Текст книги "Катастрофа"

Автор книги: Мари Саат

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

30
Отъезд

Малл сидит за длинным столом в жилой риге и заворачивает в газетную бумагу яйца.

Рядом, скрестив руки на большом животе, стоит Мийя и не перестает удивляться:

– Надо же! Выглядит такой тихоней, а нате вам, раскомандовалась: она, видите ли, хочет!

– У меня сразу предчувствие было! – говорит мать, сидящая около Мийи, опустив руки на колени. – Как только я увидела эту черную машину, так сердце и зашлось: тут же поняла, что это Анне явилась попрекать меня!

– Ничего ты не поняла! – возражает Март.

– Поняла, – стоит на своем мать, – только верить не хотела!

– Она, видите ли, должна сидеть одна с ребенком! – возмущается Мийя. – А кто её заставляет сидеть одной – пусть сюда приезжает! Разве кто против!

– Никогда я не была против и не буду. Она мать моей внучки, в любое время пусть приезжает! – говорит мать и плотно сжимает губы.

– Не повезло Энну с женой! – с горечью вздыхает Малл и качает головой.

– Какого черта! – ударяет кулаком по столу Март. – Нашла кого жалеть! Сам знал, что делал! Не ребенок был!

– Да почти ребенок, – возражает Малл, – только что институт кончил!

– Ну и что! Женись на ком угодно, но сам оставайся человеком!.. Если б моя жена посмела так себя вести, то ей бы не поздоровилось! Или вообще послал бы ее ко всем чертям!

– Вот и я то же говорю! – возмущенно заявляет появившийся в дверях Оскар. Он, видимо, возился с машиной, на нем старая выгоревшая и заляпанная маслом импрегнированная куртка.

– И никуда бы вы не послали, – хладнокровно замечает Малл.

Март не перечит ей, а говорит:

– У нас и жены не такие!

Мать пробуждается от своих мыслей:

– Послушай, а где твоя молодуха?

Март не знает этого. И правда, Ильмы уже долгое время нигде не видно. Кажется, с тех пор, как из лесу вернулись… Да, тогда она еще была здесь, держала Марта за руку, затем высвободилась и поспешила к дому. Март заглядывает в невестину горницу. Это маленькая холодная комнатушка в торце риги. К свадьбе там поставили для молодых узкую кровать, купили электрообогреватель, да так все и оставили. Ильма любит там уединяться. Там она и лежит сейчас, бледная, с выступающими скулами, жесткие черные волосы рассыпаны по яркому пестрому одеялу. Она напоминает какую-то маленькую зверюшку – уж не ласку ли?

– Тебе нехорошо? – испуганно шепчет Март и прикрывает за собой дверь.

Ильма кивает:

– Иди сюда!

Март садится на край кровати. Ильма будто клещами сжимает своими тонкими сильными пальцами его руку и спрашивает:

– Она уехала?

– Давно уже.

– Знаешь, у нее были глаза совсем как у Риты! Точно так же смотрела, – торопливо шепчет Ильма. – Ты знаешь, мне теперь все время плохо, по утрам и… вообще из-за всякой ерунды. Знаешь, это, наверно, потому, что я беременна, уже четвертую неделю! – Ее голос прерывается, она напряженно смотрит на Марта.

– Гм… что? – смущается Март и обводит взглядом комнату, а затем спрашивает:

– Ты к врачу ходила?

– Нет еще, но какое это имеет значение?

– Ну, тогда надо бы и матери сказать – она обрадуется! – растягивая слова, произносит Март.

– Рано еще! – слегка раздраженно отвечает Ильма: ей кажется, что Март отклоняется от главного. – Что теперь будет? Ведь в ателье он не сможет жить!

– М-да, – задумывается Март. – Время еще есть. Но квартиры мы раньше, чем к Новому году, не получим. Если осенью выделят… Но ведь тебе и самой нельзя там больше оставаться… За лето надо что-то найти. Иначе придется тебе сюда перебраться – ведь тебе не надо каждый день ходить на работу.

