Текст книги "Муж беспорочный (СИ)"
Автор книги: Марина Шалина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)
Глава 12
На дне колодца – маленькое солнце:
То спрячется, то снова проблеснет.
Су Дун-по.
– Да быть того не может!
– Вот как есть слышал собственными ушами. Душенька, ну как ты можешь мне не верить! У кого же язык повернется врать, глядя в эти очаровательные глазки?
Так Некрас плавно перешел от одной из своих бесчисленных баек к сказочке совсем другого рода. Собеседница его довольно хихикнула.
Картинка, право, была пасторальная. На веселой лужайке, в тени раскидистой березы, растянулся на изумрудной шелковой мураве Некрас, нежно поглядывающий на сидящую рядом кудрявую, пухленькую и смешливую девушку, как раз в его вкусе.
– А вот что еще расскажу… – разливался соловьем рыжий прохвост. Ух, какой он оказался обаятельный! Кудрявенькая девка, служившая у Сычевых в няньках, слушала, затаив дыхание, время от времени смеясь и мило краснея. Возможно, в голове у нее уже звучали свадебные песни… Во всяком случае, она и думать забыла приглядывать за своей маленькой подопечной.
А Заюшке тем временем наскучило играть на лужайке, и она пошла обследовать окрестности. Целенаправленно углубляясь в заросли, Заюшка углядела впереди что-то любопытное, и ее маленькие ножки ускорили свой шаг, а затем и вовсе побежали вприпрыжку.
– Мама! Мама!
– Заюшка! Доченька моя милая!
Чтобы увидеть дочку, и таилась Милана в лесу, пока Некрас улещивал легкомысленную нянюшку.
– Это скажу тебе, просто ужас, что за князь, – трепался напропалую веселый стремянный. – Самодур из самодуров. Чуть что – сразу с кулаками кидается, – нагло врал Рыжий-Конопатый, как ни странно, почти не кривя душой. – Ваш-то, поди, не таков? Я краем глаза видал, боярин ва-а-жный…
Нянька прыснула.
– Да прям! На руку-то не тише вашего. Только мать на него управу и имеет. Ух и грозная старуха! Глянет – аж мурашки по коже. Как есть сычиха. А знаешь, что творилось, когда ваш князь нашего боярина на поле положил? Страх и жуть! Старая хозяйка орет, хозяин вопит, и оба скамейками кидаются.
– Ужас! – искренне восхитился Некрас. – А ты не ведаешь ли, из-за чего все дело было? Ей-ей, никому не скажу!
– Да не знаю, – с откровенным сожалением ответила болтушка. – Разбранились боярин с молодой боярыней, как обычно, потом боярыня выскочила – аж простоволосая! – на коня и дёру. А ты не ведаешь, правда ли у них с князем любовь была?
– Не ведаю! – поведал Некрас ужасным шепотом, отчаянно вращая глазами. – Ну так то их, господские дела. Пущай господа бранятся да ратятся, нам-то, слугам, отчего бы меж собой не дружить?
– Конечно! – с жаром согласилась девица.
– А и то, Сычевка от Светыни недалеко, чаю, ваши к нашим частенько в гости ходят, да и наоборот? Болтают, как раз перед тем, как боярыня сбежала, кто-то из наших был.
– Да вроде нет, – задумчиво протянула нянька. – Ой! Хорошо сказал «боярыня»! А девочка-то где? Зайка! Ох, пропала! Заюшка, птенчик, отзовись!
– Заюшка! – заголосил во всю свою луженую глотку Некрас, враз перекрыв нянькины причитания. Милана в последний раз расцеловала дочку.
– Ну все, миленькая, беги, кличут тебя. Только никому-никому про маму не сказывай.
* * *
После той ночи в шалаше князь Ростислав не перекинулся с Данькой и десятком слов. Привел в Светынь, сдал на руки тамошним слугам и распорядился вплоть до дальнейших указаний запереть в ее светелке. Затем уехал.
А Данька осталась сидеть под замком – день, другой, третий… Впрочем, кормили ее прилично и вещей не отобрали, оставили даже серебряный убор. Все это рождало надежду, что наказание ее домашним заточением и ограничится. Рано или поздно выпустят, кто же станет даром кормить купленного раба. Но, конечно, Ростислав теперь для нее потерян навсегда. Любовь умерла, не успев и родиться. Потому что он никогда не простит обиды; ни один мужчина не простил бы. Господин, чья роба сотворила такое дело, либо возьмет ее насильно, либо прогонит с глаз долой. Больше никак. Первого он не сделал… Впрочем, жене, все это задумавшей, тоже придется ой как не сладко. Оскорбленная мужская гордость – это очень опасно. Мысль о том, что и княгиня получит свое, Даньку несколько утешала. Впрочем, утешение было слабенькое. В эти пустые дни много у Даньки было времени для размышлений, и размышлений с каждым днем все более горестных.
