Текст книги "Катастрофа"

Автор книги: Мари Саат

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

22
У телевизора

По телевизору идет передача клуба рекламы. Вся семья, кроме Кати, собралась в горнице. На широком диване напротив телевизора устроились Эве и Калле, они сидят, обхватив руками колени и прижавшись к ним подбородками. Рядом на стуле, опустив руки, выпрямив спину и вытянув шею, сидит Мийя, левым ухом повернувшись к экрану, время от времени она спрашивает: «Что он сказал?!.» Энн и Оскар сидят в креслах. Оскар, вытянув ноги и выпятив живот, сладко похрапывает; Энн невидящим взглядом уставился в телевизор. Мать сидит на стуле по другую сторону стола, в руках у нее коробка с бигуди. Малл накручивает ей волосы. Волосы у матери короткие, седые, редкие. Ильмар сидит на полу у книжной полки. Прислонясь к стене, он углубился в книгу «Эстонские народные ковры». В самом дальнем углу на диване, около теплой стены, лежат Март и Ильма, повернувшись к телевизору затылками. Они держатся за руки, перебирают пальцы друг друга и, точно сговорившись, глядят в потолок, правда, не в одну точку. После бани все чистые, распаренные и разомлевшие.

Ильмар что-то бормочет себе под нос и вдруг так резко вскакивает, что все на мгновение оборачиваются в его сторону – даже Оскар просыпается.

– Ты только посмотри! – спешит Ильмар к сестре, чтобы, как всегда, поделиться с ней своей находкой, если Ильма оказывается под рукой. – Это же просто мистика – о чем она думала, когда творила такое? – Его поразил большой темно-серый многоугольник в центре алеющего ковра.

– Что там? – оборачивается мать.

– Ну-ну! – сердится Малл, чуть не выронив от такого неожиданного рывка расческу. Она дергает мать за волосы, но и сама тянется к книге.

Оскар сонным взглядом окидывает комнату, замечает Калле, притулившегося в углу дивана, и прикрикивает:

– Эй, малый, спать!

– Не-е, – тянет Калле. – Сегодня будут показывать «Неуловимых»!

– Кати давно уже спит, – уговаривает его бабушка Мийя.

– Ей это неинтересно, она девчонка! – протестует Калле, на что Оскар добродушно смеется.

– Там стреляют! – выкрикивает Калле, ему кажется, что сейчас самое время для шуток.

И дядя Энн тоже смеется:

– Молодец, парень!

А Малл, вздыхая, говорит:

– Эти мальчишки просто помешаны на стрельбе! И Калле тоже – дома ни одного бумажного кулька не осталось: он надувает их и превращает в хлопушки!

Энн смеется еще громче:

– Парень что надо!

– Хвали его, хвали! – сердится Малл. – Как бы еще патрон где не раздобыл! Я не забыла, как из-за вас у меня душа болела!

– И сразу мчалась домой ябедничать!

– А как же иначе! От вас бы мокрого места не осталось!

– Ну-ну, – лениво встревает Март, – не такие уж мы дураки были! Немного я в этом деле все же разбирался.

Вообще-то Малл не была ябедой, но она очень боялась выстрелов и однажды, выведав, где у них тайник, уволокла весь запас патронов.

– А где они достали патроны? – интересуется Калле.

– Нашли где-то на болоте. После войны они везде валялись, – поясняет Малл.

– Ох, я не вынесу этих разговоров! – пронзительно вскрикивает Мийя и выбегает на кухню.

Все замолкают, а Калле решает завтра же непременно отправиться в лес.

Вскоре Мийя возвращается, глаза у нее слегка покраснели, а вокруг рта остались невытертыми капельки воды.

Мать переводит разговор на другое, чтобы нарушить гнетущую тишину:

– Калле, а ты знаешь, что завтра придется очень рано вставать – мы пойдем искать овец?!

– В лес, да? – спрашивает Калле.

– В лес! – отвечает деревенская бабушка.

– И к болоту? – допытывается Калле.

Энн, занятый настройкой телевизора, говорит:

– Неуловимые все твое стадо в лес бы загнали, из милосердия, чтобы ты себя работой не гробила, и настал бы в доме покой!.. Треплешься где-то с бабами, телевизор не смотришь, а тут как раз показывали крупную ферму – на тысячу коров!..

Но мать не слушает его.

– Видела я эти фермы! – с неожиданной горячностью прерывает она Энна. – Сущая беда: животные на голом цементе, коровы яловые, телята дохнут. Попомните мое слово, придет день, и все коровы на свете переведутся!