– Не хочу без тебя!

– Что – Ильме плохо? – заглядывает в дверь мать.

– Нет-нет! – поспешно отвечает Ильма.

– Иди упакуй и для себя яйца…

– Мы ничего не будем брать с собой! – резко отвечает Март, недовольный, что им помешали.

– Да там и брать нечего – пару яиц, немножко шпику, хорошо кинуть на сковородку…

– Не стану я ничего тащить – автобусы набиты, ладно, если сами сядем!

– Не надорвешься, – замечает мать, – такой здоровенный мужик!

31
Отъезд

Семейство Малл втискивается в машину. Машина раскачивается и оседает, особенно когда на передние сидения опускаются Оскар и Мийя. Март, Ильма и Ильмар наблюдают за этим, стоя в воротах. Мать подходит к машине. Малл еще медлит садиться. Она держит мать за руку, как бы собираясь что-то сказать, но нечто как будто мешает ей. Наконец она произносит чуть напряженным и не совсем своим, однако бодрым голосом:

– Так ты не волнуйся, мы опять приедем! Поможем тебе!

– Да нет, чего там… – говорит мать. – Я из-за Энна беспокоюсь – у него был такой пришибленный вид!

Но и у самой матери вид не лучше. Голос Малл вдруг прерывается странным всхлипом, но затем она продолжает еще более бодрым и чужим голосом:

– Мы его у леса нагоним, Оскар может подбросить его до остановки!

Но у леса они никого не нагоняют.

Энн шагает по проселочной дороге к остановке. Уезжая, Анне спросила его: «Ты поедешь с нами?» – и Энн, конечно же, отказался. Теперь злость прошла, осталась одна горечь. Перед его глазами стоит лицо матери, на прощанье сжимающей его руку и твердящей: «Я вовсе не хочу стоять между вами!» Ему больно от покорного взгляда матери… Нет, Анне жестоко ошиблась! Если бы она приехала и стала ругаться, как вчера утром, – то это было бы глупой вспышкой, это можно извинить. А она вела себя холодно, как чинуша… И этот тон и манера иронически усмехаться, говоря о матери Энна или о его отчем доме, – словно речь идет о старом комоде, с которым Энн из-за дурацкой скупости не желает расстаться… Ведь тем самым она насмехается над самим Энном! Анне осуждает все, что выходит за рамки ее понимания! То, что его привлекало в жене, что разделяло их, то, к чему он постоянно стремился, на что искал ответа, – это не что иное, как черствость души! Нет, по-настоящему Анне его не любит! Может быть, только ребенка, да и то сомнительно. Она и не умеет любить! Она ценит только такую жизнь, где все в норме, где есть муж и ребенок, жизнь, все время бегущая в гору, и прочь, долой все остальное!.. Снова он видит, как мелькает в дверях пятка Пирет. Эта маленькая пятка причиняет ему боль. Так что же делать? Ясно, что по-старому продолжаться не может – ездить сюда, видеть горькую покорность в глазах матери, ловить на себе сочувственно-понимающие взгляды других, натыкаться на тактично опущенные взоры, на веки, скрывающие удовлетворенность собственной жизнью… Не остается ничего иного, как забрать дочь и просто удалиться, уйти от всего! Чушь! Анне никогда не отдаст ему ребенка. Анне способна на все что угодно!

Из-за поворота, от зарослей лещины, навстречу ему идет шофер, он улыбается, будто ничего не случилось, и как бы между прочим замечает:

– Переднее место свободно… – И дальше ступает уже рядом с Энном.