На утро четвертого дня за Данькой явились. Конюх Неждан, не глядя ей в глаза, велел собираться. Данька спросила, куда. Неждан ответил, что говорить не велено. Даньке осталось только повиноваться. Увязав в узелок серебряный убор, кольца и немногочисленную лопоть[67]67
Лопоть – одежда.
[Закрыть], Данька спустилась вниз и села в приготовленную повозку. Неждан, все так же не глядя на нее, тронул коня. Трясясь на ухабах, Данька пыталась понять, куда ее везут. Неужто на торг? Повозка въехала в незнакомое село; остановилась у ворот.
– Заходи, – распорядился Неждан.
Данька вошла.
– Здравствуй, Дана.
Князь Ростислав спустился с крыльца ей навстречу. Он улыбался, и как будто даже… смущенно?
– Прости, я не мог оставить тебя совсем без наказания, чтобы не подавать челяди худого примера. Но, Дана… выслушай меня. Я благодарен тебе, потому что ты заставила меня задуматься об очень важном. О том, как легко потерять человека. То есть, если кто-то относится к тебе хорошо, какой малости бывает довольно, чтобы… чтобы это превратилось в ненависть. Я перед тобой виноват и прошу: прости меня, если сможешь. И еще… вот, это тебе.
На широкой грубой ладони лежали два тонких золотых кольца.
– Княже… – Не вздохнуть. Не поверить. – Я… я вольная?
Только сейчас она поняла, что князь назвал ее Дана, как свободную женщину[68]68
Назвал ее Дана, как свободную женщину – рабы, а позднее и иное зависимое население, в том числе крепостные крестьяне, не имели права называться полным именем, и даже в официальных документах именовались в уничижительной, реже в просто уменьшительной форме.
[Закрыть].
– Я… могу… идти, куда захочу?
– Можешь, конечно, – Ростислав светло улыбнулся. – Но, надеюсь, прежде, чем уходить, осмотришь свои владения?
– Свои… что?
– Это все твое. Дом, земля, челядь и все хозяйство.
От изумления она не смогла вымолвить ни слова. А Ростислав быстро прошел мимо нее со двора. Она сообразила, что даже не сказала спасибо.
И вот Данька, то есть теперь уже Дана, отправилась осматривать хозяйство. Великий Сварог, чего здесь только не было! Вся полнота простого сельского счастья. Дана пересыпала в ладонях тяжелое золотое зерно. Щупала пузатые тугие кочаны. С трудом дотягиваясь, подносила к лицу связки пряных трав, подвешенных на сушку. Наполняла деревянные резные солонки ровной и мелкой белой солью. Пробовала тягучий, душистый, темно-золотой мед.
Во дворе суетились пестрые куры, крошечные пушистые цыплятки бесстрашно лезли под ноги, а между ними вышагивал важный кочет. Розовые поросятки, чистенькие, пузатенькие, весело повизгивали в хлеву около своей мамаши. Сбились в кудрявую белую кучу овечки. Рыжая и черная корова глядели своими огромными печальными глазами, ожидая хозяйку с подойником. Двое добрых коней нежными губами брали с протянутой руки ломти круто посоленного ржаного хлеба, пофыркивая, когда Дана гладила их шелковистые гривы. Здоровенный Полкан и маленькая Жучка радостно мели хвостами, прыгали вокруг и тыкались влажными кожаными носами. Дымчатая кошка выгнула спину, всем своим видом давая понять: хозяйка здесь я, но так и быть, разрешаю меня погладить.
Дана открывала лари, ларцы и ларчики. Множество сорочек, простых и нарядных цветных, поневы, все беровских цветов, праздничные платья-навершия, из узорной браной ткани[69]69
Браная ткань – материя с вытканным рельефным рисунком.
