Текст книги "Муж беспорочный (СИ)"

Автор книги: Марина Шалина

Глава 10

Если ты склонен к добру, заведи себе дом.

Египетская мудрость.

На землю спустилась прозрачная майская ночь. Ростислав в одиночестве сидел на ступенях высокого крыльца; прохладный ветерок прогонял хмель, шевелил волосы, казавшиеся в лунном свете совсем темными. Тихо было…

– Княже…  – позвал чей-то негромкий голос. Ростислав обернулся. Данюшка стояла рядом с ним, уже в обычной своей сряде[65]65
  одежде


[Закрыть].

– Холодно, княже, оделся бы.

Ростислав покачал головой, но Даня все же заботливо накинула ему на плечи принесенный мятель. Звякнул металл; Ростислав заметил на руке ее серебряный обруч. Данька – заметила тоже; даже в сумраке было видно, как вспыхнули ее щеки; она неловко начала стягивать браслет, но Ростислав удержал ее за руку.

– Оставь себе, Данюша.

Остатки хмеля все еще бродили в его голове, нашептывая, как изящна эта ручка, которую держит он в своей ладони, и как подчеркивает тяжкое серебро красоту хрупкого женского запястья…

– Весь убор оставь себе…  хозяюшка. И то мало будет. Не знаю, как и отблагодарить, если бы не ты, и праздника не было бы.

Женщина рассмеялась, словно рассыпая серебро.

– А раз так…  награди, княже!

– Как же?

– Скажи, о чем ты думал, глядя на звезды?

– О чем? Что не правы те, кто говорит, будто звезды влияют на наши людские дела. Там, в небе, они ходят, светят, иногда падают, живут сами по себе, а мы – сами по себе, и нет им до нас никакого дела.

– Почему же нет, княже?

– Смотри, вот стоят они в своем подобающем порядке. И одиннадцать лет назад они стояли точно так же, и тогда они предсказывали славную победу…

– Возможно, и теперь предсказывают то же?

– Не будет в этой войне славных побед. Победы, надеюсь, будут, а вот славы – не будет, Данюша. Нет славы в неправом деле. Но все равно придется участвовать в несправедливой войне, мне придется вести людей в бой. Потому что только так я обеспечу безопасность нашей земли. Вот так, Данюша. Надо. Только от этого не веселее.

– Побеждать можно не только на брани, княже мой, – тихо проговорила женщина. Ростислав все еще держал ее руку. Женщина взглянула ему в лицо, и больше уже не подымала глаз. Расстегнутый ворот сорочки открывал взору нежную гибкую шею и ямочку у ее основания; бархатистая кожа казалась теплой и манящей…

– Данюша, – неожиданно спросил Ростислав, – отчего ты не носишь перстень?

– Ношу, княже. Только, не обессудь, не на руке.

Он и сам разглядел уже; сам не зная для чего, тронул шнурок, вытянул его из-под сорочки, из той, угадывающейся под тонкой тканью ложбинки…  Золото тускло блеснуло в лунном свете. Ростислав поцеловал девушку в губы. Та дернулась, пытаясь высвободиться, не разомкнула губ. Удивленный Ростислав отпустил ее, но Данюшка сама бросилась ему на шею. Ростислав целовал ее…  снова и снова целовал упругие, маняще-свежие губы, и шею, и нежную ямочку между ключицами, и девушка как будто отвечала на его поцелуи. Но, едва от оторвался на миг, тотчас же поднялась, мягко отстранила мужские руки.

– Покойной ночи тебе, княже.

Повернувшись, ушла в дом, слишком быстро, чтобы ее остановить, слишком быстро, чтобы догнать. И Ростислав не остановил, не стал догонять, только посмотрел вслед.

– Две седьмицы, князь, – сказал он сам себе, кажется, вслух. – Две седьмицы у тебя. И если за это время ничего не изменится – реши так, как действительно хочешь.