За поворотом, у обочины, на фоне зеленого ельника, действительно стоит черный, слегка запылившийся снизу автомобиль. Сквозь заднее стекло видны затылок Анне и мордашка Пирет. Пирет радостно барабанит ладошками по стеклу, теребит Анне и показывает пальцем в сторону Энна. Если он сейчас пройдет мимо, то это будет похоже на детский каприз. И он садится на переднее сидение рядом с шофером. Машина трогается с места.

Анне не произносит ни слова. Садясь в машину, Энн на мгновение встретился с ее взглядом – в нем не было ни усмешки, ни злорадства; взгляд был настороженный и вопрошающий. Это удивило Энна: он привык считать, что если он на кого-то зол, то и противная сторона должна считать его врагом – око за око, зуб за зуб! Но Анне не настроена против него! Он затылком ощущает ее смятение, страх потерять его… Хотя Анне и не умеет любить, она знает цену своему мужу, это ясно! И Анне держится за то, что она ценит! Сознание этого приятно щекочет самолюбие Энна. Анне знает ему цену! Если его акции когда-нибудь понизятся, то он станет для нее всего-навсего старым комодом, который необходимо выкинуть. Да, но чем он тогда и для самого себя будет? Анне – будто копье, приставленное к его затылку. И нужен ли ему еще лучший стимул?

32
Отъезд

По проселочной дороге идут четверо: Март и Ильма держась за руки, мать ступает слева по обочине, ведя рядом велосипед. Ильмар шагает следом за ними. Дальше покрытая светлой пылью дорога разветвляется: одна ветвь углубляется в высокий ельник, вторая бежит к стоящим вдалеке хуторам. Какой простор! И дышится легко! У Ильмара такое чувство, будто за эти дни он совершил огромный прыжок вперед. И как здорово эта Анне расставила все по своим местам – словно кулаком в глаз! Гораздо типичнее, если бы, скажем, такая жена была у Марта, а Ильма оказалась бы сестрой Марта… Нет, пусть будет как есть – Энн и Анне, Март и Ильма… Только вот Энн мог бы быть братом Ильмы… А вместо Энна несколько иной тип – чуть помягче…

– Ты не слишком переживай, – говорит Март матери, – найдутся твои овцы! – И немного подумав, добавляет: – И Энн никуда не денется, будет приезжать…

– Не нужны мне такие приезды, – отвечает мать, – муж должен держаться своей жены! Там у него семья, а я тут все равно в один день помру…

– Не больно спеши умирать-то! Тебе еще наших детей предстоит вырастить!

– Не дождусь я, видать, ваших детей! – говорит мать.

Март усмехается, но одновременно ему и больно: вдруг мать и правда умрет, так и не узнав…

И вот мать уже одна стоит на развилке и смотрит вслед уходящим – они становятся все меньше. Мать машет им рукой, они еще раз оборачиваются, машут ей в ответ и затем исчезают в густом ельнике. Мать сворачивает на другую дорогу – к дальним хуторам. Она по-прежнему толкает рядом с собой велосипед, забыв, что можно сесть на него. Она ступает прямо, глаза ее влажны, губы плотно сжаты.

33
Снова на хуторе Кадака

Мать снова сидит в полутемной комнате хутора Кадака. Она сидит на стуле около железной кровати, лицом к падающему из окна свету, сидит аккуратно, ноги сдвинуты, руки на коленях – будто на конфирмации перед пастором. Маали полусидит на кровати, откинувшись на подушки, все такая же большая и властная, только волосы у нее теперь уложены узелком на затылке. Медленно, низким, гулко отдающимся в комнате голосом она говорит:

– Здесь твой дом, какой уж он ни есть, здесь ты сама себе голова, а там без конца будешь слышать попреки!

– Так-то оно так, – беззвучно соглашается мать, на что Маали слегка обижается: не для того она говорит, чтобы ей поддакивали, так скоро и говорить не о чем будет! Обычно-то мардиская Мийли за словом в карман не лезет.