[Закрыть] и вышитые, платки, пояса, несколько плащей и две шубки, лисья и кунья, множество поясов, из них один золототканый; сапожки и черевички; разноцветные бусы, перстни и обручья, несколько кокошников, один шитый жемчугом, остальные – бисером и стеклянными бусинами, и в дополнение убора – множество лент и тончайшая полупрозрачная фата[70]70
Фата – легкое головное покрывало, наподобие мантильи. Принадлежностью исключительно свадебного наряда стала позднее
[Закрыть]. Все это женское богатство явно было собрано руками мужскими: даритель щедро наполнял сундуки хорошими и дорогими вещами, не особенно заботясь, как будут они сочетаться друг с другом. На глаза наворачивались слезы. Он! Князь! Сам! А она…
Незаметно свечерелось. Девка-холопка позвала новую госпожу ужинать. Хлебая густые наваристые щи, Данька ловила себя на мысли, что так и норовит вскочить подавать-убирать. И пыталась убедить себя, что все сложилось не так уж и плохо. Даже хорошо. Редко кому улыбнется такая удача. Не надо мечтать о несбыточном. И так куда уж лучше! Сейчас поест, встанет и пойдет по своим делам, а посуду мыть не будет. Вот так!
Трепетал огонек на догорающей лучине. Дана, сидя у окна, расчесывала на ночь косу, и негромко напевала. И отчего-то она совсем не удивилась, когда в дверь тихо постучали. И еще меньше удивилась, когда, приотворив, увидела Ростислава.
– Данюша, впустишь меня?
Лучина, вспыхнув в последний раз, погасла. Дана распахнула дверь.
* * *
Три дня, три счастливых дня, как в песне… как во многих песнях. Три дня провели вместе Дана и Ростислав, и это время думали только друг о друге и не могли насытиться друг другом. Затем князь уехал. Он не мог позволить себе надолго оставить город.
Скрыть случившееся Ростиславу не удалось, да он и не старался. Любава обо всем догадалась сразу и, не откладывая дела, едва осталась наедине с мужем, прямо спросила:
– Ответь, у тебя есть другая хоть[71]71
фаворитка.
[Закрыть]?
– Есть, – так же прямо ответил Ростислав, пытливо глядя на жену. – А ты этим не довольна?
Любава смешалась. Совсем не такого разговора она ожидала.
– Если так, то это весьма странно, – продолжал Ростислав с деланной невозмутимостью. – Поскольку, насколько мне известно, ты сама приложила к этому все усилия. Или я ошибаюсь?
– Не ошибаешься, – отмерла наконец Любава. Запираться смысла не было. – Думаешь, ладо, мне это было так легко? Я ведь тебя люблю… Ради Белоозера, ради земли нашей решилась я на то, что разрывает мне сердце! Только в глубине души, глупая, надеялась, что ты меня любишь и не поддашься.
– Прости, не сообразил, – молвил Ростислав со всем сарказмом, на который только был способен. – Я-то, лада, так тебя люблю, что ни в чем отказать не могу.
Хотел добавить еще что-то, не менее обидное, но осекся. Любава плакала. Она не всхлипывала, не утирала глаз. Просто молча смотрела на мужа, а по лицу ее струились слезы. И отчего-то в этот миг она казалась еще прекраснее…
– Что же теперь будет… – проговорила она, даже не спрашивая.
– Будет, чему должно. Ты останешься княгиней. А Дана, если пожелают боги, родит мне наследника. И вот еще что, Любава. Не надо так… так относиться к людям.
– К кому – к людям? – выкрикнула Любава с обидой. – К Даньке-холопке, что ли?
– К Дане. Бывшей челядинке, – твердо поправил ее муж. – Да и не в том дело, Любава. Конечно, ты не обязана считаться с прислугой. Но ведь ты и ко мне так же! Не надо за нас решать, ссылаясь на благо земли. Я – князь в этой земле, я буду принимать решения, и если я ошибусь, я буду держать ответ перед богами и миром. И не надо, Любава… не надо относиться к людям, как к племенной скотине.
Ростислав был зол. Зол настолько, что в самый раз было уйти, грохнув дверью так, чтобы с потолка посыпались хлопья сажи. Но… на шее Любавы трепетал выбившийся черный завиток, а в бездонных темных очах плескались тоска и невысказанное желание… Словом, они помирились, как нередко бывает между людьми, которых связывает если уже не любовь, то хотя бы привычка и чувственное влечение. А вскоре случилось такое, что стало не до семейных ссор.
Глава 13
Из Новгорода пригнал вестник с призывом «воссесть на конь» во исполнение договора. Князь Ростислав настолько был поражен, что воскликнул против вежества:
– Да что он там думает! У меня все люди в поле!
– У противника тоже, – терпеливо отмолвил новгородец, все тот же Ждан Всеволодович, который приезжал на Белоозеро зимой.
– Тем более. Даже если удастся поход, за что я, если так, ручаться не могу, чем будем брать дань? Передай своему князю, почтенный боярин Ждан, что, пока все жито не будет в амбарах, я из Белоозера не выступлю.