* * *

Стояла дивная предлетняя пора, когда зелень еще свежа, когда пробуждается белопенный цвет деревьев, когда короткие грозы веселы и яры. Князь короткими наездами проведывал села и веси, следя, дабы не было нигде в княжеских землях непорядка или упущения. Он любил такие вот поездки, ночевки то в просторном доме, то в черной избе, вид вспаханных полей, щедро обещавших золотое зерно, мимолетные говорки с ратаями, запах земли, зелени, цветущих садов, чувство сопричастности этой вот живой кипучей жизни, которое порой терялось там, в горней теремной высоте.

Проезжали лесом; князь взял с собой стремянного, двоих дружинников да всех отроков, отпросив прежде у их наставников. Отроку прямой господин – дружинный наставник, а князь – только после. Мальчишки, радуясь прогулке, балуясь, горячили коней, а то и пускались скакать взапуски, хохотали во весь голос, вспугивая птиц, хвастались друг перед другом, кто лучше подражает голосу того или другого зверя, пугали друг дружку баснями про лесного хозяина, совсем не страшными в этот час, а один, знахарский сын, рассказывал, от какой хворобы помогает какое из встреченных растений. Некрас, гарцуя на гнедом коне, распевал:

 
   Где же, где ты, скатный жемчуг?
   В омуте глубоком.
   Где же, где мое серденько?
   В тереме высоком.
   Где вы, камни-самоцветы?
   За семью горами.
   Где же ты, моя голубка?
   За семью замками.
   Как нельзя червону злату
   Плыть по быстрой речке,
   Так неможно моей милой
   Выйти мне навстречу…
 

Прямо из-под копыт вдруг выскочил заяц, стремглав пустился наутек, ближайший отрок, гикнув, погнал коня вслед, за ним и другие, и вот уже все, вперемешку почтенные мужи и юнцы, мчались по редколесью, вопя во все горло, перемахивая буреломы, вдогон мелькавшему впереди серому комочку.

– Э-ге-гей! Гляди, щас подшибу! – крикнул один из отроков, примеряясь плетью.

– Чего это ты? Я вперед!

Нежданно вылетели на опушку, а за ней, в нескольких шагах, начиналась росчисть; крохотные нежные зеленые росточки, которым через миг предстояло погибнуть под тяжкими коваными копытами.

– Догнать или остановить? – прокричал Ростислав своему отроку. – Решай!

– Остановим! – крикнул Вадим в ответ, тотчас натянув поводья. Князь зычно закричал:

– Стой! Назад!

Парни начали неохотно осаживать, заворачивать коней.

– Чего ты, Вадька! – с обидой воскликнул один из отроков, первым разобравшийся, в чем дело. – Мало ж не догнали!

– Молчи, отрок! – с напускной строгостью окоротил его князь, весьма довольный, что побратим сумел не потерять головы, не поддался азарту. – Не тебя спрашивали. В другой раз спросят тебя – будешь ты решать. А ты, Вадим, объясни.

– Так ведь жалко, – протянул отрок. – Какой-нито оратай трудился, жито растет, а мы – конями топтать…

– А вам труда земледельца не жаль ли? – князь сурово оглядел пристыженных отроков. – Или запамятовали, что именно он кормит всех нас, и князя, и дружину? Так же и бортники, и рыболовы, и скорняки, и кузнецы, и горшечники, и всякий иной труженик уделяет нам долю от плодов своего труда. Ничего ведь из ничего не бывает. Земледелец вырастит жито и всякие там овощи, часть будет есть сам со своей семьей, часть отдаст князю в полюдье, часть отнесет на торжище и сменяет на сапоги. Так же и чеботарь, сделает сапоги, сменяет на жито и будет сыт, а не сделает – будет ходить голодный. Каждый своим трудом создает что-то. Например, посадит человек в землю зернышко, такое маленькое, что на ладони едва видно, и вырастет из него полный колос. Или возьмет кусок руды, ни на что не похожий, разве что на грязный камень, а выйдет из того куска новенький топор. Только мы ничего не создаем. Нет, понятное дело, мы тоже трудимся, ленивому в дружине делать нечего. Но от наших трудов никакого обилия не прибавляется, а только менеет. Так почему же труженики не только кормят нас, но ставят выше себя, и называют вятшими?

– Потому что мы бороним их от ратной грозы? – предположил кто-то.

