые грузди и рыжики в густой сметане. Пироги: сочный рыбник, рассыпчатый курник, тающие во рту маленькие пирожки с мясом, капустой, яблоками и вишнями. Пышные белые караваи. Щедро политые растопленным маслом румяные блинчики. Сладкая каша белого сорочинского пшена[64]64
Сорочинское, т. е. сарацинское пшено – рис. Считался праздничным блюдом.
[Закрыть] каша с медом, орехами и разными ягодами. Пряники, орехи простые лесные и крупные греческие, сушеные яблоки, груши и сливы, заморский изюм и инжир. Это еще не все блюда… Пенистое пиво, веселящая хмельная брага, сладкие меды и заморское вино: темное греческое, золотистое немецкое и рубиновое болгарское…
Немало выпито было за победу и за князя Ростислава. В память павших в той войне. В память славного Мстислава Основателя. За славу белозерского оружия. Снова за ласкового князя Ростислава – щедрого хозяина пира. За Ростислава – героя той войны и за каждого из героев поименно.
* * *
Собранные по всему княжеству лучшие гусляры пели славу белозерским воинам. Одна за другой звучали былины – и старины о деяниях пращуров, и новые песни о тех, кто слушал сейчас певца. Гости выходили плясать – не беспечные хороводы, священную боевую пляску, древнюю пляску победы. И не было на том мужском пиру ни взаимных обид, ни похвальбы, ни соперничества за взгляд пригожей соседки, что так часто губит радость светлого праздника. Было чувство мужского братства, чувство спокойной гордости… чувство сопричастности.
И вод пред пирующими явилась прекрасная женщина. Алое платье, затканное серебром, пылало, как заря. Серебряное ожерелье лежало на груди; высокий серебряные венец блистал над челом, а распущенные волосы струились по плечам светлым водопадом. Женщина вскинула руки… взмахнули, как крылья, широкие рукава; зазвенели тяжкие обручья. Она запела. Песнь о Мстиславе.
Седые израненные в сражениях воины и зрелые мужи, отроки той войны, в молчании внимали ее словам.
Небо синее, Сварог Благодатный!
Будь же свидетелем клятвы моей:
Не знать мне сна, покоя и отдыха,
Пока хищник Глеб по земле гуляет!
Отзвучал в тишине последний звук. Плеснув, опали алые рукава-крылья. И спустя миг словно бы волна прокатилась вдоль пиршественных столов: гордые витязи, и перед князьями порой не ломавшие шапки, поднимались и кланялись в пояс рабыне, подарившей им Песню…
* * *
А пока на широком дворе шумел веселый пир, на заднем крылечке сидели рядком отрок Вадим да стремянный Некрас, и уплетали жареного куренка, предусмотрительно изъятого Некрасом с поварни. За пиршественный стол их, как в войне не участвовавших, конечно не пустили.
– Дядя Некрас, – молвил отрок, стряхивая обглоданные косточки на землю, где их давно сожидал косматый дворовый пес, – может, я, конечно, и ошибаюсь, так скажи мне, чтобы я не ошибался: это у тебя, часом, не дружинный ли пояс?
– А то! – возмутился Некрас. – Что я, холоп, что ли? Я, между прочим, у князя Ростислава в отроках ходил!
– А чего же ты ушел из дружины?
– Дабы толстым пузом своим не нарушать стройности рядов! – выпалил Некрас, критически оглядел наличные запасы и отправился добывать следующую партию.