– Эх! – презрительно и недовольно машет рукой Энн: с матерью бессмысленно спорить.

23
Поиски овец

Ясное весеннее утро. Вся семья, кроме Мийи, Кати и Калле, спящего сном праведника и способного проспать все на свете, – собралась у входа в поскотину. День обещает быть пригожим, однако утро прохладное, и у всех поверх рубах и халатов накинуто что-нибудь теплое: куртка или вязаная кофта. Молодежь спросонок жмурится от солнца. Энн, выпятив подбородок, проводит смотр своего войска, похоже, настроение у него отличное, он чувствует себя при деле и командует:

– В лес пойдем по матсиской поскотине, вчера ветер с той стороны дул, туда они, должно быть, и подались!

«Войско» движется вдоль кромки поля в направлении соседской поскотины. Впереди деловито, бодрым шагом выступает Энн. За ним семенит мать, следом трусит собака – рыжая длинноногая дворняга, вид у нее независимый и внимательный, кончик одного уха разодран и болтается.

Мать рассуждает:

– И то верно, лучше отсюда пойти, заодно я матсискую овцу прихвачу – на мой голос они вчера не отозвались!

– Правильно, одолжи овцу! – чуть презрительно передразнивает ее Энн. – Твой пес все равно след брать не умеет! Если бы жив был мой Раки… – с горечью добавляет он… Собака, опустив нос к земле, уже обогнала их и большими прыжками несется дальше.

– Назад, Мури! – кричит Энн, но собака только машет хвостом.

Хутор Матси, утопая среди высоких деревьев и кустов сирени, радует взор. Однако строения его старые и запущенные. Гонтовая крыша заросла мхом и около трубы провалилась, так что гребень изогнут дугой, как спина хозяйки дома, только в обратную сторону. Матсиская Мари стоит во дворе у ворот, а мать уже в поскотине и тянет за поводок овцу. Мари, как и недавно на хуторе Кадака у Маали, усмехается, сжав губы в тонкую полоску. Непонятно, что кроется в ее усмешке: то ли злорадство и зависть, то ли, наоборот, смущение. Пожалуй, она все же скорее смущена при виде такого множества городских, которые снуют по поскотине – молодые, крепкие, – и она говорит:

– Ну, раз уж у тебя столько помощников, то мне и незачем идти…

В конце поскотины, там, где она сворачивает в заросли, Энн останавливается, ждет, пока запыхавшаяся мать догонит остальных, и начинает раздавать указания:

– Так, дальше разобьемся в цепочку! Парочки отправятся в лесок!

Эве заливается краской, а Оскар, выпятив живот, весело смеется: «Гы-гы!», польщенный тем, что их с Малл тоже считают парочкой; он даже обнимает Малл за талию и пытается притянуть ее к себе, и хотя жене такая откровенность не совсем по душе, она все же удовлетворенно фыркает.

Энн как будто не замечает ничего, он сказал это как бы между прочим и продолжает отдавать распоряжения, но не приказным тоном, а довольно мягко, словно предлагая свой план, против которого каждый может возразить:

– Ты, Март, ступай с Ильмой вдоль покоса, а потом краем поля – ведь не побежали же они по открытому месту!

С Малл он обращается менее обходительно:

– Ты и Оскар двигайте прямо через кустарник и держите ухо востро, не прозевайте, если блеять будут!

Затем, нахмурив брови, он смотрит на мать, словно что-то прикидывая:

– Шагай прямо по дороге и в кусты не суйся – иначе мы перепутаем голоса и кинемся ловить матсискую овцу… Не торопись и не обгоняй нас!.. Ты, Эве, – кивает он в сторону племянницы, – пойдешь с Ильмаром вдоль берега – с одной стороны река, с другой мать со своим «горном», так что парня в кусты утянуть не удастся! – От такой пошлости Эве снова заливается краской и кидает на Энна и Ильмара полные ненависти взгляды.

– Так, сам я тронусь по этой дороге – сделаю круг, – заканчивает Энн, – встретимся всё на краю пустоши. – Разумеется, он предпочитает идти вкруговую, потому что ему, как и матери, не по нраву плестись еле-еле.

Все это время Март глядит на брата с легкой усмешкой, вроде бы добродушно, но как бы и подтрунивая. Энна это страшно раздражает. Март словно издевается над тем, как он отдает распоряжения. Только чего тут смеяться – командовал бы сам! Но он даже рта не раскрывает! Кто-то должен и этим заниматься – не идти же им скопом или туда, куда каждому в голову взбредет!