– Княже, Новгород уже начал военные приготовления. Если отложить поход до осени, а вернее, до начала зимы, когда кончится распутица, весины непременно прознают об этом. Сейчас мы можем разбить из изгоном. Если задержимся – успеют вооружиться и собрать силы. Нельзя медлить, княже! Нужно выступать сейчас, пусть и с малым полком.
С этими доводами Ростислав вынужден был согласиться. Непонятно, почему Остромиру нужно было ратиться именно сейчас, но своего союзника он ловко окрутил и едва ли не загнал в силки. Нужно было выступать немедленно и брать противника врасплох.
– Да-а, плоховато у нас разведка налажена, – сказал на все это Некрас. Он сам даже не подозревал, насколько прав.
Ростислав предупредил своего отрока, чтобы тот готовился. А сам с головой утонул в неотложных военных приготовлениях. Нарочные, разосланные во все концы княжества, должны были собрать, на этот раз, не по воину с дыма, или по заданному числу человек с веси, а столько, сколько смогут; им предписано было выкликнуть охотников[73]73
добровольцев.
[Закрыть], но никого не неволить. Причем тех из воев, у кого был недостаток в оружии или чем-нибудь еще, нужно было снарядить за княжеский счет. Нужно проследить, чтобы при войске были знахари и волхвы, чтобы оказывать помощь раненым. Нужно… Нужно… Всего не перечислишь. И, самое главное, нужно было свершить положенные требы, призывая милость богов.
В Белозерье, не как в Искоростене, великого храма не построили, не особенно в том нуждаясь. В иных местах имелись открытые капища, где приносили жертвы пред ликом каменных или деревянных идолов; в иных – почитали священные камни, или деревья, или источники. Главным же святилищем почиталась заповедная роща, в которой волхвы творили свои таинственные обряды, и в которую не дозволялось ступать непосвященным. Говорили, что человеку, самовольно нарушившему запрет, не найти уже пути назад; что поутру его найдут бездыханным, с искаженным от смертного ужаса лицом, среди выступающих из земли корней одного из священных деревьев; или же потерявшим людской облик безумцем.
Впрочем, были и такие случаи, когда избранным, с позволения волхвов, разрешалось войти в заповедную рощу для совершения требы нарочитой. Теперь случай был как раз такой. Вслушиваясь в распевно произносимые заклятья, Ростислав пытался внутренне собраться, всеми силами души своей обратиться, воззвать к божеству… Громовержец не отвечал. У Ростислава, несмотря на все усилия, не получалось ощутить то чувство просветления, возвышенной отстраненности, по которому познает человек присутствие божества. Не получалось вновь пережить пережитое прежде, пред иными битвами. Неужто замысленное дело столь неправо, что бог не желает благословить его? О Перуне, неужто столь ничтожны для тебе молитвы верных тебе? О ты, отец правды, ты, кто сам есть Правда! Равны ли люди пред тобой? Равна ли цена жизней весина и белозерца? Не воинов, о Перуне! Жизни жен, и матерей, и младенцев, плачущих в зыбках! Ведаешь же, что если не поведу завтра воинов покорять чужую землю, послезавтра кровь зальет землю нашу.
Ведаешь, о Хранитель Слова, что такова была моя клятва, неужто нарушить ее, губя честь свою, и душу, и землю? Неможно иначе!
Можно было иначе. Сам дал клятву, зная, как придется исполнить ее. Можно иначе, но я не мог. Потому что я – князь Белозерский! Потому что я обязан сделать все, чтобы защитить свою землю. Если это грех – а то, что собираюсь я свершить, это грех! – пусть будет он на мне одном, о Правый! Или это самонадеянность и гордыня? О Перуне, да свершится воля твоя! Если грех совершаю, не дай совершиться сему! А если прав я, дай знак, Перуне, чтобы мог я вести воинов в сечу, не терзаясь сердцем. Я ведь не Остромир, не Глеб… Или, Перуне, правы именно они, доблесть ценящие превыше иного, и не думающие об ином? Может, и не надо… А храбро сражаться, и этого довольно?
Громовержец не отвечал.
Уже седые волхвы произнесли последнее из заклятий. С трудом удерживая на натянутых ремнях, князю подвели быка; двое дюжих парней, в ученических одеждах, едва не волочились по земле, силясь сдержать могучего зверя. Старейший из волхвов подал князю жертвенный нож, старинной тяжелой бронзы, наследие тех веков, когда словене не знали еще благородного булата, но никому не были покорны. Ростислав подобрался, готовясь. Старейший волхв поднял руку. Ученики отпустили ремни. Мгновенье черный бык еще медлил, словно не враз осознал свободу, и ринулся на ближайшего врага. Неуловимо-змеиным движением Ростислав ушел вбок, одновременно левой рукой ухватился за рог и полоснул по горлу. В ноздри ударил запах крови; красная струя плеснула в лицо, заливая и платье, и драгоценное оплечье; бык слепо пролетел еще несколько шагов, с каждым мгновеньем теряя силы; с каким-то всхлипом повалился наземь.