– Да и у своих детей не лучше! – переходит Маали к новой теме, которая, как она полагает, вызовет больше возражений. – Там ты станешь прислугой, хорошо, если еще свой угол будет, только и это не лучше – сиди, как в клетке, а вокруг серые ящики!

– Так-то оно так! – снова соглашается мать, и голос ее звучит так, что Маали пугается. И она пугается еще сильнее, когда замечает, что плечи мардиской Мийли вздрагивают и по щекам текут слезы. Она просто не находит слов. Так они и сидят друг против друга: мать со вздрагивающими плечами и Маали, озадаченно смотрящая перед собой. Они даже не замечают, как хлопает входная дверь и кто-то быстрым шагом проходит через переднюю комнату. Это явилась маленькая суетливая Лийне с хутора Яагу. Она хватает ртом воздух, открывает рот, чтобы что-то произнести, и вдруг замечает, что мардиская Мийли плачет. Лийне нерешительно приостанавливается на пороге, переводит дух и громко сообщает:

– Поторопись, Мийли! На почту позвонили, что твои овцы прибились к стаду с хутора Луйте!

Мать еще раз всхлипывает, затем, словно просыпаясь, вздрагивает и бормочет:

– Да, да!

– Твои овцы на хуторе Луйте! – повторяет Лийне.

Мать поднимается и, еще не совсем придя в себя, рассуждает:

– Постой-постой, значит, веревку надо захватить… и хлеба… и подарки тамошним… – И вот она уже спешит к дверям.

Мать и яагуская Лийне катят на велосипедах к деревне. Мать сидит в седле тяжело, а Лийне, как мальчишка, приподняв над велосипедом зад, лихо крутит педали, прищурив от солнца глаза, и тараторит:

– Только бы не убежали они оттуда! Да чего им убегать-то, раз уж они там!

Познать человека
О творчестве Мари Саат

Молодая эстонская писательница Мари Саат (Мээл) впервые предстает перед русским читателем сборником своих рассказов и повестей; до сих пор в русском переводе были напечатаны лишь отдельные рассказы: «Тайный пудель» и «Пещера» в сборнике «Эстонская молодая проза» и «В школе» (журнал «Таллин»).

Мари Саат родилась в 1947 году в Таллине, окончила экономический факультет Таллинского политехнического института, а затем аспирантуру Института экономики АН ЭССР, она – кандидат экономических наук, молодой ученый-исследователь. И участница V Всесоюзного совещания молодых писателей.

Первый рассказ М. Саат появился в печати в 1970 году, более широкая известность пришла к молодой писательнице после опубликованной в 1973 году в «Библиотеке «Лооминга» повести «Катастрофа», удостоенной в следующем году премии Фр. Тугласа в области новеллистики. В 1975 году вышел сборник ее рассказов «Бутоны роз», а в 1975 году была напечатана отдельной книгой повесть «Как быть с матерью?».

Перед нами, таким образом, автор, пришедший в литературу в минувшее десятилетие, и, по словам критика Э. Маллене, «самый заметный дебютант в эстонской прозе семидесятых годов». Дабы лучше уяснить роль и место Мари Саат в новейшей эстонской прозе, определить своеобразие ее творческой манеры, обрисуем хотя бы вкратце литературный фон, способствовавший ее столь успешному дебюту.

Нет сомнения в том, что со вступлением советского общества в период развернутого социализма усложнились и задачи, стоящие перед художественной литературой. Внутренний мир нашего современника, его интеллектуальное, эмоциональное и нравственное «я» стали намного сложнее, как, собственно, и взаимоотношения его с быстро меняющейся в эпоху научно-технического прогресса действительностью. Московский критик И. Бернштейн на страницах журнала «Вопросы литературы» справедливо отмечает, что «писателей привлекают конфликты скорее нравственные, чем обнаженно социальные, с более опосредствованным раскрытием социальных проблем через этическую и философскую сферу».