«Вот так всегда! – с горечью думает Энн. – Кто сам ничего не делает, тем, конечно, хорошо смеяться и критиковать!»

Затем они расходятся в пяти направлениях. Все плетутся медленно, за исключением Энна, который ступает размашистым шагом, спина у него выпрямлена, голова гордо поднята, словно он куда-то торопится… Дольше всех видна мать – остальные сворачивают в заросли кустарника, она же идет прямо по дороге. Мать старается идти мелкими шажками, но все равно движется слишком быстро, да и овца, которая вопит, как иерихонская труба, тянет ее вперед… Постепенно дорога поворачивает, и мать тоже скрывается за деревьями. И вот больше никого не остается, лишь безлюдная дорога, купающаяся в солнечных лучах, да птичий щебет; время от времени издали доносится блеяние, а со стороны лугов громкое тетеревиное воркование, прерывистое – поскольку дело близится к полудню.

24
В зарослях

Малл и Оскар продираются сквозь кустарник. Малл уверенно шагает впереди, Оскар плетется за нею. Под ногами трещат сучья, лицо все время приходится оберегать от веток. Местами заросли настолько густые, что надо сгибаться и раздвигать ветви руками… Похоже, в своих мыслях Оскар и Малл сейчас далеко отсюда. Они даже не смотрят ни по сторонам, ни под ноги, не выбирают дороги получше, не прислушиваются, не блеют ли овцы, они идут напролом в том направлении, которое указал им Энн. Идут потому, что надо идти, да и кому может доставить удовольствие такое блуждание в зарослях. Когда кустарник редеет и переходит в вырубку, они, облегченно вздохнув, начинают обсуждать свои повседневные дела. Малл говорит более резко и быстро, Оскар с ленцой, немного гнусавя. Оскар как бы рассуждает вслух, но Малл своей железной логикой не оставляет камня на камне от его рассуждений.

– Не знаю, есть ли смысл возиться с этой дачей? – осторожно начинает Оскар.

– Зато как хорошо, когда она будет готова!

– Так ли уж она нужна нам? Ведь здесь отдыхать приятнее! Была бы приличная машина – тогда ездить сюда пара пустяков!

– Ну да! – повышает голос Малл. – Где ты возьмешь эту приличную машину! Даже если б деньги были, все равно не достанешь! – Оскар ведь выяснял: за обычные «жигули» запрашивают восемь с половиной, было б еще за «люкс»!

– Но ведь дачу можно обменять на «люкс»…

– Дачу на машину? Да ты соображаешь, что говоришь! Сейчас за дачу дают в два раза больше – конечно, зависит от дачи и района!

– Так я и говорю – еще и деньги останутся: можно будет гараж поставить…

– А сам где будешь летом отдыхать?

– До сих пор нам всем тут места хватало. Детям здесь лучше всего – молоко от своей коровы и… Отличная парная баня. Не то что эти финские с электрообогревом.

– Да, но все это до поры до времени, пока мать здесь! – отвечает Малл.

Оскар ленив до невозможности, ему надо все разжевать и в рот положить, сам бы он только спал, таков уж он есть, этот единственный сыночек в семье – хоть бы его брат был жив!

– Когда матери не будет, здесь ничего не останется. Сейчас-то у тебя, да, свое молоко, а тогда ходи по деревне и клянчи, только и деревня опустеет, много ли здесь дворов-то осталось, вот и живи тогда один как волк!.. Сейчас приезжаешь сюда как к себе домой, а когда матери больше не станет, то и Эннова женушка, пожалуй, будет здесь появляться. Да и Март с Ильмой небось детьми обзаведутся, где же мы все разместимся, к тому же наследник-то Март!.. У нас трое детей, они подрастают, на своей даче сад разобьешь, теплицу поставишь, не надо думать, что можно, а что нет, сам себе хозяин, а тут со всеми делись, со всеми считайся…

– Да, да, – бормочет вконец утомившийся Оскар, ковыляя с легким посапыванием вслед за Малл. Но постепенно он собирается с духом и пробует подступиться с другого конца:

– Совхоз «Ранна» строит для своих работников дома в кредит, тут тебе и за дачу, и за квартиру сразу чистые денежки – тогда и дачи никакой не надо, и свой дом будет. Море под боком, да и до города рукой подать…

Дался Оскару этот совхоз! Март и Энн знай себе подначивают его – это они ему мозги заморочили, сам Оскар и понятия не имеет о жизни в деревне!