– Близко, но не точно. Когда только мы идем на рать, та гроза – малая гроза; а если настанет гроза великая, тот же земледелец, и чеботарь, и кузнец встанет рядом с нами защищать свою землю. Мы правим! И если кто мыслит, что править – от слова «право», тот в конце концов превратится в хищника, стойно Глебу Ростовскому, а хищник рано или поздно будет бит. Всегда! Править – от слова «правда». В том и цель наших трудов – следить, чтобы все в нашей земле совершалось по правде, чтобы все было правильно. Почем же именно мы, почему выделила земля для того особых людей? Разве не может делать того же каждый простой людин, например, глава рода в своем роде? В том и дело, что в своем роде, а земля – это больше, чем каждый отдельный род, больше даже, чем все роды, вместе взятые. Может ли знать обычный ратай обо всем, что творится в княжестве? Он порой и о том, что деется в соседней веси, не ведает, потому что для того нужно туда съездить самому, или послать кого, отрывая время от своих трудов. А не зная, как сможет он решать?

Наш же труд в том и состоит, чтобы узнавать обо всем, и решать, и осуществлять свои решения. Рубить крепости, мостить мосты, гатить дороги. Если случается неурожай или иная нехватка – обеспечивать людей тем, что им потребно. Создавать для этого запасы и налаживать торговлю. Суд творить: решать споры и прекращать нестроения. Следить, чтобы никто не наносил другому обиды и не ущемлял его прав, если же такое случиться, разбирать, указывать правого и виновного, назначать виры за причиненную обиду, но и следить, чтобы кара виновному не стала сверх вины; восстанавливать справедливость, княжим ли словом, а если нужно – и вооруженной рукой. Среди того же – защищать труженика от татей и разбойников. Смотреть, нет ли для земли угрозы от иных княжеств и языков, и если возникнет – оборонять землю и народ ее. Если достанет своих сил – своими силами, если же не достанет – собирать по земле мужей и вести их в бой. А пуще того – рати избегать и с иными землями мира и любви искать, и хранить, и избегать котор и усобиц. Требы богам творить не токмо за себя и за род свой, но за всю в целом землю и за каждого из людей, и за сирот, и изгоев, за кого не молятся родовичи.

А кроме того – свято хранить честь и правду, и быть для иных примером. Потому что, если простолюдин в дальней веси совершит какое-либо бесчестье, кто узнает о том, кроме близких его и всеведущих богов? А бесчестье дружинника, и тем паче князя, разнесется по всей земле, и по иным краям. Мы – на виду, мы – лицо земли нашей, и по нам судят о ней, и любой наш неправый поступок марает соромом всю землю. Посему и боги, и смертные люди судят нас многократно строже; чтят – и требуют быть достойными чести!

Дальше мальчишки ехали притихшие, обдумывая, каждый про себя, услышанное. Им пока было неведомо, что князь говорил о том же всем отрокам, до них бывшим, и, если дадут боги жизни, будет говорить и следующим. А Ростислав наклонился к ехавшему у его стремени побратиму:

– Если бы это был не заяц, а враг, как бы ты поступил?

– Не знаю, – после некоторого раздумья честно признался Вадим. – А как правильно?

– Если б я сам знал, как правильно, я был бы самым умным человеком в целом мире. Да и, думаю, никто тебе этого не скажет. Решать надо по совести и чести, но и честь не всегда дает ответ. Только запомни одно: решать ты должен сам. Если есть возможность, посоветуйся, не следует считать себя умнее всех на свете, это безлепица…  и грех перед Родом[66]66
  Род (и Рожаницы) – относительно этих божеств существуют две прямо противоположные точки зрения. В настоящее время более распространена та, согласно которой Род – всеобъемлющее и изначальное божество, бог Вселенной, а Рожаницы – Лада и Леля, его божественные супруга и дочь, богини любви, красоты, супружества и деторождения. Однако, например, Мавродин (это мнение было преобладающим в его время, такого же придерживается и автор) полагает Рода и Рожаниц обожествленными предками, хранителями рода-клана, собственными для каждого отдельного рода.