Тенденции такого рода по-своему преломляются и в сегодняшней эстонской советской литературе. Если ранее при раскрытии взаимодействия человека и обстоятельств основной акцент был связан с выявлением того, к а к  эти обстоятельства, преимущественно социально-исторические, формируют (или трансформируют) те или иные черты человеческого характера, обуславливают его поведение в тех или иных случаях, включая и противодействие человека неблагоприятным условиям внешней среды, то с середины 1960-х годов задачи литературы значительно усложнились. Уже в «Маленьких романах» Энна Ветемаа перед читателем предстал герой, сложное душевное состояние которого, с причудливым переплетением положительных задатков, отрицательного поведения и беспощадного самоанализа, уже не объяснишь одними только пережитками прошлого или воздействием внешних обстоятельств. Молодая эстонская проза конца 1960-х и особенно 1970-х годов вплотную занялась исследованием человеческой натуры, ее глубинных, потаенных сторон. И если, скажем, одного из зачинателей молодой эстонской прозы современного этапа – Арво Валтона – вначале интересовали преимущественно переживания «маленького человека», нередко оказывавшегося как бы «между колесами» будничных житейских обстоятельств («Между колесами» и назывался его второй, появившийся в 1966 году, сборник рассказов), то в дальнейшем, в гротескных новеллах и философских рассказах-притчах, его все более занимают труднообъяснимые, на первый взгляд, стороны человеческой натуры и поведения. И, независимо от приятия либо же неприятия нами того или иного конкретного произведения молодой эстонской прозы, эти аспекты и ракурсы исследования человека, которые выдвинулись у представителей данного направления, весьма симптоматичны для современного уровня литературного мышления, когда, по мере общественного прогресса, все более возрастает «себестоимость» человеческого потенциала, необходимость человеческого самопознания – ведь, как справедливо подчеркивает та же И. Бернштейн, «острота конфликта определяется тем, что нравственные вопросы становятся критерием проверки гражданской «стоимости» человека». Исключительную важность при этом, однако, приобретает нравственная позиция самого писателя, его отношение ко всему тому, что – внутри человека – мешает человеку стать полноценной личностью.

Исходя из всего этого, мы можем лучше понять и художественное своеобразие Мари Саат как писателя, развивающегося в русле того направления, которое принято называть молодой эстонской прозой. В стремлении  п о з н а т ь  человека, проникнуть в потаенные стороны его души, выявить то, что мешает ему стать полноценной личностью, Мари Саат идет своим путем. Так, в рассказе «Тайный пудель» она использует прием «анималистической» аллегории. В русской классической и советской литературе мы знаем ряд великолепных произведений такого рода: «Холстомер» Л. Н. Толстого, «Изумруд» А. И. Куприна, «Каштанку» А. П. Чехова, «Прощай, Гульсары» Ч. Айтматова, – в которых глубоко и естественно раскрывается внутренний мир животного, делается попытка взглянуть на людей как бы его глазами. Общим знаменателем всех этих произведений является прочувствованный гуманизм писателей, для которых отношение человека к животному, к живой природе вообще становится одним из определяющих критериев нравственности. Попытка увидеть мир людей глазами пуделя предпринимается и Мари Саат, при этом достигается завидная естественность и психологическая убедительность. Но на самом деле – рассказ этот о  л ю д я х, о том неведомом, что гнездится в душе каждого из нас. Ведь как это, в сущности, человечно – не удовлетворяясь сытым, безбедным существованием, жаждать «запретного плода», тянуться к незнакомому, таинственному, обещающему неизведанные приключения… И далеко не у каждого, увы, обнаружится сразу «готовая» способность увидеть в манящем плохое, порочное, остановиться вовремя, не помчаться, как это сделал бедный пудель, за своим «совратителем» в грозящую гибелью суету большого мира… Даже если нравственный урок «Тайного пуделя» бесхитростно прозрачен, нельзя не оценить умения писательницы обнажать перед нами тайные стороны человеческой души, показывать неосознаваемую порой нами самими притягательность «запретного», опасного, – в противовес ограниченности сытого и скучного безбедного прозябания.