Ростислав провел рукой по лицу, размазывая жертвенную кровь, затем приблизился к поверженному быку, склонился, прильнул к ране, сделал глоток. Ощутил неприятно-соленый, железистый вкус. Преодолевая отвращение, выпрямился, повернулся к волхвам. Старейший поднял десницу.
– Перун принял Жертву!
Как-то неожиданно все заметили, как тихо вокруг. Ни звука. Ни дуновения. Не шелохнется ни один листок. Небо залито свинцом. Верно, вот-вот должна была разразиться гроза. Громовержец не отвечал. Кровь стекала по лицу. На сердце Ростислава лежал нерадостный, но все же покой.
Роняя влагу с плаща и оставляя за сапогами мокрые следы, Ростислав ворвался в терем, не глядя, скинул кому-то из челяди промокшую верхнюю одежду; коротко бросил: «Вина!». Краем глаза заметил ожидающего его дружинника, махнул рукой: «Позже!». Сейчас важно было сберечь ощущение стихийной, страшащей и вместе с тем прекрасной мощи, пришедшее вдруг, когда он вскачь мчался сквозь косую завесу ливня, разрываемого вспышками молний. Особенно важно для того дела, которое ему предстояло. Воевода Ратибор торопливо шел за князем, тяжело припадая на перебитую много лет назад ногу. Гридница. Дверь за засов. Это был их обряд, гадание чисто воинское, не жреческое, которое Ростислав доверял только Ратибору.
Воевода раскрыл холщовый, сплошь покрытый обережной вышивкой мешочек, вынул из него три маленькое дощечки, покрытые с одной стороны белой, с другой – черной краской[74]74
Три маленькие дощечки, покрытые с одной стороны белой, с другой – черной краской – такой способ гадания описывает, в частности, Костомаров.
[Закрыть]. Потряс между зажатых ладоней. Сказал:
– Спрашивай, княже.
Вопрос следовало задать предельно четко, не допуская никакой двусмысленности. Ростислав промолвил:
– Будет ли успешным поход на весь, который ныне мы готовимся совершить?
Ратибор раскрыл ладони. Близоруко наклонился над столешницей, разглядывая, как пали жребии.
– Черное, белое и белое, княже.
Ростислав кивнул. Чему было удивляться? Такого ответа он и ожидал. Поднялся уже иным, величественным движением.
– Воевода Ратибор, мы выступаем через три дня.
* * *
За дверью по-прежнему маялся, сожидая князя, один из молодых дружинников, Саха Грач. Ростислав обратился к нему наконец, спросил, чего нужно. Грач мялся, низил глаза, теребил шапку. Наконец решился:
– Княже, прости, но я не могу идти в сей поход. У меня, княже, мать весинка.
Ростислав и запамятовал было. Весские роды жили у Белого озера вперемешку со словенскими, и часто роднились с ними. Да что там, если честно молвить, именно весь и населяла эту землю с древнейших времен, славяне явились куда как позже.
– Карай как хочешь, княже, хоть в шею гони из дружины, а только не заставляй! Потому что иначе не смогу матушке своей в глаза посмотреть.
– Полно, Грач! – князь улыбнулся. – Прогневался бы, если бы ты сразу не сказал. Не стану тебя неволить. Против князя своего и дружины не пойдешь ведь?
– Княже! – ошарашено вывалил Грач. – Соромно и молвить такое!
– Вот и добро. Оставляю тебя беречь град.
– Княже?
– Да. Если ты единый из дружины останешься в Белозерске, тебе и быть старшим над градским ополчением. Ты дело знаешь, тебя ли мне поучать! Дозоры. Запасы. Чтобы ополченцы были оборужены и наготове. Хотя никакой угрозы и не ожидаем, а бережение иметь надо, и теперь, когда дружины нет в городе, сугубое! Возможешь?
– Княже! Да я… все силы… Не подведу, Изяславич!
Ростислав, улыбнувшись, хлопнул дружинника по плечу. Может, и не стоило так делать, вперед-то опытных и уважаемых мужей. Наверняка многие будут недовольны. Вот только Ростислав был уверен, что Грач, за невольную свою вину вместо кары облеченный доверием, сделает все, чтобы доверие это оправдать. А опыт – опыт не сорняк, сам собой не растет! В конце концов, есть люди, которые всегда помогут советом.