[Закрыть]. Но решение ты должен принимать сам, и сам нести ответственность, если оно окажется неверным. Это и есть власть. Сущность власти и ее бремя.

Глава 11

И крестьянки любить умеют.

Карамзин.

Данька уложила завернутые в тряпицу кольца и туго увязала четыре конца. Еще в маленьком узелке лежал хлеб, кусок вяленой рыбы, огниво и ножик. Вот и все. Больше ничего она не брала. Даже княжий перстень. Данька сжала его в руке, подержала, не решаясь расстаться. Все же со вздохом сняла через голову шнурок, поднесла заветный перстень к губам и убрала в ларец, где хранился и серебряный убор. Она не хотела усугублять свою вину кражей. Ей не нужно было чужого. Она забирала только серебряные височные кольца, подарок боярыни Миланы; это было ее.

Уходить, Данька решила это давно, нужно было после обеда, когда ворота были открыты, и все в доме отдыхали, не заботясь о том, куда делась ключница. И уходить именно сегодня. Сегодня истекали две седьмицы, и сегодня вечером должен был приехать князь. Если не переменил своего решения – а решений своих он, насколько было известно Даньке, он не менял. И если ничего не изменилось – а измениться, и это Данька знала неверное, ничего не могло. Следовательно, сегодня после обеда нужно было уходить. Уходить не хотелось. Уходить было страшно. Но и остаться Данька не могла.

* * *

Вот уже несколько часов Данька шла по лесу и, кажется, уже изрядно удалилась от села. По дневному летнему лесу чего ж не ходить! Шла она, избегая торных тропинок, порой перелезая через буреломы, порой с трудом отдирая юбку от цепкого терновника, и уже порядком подустала, но не хотела отдыхать, стремясь убраться как можно дальше. Шла она в сторону Новгорода.

Она перебиралась через толстенный замшелый ствол поваленной ели, когда неожиданно для себя услышала за спиной:

– Данька! Эй!

Она обернулась, уже зная, что увидит. Высокая худая фигура князя отделилась от деревьев; рыжая грива его в закатном свете пылала огнем. Данька, подхватив юбки, бросилась бежать.

– Данька! Стой! Стой, дура! – летело вслед.

Данька мчалась стремглав, не разбирая пути. Высокая трава цепляла подол, путалась в ногах, ветки хлестали по лицу.

– Стой! Данька, стой, чтоб тебя!

Узелок она потеряла еще вначале. Где-то осталась упавшая косынка. Тяжелые мужские шаги громыхали уже совсем близко. Данька бежала, спотыкаясь о какие-то корни, уже задыхаясь, и с ужасом слыша за спиной чужое дыхание. Она бежала, а ноги подкашивались, но ужас, холодный безнадежный ужас гнал ее вперед.

– Да куда ж ты! Данька! Нельзя! – хлестнул по ушам вопль. Через миг жесткая рука вцепилась ей в плечо. Данька рванулась, из последних сил, в последней, отчаянной попытке. Рванулась – коряга услужливо сунулась ей под ноги. Данька со всего маху грянулась наземь, что-то тяжкое навалилось сверху…

– Пусти! – кричала Данька, отчаянно извиваясь под придавившим ее чужим телом. – Ненавижу! – хрипела, задыхаясь, беспомощно барахтаясь, пока не сломила ее чужая сила, пока не осталась она, раздавленная, обессиленная, вжатая в землю, точно лягушка, попавшая под колесо.

– Все? Успокоилась? – отрывисто бросил князь. Данька жалко всхлипнула в ответ. – Тут же кругом болота, дура! Еще шагов десять – и помину не осталось бы!

– Ну и пусть! – выкрикнула Данька, глотая слезы. – Лучше уж в болото…  Все равно уйду! Или утоплюсь, а только робой не буду! Я по рожденью вольная!

– Ладно, разберемся.

Ростислав наконец отпустил ее, поднялся, отряхивая с одежды приставшую хвою.

– Вставая, долго сидеть собираешься? – сварливо осведомился он. – Иди ищи свой узелок, где наверняка лежит много хороших вещей.

– Неправда! – возмущенно воскликнула Данька. – Я не воровка какая-нибудь!