Тема мечты и действительности, столь близкая писательнице, находит новое воплощение в рассказе «В школе». Мечта о волшебном живет в сердце каждого человека, тем более ребенка. Правда, в отличие от взрослого, ребенок готов поверить любой, подчас самой необузданной фантазии, а поверив в ее реальность, проверить, так ли это на самом деле. В этом смысле детская психика – трепетно впечатлительная, еще не испорченная взрослым скепсисом, – отличнейшая «опытная колба» для писателя, стремящегося изучить тайники человеческой души. В рассказе Мари Саат две героини: отличница, пай-девочка Инга и замарашка, непоседа и выдумщица Эстер. Но в упорядоченном, слишком уж стерильно-благочинном мире Инги, где все раз и навсегда четко разложено по полочкам, нет места для фантазии, воображения, выдумки – всего того, чем в изобилии начинена Эстер. Как и пуделю из предыдущего рассказа Мари Саат, Инге скучно в ее положительном мире, она легко дает Эстер увлечь себя за собой – пусть даже фантазии этой девочки кажутся ей, согласно  е е  логике вещей, поначалу абсурдными. И возникает непреодолимое желание проверить – а вдруг все так и есть, как говорит Эстер… Да и сама темная и неблагоустроенная каморка, где проживает школьная техничка со своей дочкой, вдруг обретает в глазах Инги необъяснимую таинственность и притягательность. Как, впрочем, и другие сокрытые от глаз учеников подсобные помещения школы – чердаки, подвалы, котельная… И пусть в итоге фантастический мир Эстер оказывается наивной выдумкой, да и сама Инга не может отделаться от неприятного чувства конфуза, – все-таки что-то сместилось в привычной для Инги шкале ценностей, она увидела, что жизнь посложнее «примерных» схем, которые внушались ей сызмальства.

В «Бутонах роз» тема мечты и действительности оборачивается уже другими, прозаически-житейскими гранями. Жила Катарина с матерью годами в уединенном домике, ничто не нарушало однообразного, размеренного и скучного их существования. Но вот в их дом пришел незнакомый мужчина, оказавшийся, как это выяснилось потом, отцом Катарины. И еще болезнь матери, вскоре сведшая ее в могилу. Отец подарил как-то матери розовые лаковые туфли, красивые и так приятно пахнувшие, что мать сравнила их с бутонами роз… И в глазах девушки эти туфли, которых мать ни разу не решилась надеть при жизни, стали словно бы символом чего-то сказочно-прекрасного, какой-то иной, бесконечно далекой от их повседневных забот и трудов жизни. Настолько прекрасного, что к туфлям и прикоснуться-то боязно… На ноги матери эти туфли надели уже в гробу. Мечта, предмет вожделений, вознесенный фантазией девушки, неожиданно оборачивается печальной реальностью.

«Катастрофа» Мари Саат – пожалуй, наиболее сложное из созданных ею до сих пор произведений. Неоднозначен Олев – герой этой повести. Не всегда понятны мотивы его поведения, неожиданны поступки с непредсказуемыми последствиями. Можно было бы, наверно, истолковать «Катастрофу» как произведение, в котором писательница задалась целью критически рассмотреть образ этакого современного интеллектуального эгоиста, разоблачить негативные нравственные явления в среде студенческой молодежи. Не спорим, возможна и такая интерпретация, и читатель, воспринявший «Катастрофу» именно так, будет, конечно, по-своему прав. Весь вопрос, однако, в том, т о л ь к о  л и  т а к  следует толковать произведение Мари Саат, только ли этим, отмеченным нами «срезом», оно, это произведение, исчерпывается. И если взглянуть на «Катастрофу» в более широком жизненно-литературном контексте, то станет очевидным, что повесть Мари Саат, ее характеры и конфликты сложнее, многозначнее укладывающегося в привычную схему нравственного развенчания молодого современного «интеллигентного» негодяя.