– Даже не говори мне об этом! – сердито прикрикивает Малл на Оскара – пусть они сами едут в деревню! Март теперь в высоких сферах вращается, среди всяких художников и писателей, и считает, что сестре, кроме хлеба и картошки, больше ничего не надо! Да, у нее нет высшего образования и она понимает, что знаний у нее меньше, чем у братьев, так неужели и ее дети должны поэтому остаться неучами?! Почему она гоняется за книгами? Март, видите ли, и в сценарии досадует, что у сестры пылятся на полках тома «Эстонской Советской Энциклопедии» и «Сокровищницы»[3]3
  Выходящая в Эстонии переводная серия произведений мировой литературы.


[Закрыть], а ему энциклопедии не досталось. Только вовсе они не пылятся! Калле что ни вечер роется в энциклопедии! У ее детей и должно быть больше книг – раз уж она сама не доучилась, то где же ее детям-то знаний набираться! Она прекрасно понимает, какое значение имеют для ребенка большой город и его среда. Вот Эве унаследовала ее фигуру, но манеры у нее куда изящнее, чем у нее в те же годы были… А Оскар снова и снова возвращается к этому разговору, долбит как дятел! В городе жить не хочет и дачи одной ему, видите ли, мало…

– Когда мы достроим дачу, мы сможем поменять ее и квартиру на дом в городе, например, в Меривялья[4]4
  Пригород Таллина, расположенный у моря.


[Закрыть], там ты будешь жить как в деревне, чем твой совхоз лучше! – высказывает Малл мудрую мысль, от которой сердце Оскара наполняется радостью.

Да, Оскар не может получить от дачи полного удовлетворения. Там хорошо жить летом, но половина жилья все-таки остается в городе. Вот и мотайся между городом и дачей! А поздней осенью будет так жаль покидать этот домик, такой одинокий, заброшенный, с забитыми окнами, пригорюнившийся на ветру и под дождем… Его отец был домовладельцем. И запомнил он своего отца высоким, внушительным, стоящим посреди залитого солнцем двора, с прищуренными глазами, выпяченным животом, заложенными за спину руками, деловито прикидывающим, что следует подправить у дома… Оскар сумел бы и не поленился бы работать, но он хочет, чтобы вся его работа и жизнь уместились под одной крышей. Тогда бы он наводил порядок в своем доме, возился в гараже с машиной, возводил в саду теплицу – не спеша, по мере своих сил. И мальчишку научил бы столярному и слесарному делу, научил бы всему, что может понадобиться в жизни. Поначалу, конечно, пришлось бы продолжать эти нудные поездки на работу: пять раз в неделю рано утром в город и вечером обратно. Но ведь не так уж много и до пенсии осталось – всего каких-то двадцать лет…

25
Серое на фоне красного

Леса здесь красивые. Высокие ели перемежаются с кустами лещины и березами. Кое-где тропа бежит по бровке широкой прямой канавы, местами же обочины крутые и глинистые и кустарник подступает к самому краю, и тогда тропа петляет среди зарослей, то поднимаясь вверх, то спускаясь в ложбину, к старому руслу реки. Там сейчас распустились вербные барашки, жужжат пчелы, земля покрыта ярко-желтыми калужницами.

Эве любит гулять здесь в одиночестве, погруженная в свои мысли. Ей кажется, что тут скрывается нечто таинственное, загадочное. Извивы бывшего русла реки и прямая канава – это словно в старую сказку, прекрасную и тревожащую, вторглась повседневная жизнь. Эве нравится ступать почти крадучись и представлять себе, что вот сейчас, за черемуховой рощицей, что-то откроется… Но только в данный момент ей не до мечтаний. Да и красться она не может. Ей мешает Ильмар. У нее такое чувство, будто Ильмар следит за ней; она кажется сама себе скованной и неуклюжей, и спина у нее действительно деревенеет, она то и дело спотыкается, ей стыдно, и потому она спотыкается еще чаще. И все это злит ее, ведь это ее лес, тут она чувствует себя такой гибкой и ловкой, когда бывает одна… Она рада бы оглянуться и заставить Ильмара потупить взор…