Ростислав зло выругался.

– Не бранись в лесу, княже! – испуганно пискнула Данька.

– Наконец-то страшно стало? Сейчас будет еще страшнее. Потому что ночевать нам придется здесь. Надеюсь, ты догадалась захватить хлеба. Так что, пока не стемнело окончательно, иди ищи свой узелок, если не собираешься ложиться спать голодной. Лично я – не собираюсь.

И Данька отправилась на поиски, чего же ей оставалось делать. Саднила каждая царапина, болели все бесчисленные ушибы; будут наверняка синяки, и от врезавшихся в тело металлических блях пояса, и от рукояти меча, и от грубых пальцев…  Эх, да что там! Это, видать, еще малый задаток. Она знала, что бывает с беглыми рабами. Ей было настолько страшно, что страшно уже не было. Будь что будет.

Узелок Данька искала долго. Не помня пути, блуждала между елей, взмывавших ввысь стремительными жалами. Небо на западе уже пылало старым золотом, словно огненные перья, мчались по нему долгие облака, а вокруг них клубилась, сгущаясь, фиолетовая дымка, опускаясь все ниже, ниже…  Вот-вот должна была пасть ночь. Ночь белая, летняя, но в лесу будет достаточно темно. Сейчас, в темноте, у нее появлялся крошечный, призрачный шанс уйти. Вот только мысли уйти даже не возникало. От него, от Ростислава…  Он велел вернуться, и Данька вернулась, во мраке идя на мерцающий между деревьями огонек.

Ростислав уже разжег костерок, и теперь ломал ветки для шалаша, помогая себе засапожным ножом. Увидев Даньку, кинул ей убитую птицу, затем и нож.

– Ощипи, разделай и зажарь.

– Не боишься, княже? – спросила Данька, поигрывая ножом, потому что ей было уже все равно.

Князь неожиданно добродушно рассмеялся:

– Ну уж если не достал меня ни ворог стрелой, ни разбойник кистенем, ни косолапый когтем, видать, и впрямь суждено мне погибнуть от красной девицы да от собственного ножа.

Данька принялась за дело. Вскоре князь и рабыня уже мирно ужинали подле весело потрескивающего костра. Как будто ничего и не произошло…  Вот только Данька заметила, что князь разрезал краюху ножом, а не разломил. Переломить вместе хлеб – это не то же самое, что смешать кровь, но близко к этому. Если чужие мужчина и женщина переломят хлеб, телесная связь между ними будет страшным грехом. Вот, значит, какое ей уготовано наказание. Хуже кнута. Что ж, если он распорядится так, значит, он такой же, как все. Обыкновенный рабовладелец. И значит, всему конец. Простить она не сможет никогда. Но пока князь и рабыня сидели рядом и ели, как ни в чем ни бывало, и Данька старательно дела вид, что нет здесь ничего особенного, и даже пыталась поддерживать застольную беседу.

– Скажи, княже, как ты меня нашел?

– А чего и искать-то было! Ты же наследила, как стадо зубров. Куда ни глянь, а на каждом сучке то ниточка бурая, то ниточка малиновая.

– А ответь еще…  почему сам искать пошел, почему не послал слуг?

– Еще скажи, псов по следу пустить!

– Можно было и псов.

– Можно, Даня. Только не нужно. Далеко бы ты не ушла все равно, и схорониться нигде не схоронилась бы. Ты же, верно, всю жизнь в городе прожила, и в лесу как кутенок новорожденный. Тебя не ловить – спасать пришлось. Ну послал бы слуг, ну нашли бы, бока намяли, желая перед господином отличиться…  Гм…  тут уж, прости, сама напросилась. Не держал бы – нырнула бы прямиком в топь. Не затем я за тобой пошел, чтобы вернуть и наказать, а затем, чтобы узнать, что случилось, и отчего ты в бега подалась. Знаю, что без веской причины ты бы этого не сделала. Ну да об этом после. Ешь пока.

«После» настало, когда, покончив с небогатым ужином, они устроились в шалаше, на мягких наломанных ветвях. Жалко, застелить их было нечем, подумалось Даньке, вся сорочка перепачкается зеленью, отстирывай потом.