Новый, еще мало изученный писателями тип персонажа заявил о себе в литературе современного этапа, пожалуй, начиная с героев «Маленьких романов» Энна Ветемаа – таких, как Свен Вооре из «Монумента» или Яан из повести «Яйца по-китайски». О них хорошо сказал московский критик А. Бочаров: «Авторское отношение к (таким. – Н. Б.) героям не сводимо ни к безоглядному изобличению, ни к сатире, ни к гротеску, как то несколько спрямленно полагают некоторые критики. Эти (т. е. ветемааские и подобные им. – Н. Б.) повести никак не назовешь бесхитростно прозрачными, наглядно нравоучительными. Перед нами сложное психологическое состояние, душевный кризис, из которого может быть разный выход в будущее». К тому же типологическому ряду, что и «Маленькие романы» Э. Ветемаа, всесоюзная критика уже неоднократно относила и такие широко известные произведения Юрия Трифонова, как «Предварительные итоги», «Другая жизнь», а также романы «предварительных итогов» писателей восточноевропейских стран социализма Е. Ставинского, Г. Канта, Г. де Бройна. Наверно, было бы известным «спрямлением» слишком уж близко уподоблять «Катастрофу» Март Саат и ее молодых героев названным романам Энна Ветемаа и их далеко уже не первой молодости персонажам. «Катастрофа» Мари Саат намного камернее, интимнее по самому характеру своей проблематики, миру мыслей и чувств юных героев, связанных преимущественно с любовным «треугольником»: Илона – Олев – Сирье. Однако при всех различиях общее видится в нацеленности писателей на сложного, неоднозначного современного героя, в стремлении исследовать не только лежащие на поверхности, но и сокрытые пружины его поведения, рассмотреть его в состоянии душевного кризиса.

Нет спору, слишком уж малосимпатичным открывается нашему взору образ Олева на первых страницах повествования: юнец, мнящий себя «сильной личностью», уверовавший в свою незаурядность, для которого «женщины и фотография – суть оба лишь развлечения». Но постепенно раскрывается внутренняя сложность этого юноши, давшая критикам основания утверждать, что «Олев не карьерист. И вовсе не порочный от рождения человек» (П. Лиас); «Было бы неверно считать Олева карьеристом. Дело обстоит сложнее» (Э. Михкельсон). Выясняется, что не карьера ради карьеры является его жизненной целью, а достижение ее ради того, чтобы совершить что-то значительное в жизни – к такому выводу Олев приходит через умозрительные заключения, возможно, и переоценивая собственные способности, но, как наблюдательный, способный и критичный по складу ума человек, видя и предпосылки для реализации такой жизненной программы. Есть у него не только высокомерие, но и умение верно подмечать житейские и людские недостатки.

Олев холоден и рассудочен, эгоистичен в любви, не выдерживает по-настоящему, с достоинством испытания любовью, скажем откровенно – не по-мужски реагирует на превратности любви, обнаруживая все более и более двойственность своей натуры. Выношенная им в мозгу линия жизненного поведения неизбежно вступает в противоречие с общепринятыми нравственными ценностями, «сильная личность», каковой он мнит себя в своем сознании, на поверку так и не состоялась, роль ее оказалась ему не по силам. Из кризисного состояния, в которое Олев попадает в конце повести, возможен, очевидно, р а з н ы й  выход в будущее.