Однако если бы она оглянулась, то увидела бы, что Ильмар ее и не замечает. Он шагает вслед за Эве, погруженный в собственные мысли. Он доволен, что может ступать вслед за кем-то, не думая, куда идти. Он не замечает ничего вокруг – перед его глазами все еще стоит тот серый многоугольник на фоне пламенеющего красного. Нет! Нельзя этот фильм снимать весной! Какая уж у нас весна: небо вечно серое, деревья голые, грязь. И на этом сером гроздья рябины, ягоды шиповника, клюква на болоте… Красное, желтое… Только не красные ягоды на сером, а наоборот – он заставит яркие краски охватить серое, но серое останется в центре – тоскующим пятном, вот так! Все его друзья утверждают, что хороший фильм невозможно снять, что снимать кино – все равно что продавать себя: не ты делаешь фильм, а сотни умников сваливают в кучу черт знает что. Пусть так! Но он все равно хочет попробовать. А может, если он сумеет схитрить и для виду станет прислушиваться ко всем советчикам, ко всем, с кем  н а д о  считаться, ему удастся хоть немного сделать так, как ему самому хочется? Удастся ввести в фильм какие-то свои чувства? Он не станет претендовать на многое, он начнет с малого и посмотрит, чего сможет достичь! Это должен быть оптимистичный рассказ, живой и яркий, полный ковров и пестрых свитеров, смеха, громких голосов и движения, но в нем должно остаться и серое пятно, почти неприметное… Пусть это будет плохо, пусть будет чушь, но если бы ему удалось осуществить задуманное, то он, по крайней мере, получил бы кучу денег! Деньги – это не так уж плохо! Хватило бы на машину и еще бы осталось, если фильм пустят на всесоюзный экран… Марту и Ильме машина просто необходима – трясись на трех автобусах, прежде чем до деревни доберешься! И Марту машина очень подошла бы – он такой внушительный и солидный… Вот это был бы подарок! Они, конечно, станут отказываться, но своих всегда можно уговорить. К тому же Малл права: если бы не Март, он бы никакого фильма и не сделал! Разве это не так? Хорошо, если он сам умеет отличить грабли от вил! Рита лопнет от зависти – у этих недотеп – и вдруг машина! Но Ильмар даже не пикнет, откуда взялись деньги. Ах, куда он дел полученный за фильм гонорар? Пропил! Разбазарил, раздарил женщинам! Рита так и так считает его пропащим человеком, уж она-то в это поверит! Да и к чему ему деньги – семьей обзаводиться он не собирается. Этого еще не хватало! Обременить свою жизнь какой-нибудь самодовольной клушей! И от чего только женщины такие? Нет, они не сознательные злодеи, как Яго или Мефистофель, женщины как жестокие дети, которые считаются только с собственными желаниями! Давай, мол, убирайся, потому что мне не нравится жить вместе с тобой! Ах куда? Так у тебя же есть какая-то конура? Чего ты лезешь сюда так бесцеремонно, неужто ты и правда не понимаешь, что  м н е  это не нравится?! И таковы они все… за редким исключением. И при этом достаточно интеллигентны. Да, любопытно, – крысы ведь тоже по-своему интеллигентны. Но он все же предпочел бы общество какого-нибудь другого животного. Ум – это не только КИ[5]5
  Коэффициент интеллекта.


[Закрыть], так что человек с высоким КИ тем не менее может быть ограниченным… Да и что же это, как не ограниченность? Плюс непробиваемая, как у носорога, толстокожесть. Да, будь на месте его сестры какая-нибудь другая женщина, она бы только посмеялась над такими разговорами, и это было бы естественно! Черт возьми!

Ильмар делает несколько резких шагов и оказывается рядом с Эве; Эве удивленно поднимает голову и встречается со взглядом Ильмара, таким озлобленным, что она пугается, приходит в замешательство; глаза ее широко раскрываются, ресницы дрожат. И что за мир открывается Ильмару в этих глазах – в нежных рдеющих щеках, из-под светлых ресниц; тот самый бесконечно серый, вопрошающий, тревожный и грустный мир.

– Оо! До чего ж ты красивая! – говорит завороженный Ильмар и берет Эве за руку, но Эве вырывается и, опустив голову, ссутулив плечи, торопливо устремляется вперед.

Ильмар спешит за ней и говорит:

– Я даже не заметил, как здесь чудесно! И эта канава, все так здорово! Будто железная дорога! Я так люблю ходить вдоль железной дороги! У нее словно нет конца!

Эве замедляет шаг, так что Ильмар снова оказывается рядом с ней. И Эве вдруг снова чувствует себя раскованной и приветливо отвечает:

– А мне нравится идти по берегу реки, идти далеко-далеко!