– Ну, рассказывай, – приказал князь.

– Не спрашивал бы ты, княже. Лучше тебе этого не знать.

– Нет в моей земле ничего, чего мне не следует знать! Рассказывай.

– Как прикажешь, княже. Только невеселый это рассказ. Меня купила твоя княгиня с особенной целью. Она велела мне сделать так, чтобы тебе понравиться, и чтобы ты взял меня себе в наложницы.

– Врешь! Зачем? – не поверил своим ушам Ростислав.

– Зачем – не знаю, княже.

– Я знаю, – мрачно заметил Ростислав. – Чтобы проверить. Продолжай.

– За это княгиня обещала мне свободу. И я согласилась. Не осуждай меня, светлый князь! Не прошу понять. Ни один человек этого не поймет, пока не погонят его на челядинный рынок, голого, на торг, где всякий прохожий будет щупать его, как кусок сукна, и спрашивать цену. Не дай бог тебе понять. А осуждать…  Что ж, можешь осудить. Потому что ради свободы я на что угодно пошла бы. Я ведь вольной родилась! А воли не помню. А тут всего лишь лечь с молодым и привлекательным мужчиной, да еще князем. Да половина белозерских девок согласились бы за так, и еще сочли бы за честь! Вот и я согласилась. За свободу, княже мой! И ты должен признать, у меня почти получилось. Только чем дальше заходило дело, тем яснее я понимала, что не смогу…  А потом, тогда, в день праздника, я услышала твои слова, что ты вернешься через две седьмицы, и решилась бежать. Я ведь ждала до последнего дня, но не смогла я, княже, остаться. Потому что я полюбила тебя, княже, и не хочу вот так, обманом. Не хочу и не могу. Вот и все. Делай со мной теперь, что хочешь.

Данька впервые с начала своего рассказа посмотрела на князя. Не так, как смотрит на господина провинившийся раб. Так, как смотрит поверженный воин, признавая за противником победу.

Ростиславовы карие глаза почернели. Вся кровь прилила к лицу. Мертвенной белизной рассек лоб старый, почти незаметный обычно рубец. Для тех, кто знал, это были признаки крайнего гнева…  Данька не знала. Но и она отпрянула. Беспорочный Муж был в этот час страшнее обезумевшего викинга.

– Значит, не хочешь обманом, – проговорил Ростислав, растягивая слова. Голосом безжизненным, как пепелище. Данька пыталась отползти по наваленным веткам…  Шалаш был так мал.

Ростислав рванул ее к себе. Теряя равновесие, оба повалились на ветки. «Ненавижу!» – успела она шепнуть, прежде чем чужие губы лишили ее возможности говорить. Чудес не бывает, думала Данька, не пытаясь сопротивляться. Но…  как снег под солнцем, под жаркими поцелуями таяла, исчезала без следа ее ненависть. Мужские губы легко-легко коснулись ее опущенных ресниц…  Данька не помнила больше ни о чем. Не было уже ни унижения, ни злобы, ни…  Только любовь. Только блаженство. Рука Ростислава легонько скользнула по ее шее, спустилась ниже, под сорочку, обещая еще большее наслаждение. Данька попыталась расстегнуть царапавший ее дружинный пояс. В тот же миг Ростислав, словно опомнившись, резко оттолкнул ее.

– Где две бабы сговорят, мужчине только удавиться! – зло бросил он, садясь. Затянул до отказа пояс, как будто оберег. Снова откинулся на ложе из ветвей. Приказал:

– Ложись сюда.

Данька, запутавшаяся и обиженная, без слов повиновалась. Ростислав притянул ее к себе, заставил положить голову к себе на грудь…  и больше не прикоснулся. В конце концов усталая Данька заснула, а Ростислав долго еще лежал без сна. Мышцы уже затекли, но он все лежал в неудобной позе, не позволяя себе шелохнуться, смиряя свою плоть и вою ярость. И думал, чего же ему хотелось больше: – сжать в объятиях мерно дышавшую рядом женщину или надавать ей затрещин. Пожалуй, больше всего – выскочить из шалаша и разнести что-нибудь вдребезги.