Повесть «Как быть с матерью», пожалуй, наиболее открыто социальное из произведений Мари Саат. Напоминающая отдаленно по сюжетной схеме «Последний срок» В. Распутина, как, впрочем, и по основной расстановке действующих лиц – с одной стороны, урбанизировавшиеся взрослые дети, с другой – их проживающая в деревне старушка-мать, – повесть Мари Саат тем не менее существенно отличается от распутинской своими проблемными акцентами. В самом деле, ведь здесь идет речь о проблемах, порожденных современным научно-техническим прогрессом и урбанизацией, – проблемах, предстающих перед нами в своем житейском выражении, – нерешенных, но требующих так или иначе своего конкретного решения. Ежевоскресные поездки в деревню детей к матери давно уже стали для них тягостной обязанностью – у них и в городе дел по горло, каждый из них единоборствует с бесчисленными бытовыми заботами, и было бы, наверно, оптимальным для всех решением, если бы старушка-мать перебралась насовсем в город, где она могла бы нянчить внуков и помогать детям по хозяйству. Отпала бы и необходимость в ежевоскресном «ритуале» поездок в деревню. Но – и в этом-то вся загвоздка – не желает мать расставаться с деревней и, пока хватает сил и здоровья, готова продолжать нелегкий деревенский труд. Возможно, в этом сказывается традиционная приверженность эстонского крестьянина к земле и крестьянскому хозяйству, о силе которого писали многие классики эстонской литературы – от Таммсааре до Сирге. Однако в нынешних условиях такая приверженность, доходящая у матери до фанатизма, кажется несколько анахроничной. С другой же стороны, продолжая оставаться в деревне и не соглашаясь перебраться к детям в город, мать сохраняет независимость от них – и в этом смысле ее даже можно понять. Хотя писательница избегает открыто выражать свое отношение к тем или другим персонажам, воздерживается от эмоциональных оценок, положительность матери не может не бросаться в глаза – особенно при сопоставлений с ее детьми – городскими интеллигентами, оторвавшимися от земли и природы, здорового крестьянского труда и погрязшими в мелочных житейских заботах. Не случайно одна из первых рецензий на повесть Мари Саат так и называлась: «Как быть с нами самими?»

Мари Саат – молодая писательница, и потому, наверно, еще преждевременно было бы подводить какие-либо категорические итоги ее творчеству, насчитывающему едва ли десяток лет. Тем не менее можно с уверенностью сказать: перед нами талантливый, своеобразный художник, очень чуткий к проблемам сегодняшней нашей действительности. Одна грань ее творчества связана с внимательнейшим исследованием внутреннего мира человека, его души, соотношений в ней рационального и эмоционального, трезвой, но скучной будничности и упорядоченности и, с другой стороны, – необходимой тяги к таинственному, необузданной мечте и фантазии. Другая грань – это изучение нравственных и психологических сложностей в натуре современного человека, чаще молодого, которые обусловлены изменчивостью его бытия в современном, бурно меняющемся мире, усложнением его взаимоотношений с действительностью и окружающими людьми.

И если при исследовании этих и схожих с ними проблем Арво Валтон прибегает к гротеску и философской притче, Рейн Салури – к психоанализу, а Тоомас Винт – к намеренному «остранению» житейских ситуации, то Мари Саат ищет свой путь в контексте молодой эстонской прозы, исходя, как правило, из реально-будничных жизненных коллизий, которые она стремится адекватно воспроизвести в произведении, лишь иногда «транслируя» их через аллегорию или детское восприятие. Подчеркнутой объективностью письма, внимательным исследованием житейских деталей и нюансов психологического состояния человека она, избегая подсказок и навязывания своих решений, побуждает читателя самого анализировать, сопоставлять, при этом – и с его собственным жизненным опытом, стимулируя его к самостоятельным оценкам и заключениям. Возможно, именно в этой особенности творческой манеры Мари Саат и коренится причина того, что интерпретация ее произведений бывает неоднозначной. Для нее главное – п о з н а т ь  ч е л о в е к а, познать сокровенные тайники его души, дабы через это помочь ему стать полноценной личностью, Человеком в полном смысле этого слова.

Нафтолий Бассель,

кандидат филологических наук