Текст книги "Катастрофа"

Автор книги: Мари Саат

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

16
Урок тканья

Ильма сидит, вернее, облокачивается на высокую скамью перед ткацким станком. Мать стоит рядом с ней, собираясь что-то сказать. Чувствуется, что это ей не легко. Она перекатывает слова во рту, как горячую картошку, и наконец решается:

– Я хочу тебе вот что сказать – женщине не пристало курить!

Ильма не отвечает. Она рассматривает ткацкий станок и украдкой царапает его край.

– Про пожилых я ничего не говорю, пусть делают что хотят, но молодая женщина должна беречь свое здоровье! Ведь дым – это ж яд для ребенка! – Мать говорит так, будто хочет утешить Ильму.

– Может, у нас и не будет детей, – капризно бормочет Ильма, не поднимая глаз.

– Как это не будет? – пугается мать и тут же старается обратить все в шутку. – Вроде бы все у вас на месте, люди еще молодые! – Она выговаривает слова с каким-то напряжением, но бодрым голосом и с радостью на лице.

Ильма очень серьезно смотрит на мать и произносит:

– Я боюсь детей!

Мать жует губами, от неожиданности не зная, что на это ответить, затем говорит:

– То наши детишки, они надоедают тебе! Калле, как волчок заводной, ни минуты не посидит на месте, а Кати все время за тобой бегает!

– Нет, нет, – поспешно восклицает Ильма. – Я сама виновата, у меня со всеми детьми так!

– Свои дети не могут надоесть! Они совсем другие!

– Ну да?.. – неуверенно тянет Ильма.

– Точно-точно, – подтверждает мать. – Когда я еще девушкой была, ой как мне дети не нравились, вякают только, а когда свои пошли, я поняла… С муками носишь – вот и полюбишь…

– Да, а после с ними всю жизнь одни заботы, – тихо, мрачно произносит Ильма.

– Не одни заботы, радости тоже! – говорит мать.

В эту минуту в жилую ригу с отчаянным криком врывается Кати:

– Калле упал с крыши и разбился вдребезги!

Не заметив стоящих у ткацкого станка, она мчится прямо на кухню и зовет неизвестно которую бабушку.

Мать вздрагивает и спешит к хлеву. Ильма в нерешительности делает несколько шагов вслед за нею, но ее опережает Оскар, глаза у него широко раскрыты, на лице злость и досада, он готов наорать на кого угодно, за ним спешит Мийя со страдальческим выражением на лице, следом за нею Кати; потом появляется Эве, она торопится, руки у нее сцеплены под подбородком; она замечает стоящую у станка Ильму, приостанавливается на мгновение, словно раздумывая, кидает на Ильму вопросительно-отчужденный взгляд, от которого Ильма вздрагивает – это как будто ее собственный взгляд, устремленный откуда-то из черной бездны в ее нутро; но вот и Эве проносится мимо… Ильма медленно, неуверенным шагом следует за остальными.

17
Маленький мальчик, восставший из праха

Из свиного станка в хлеву доносятся вопли Калле и ругань Малл:

– У, негодник, хотя бы смотрел, куда лезешь! Чердак – не место для игр!

Работа прервана. Март тоже вошел в станок. Ильмар и Энн, опираясь на вилы, стоят по обе стороны входа в станок, как часовые; мать, Мийя и Оскар толпятся в дверях хлева; Эве, стоя на высоком пороге, заглядывает через их головы, ее глаза широко раскрыты от испуга, из них готовы брызнуть слезы.

– Что случилось? – растерянно спрашивает Оскар.

– Мальчишка провалился сквозь потолок, – сообщает Март с мрачным спокойствием, словно ничего особенного и не случилось.

Малл причитает высоким жалобным голосом:

– Потолок прогнил, даже ребенка не держит!

Оскар понемногу приходит в себя, в упор смотрит на Калле, который в полный рост стоит на собственных ногах и лишь изредка всхлипывает и что-то зло бормочет себе под нос. Оскар с облегчением вздыхает и разражается бранью:

– Чертов мальчишка, смотри, куда лезешь! Ну, теперь ты у меня отведаешь ремня!

Калле снова начинает реветь: «Ыыы…»

Вмешивается Малл:

– Какого еще ремня! Чего ты грозишься! Ребенок и без того расшибся, гляди, как бы сотрясения мозга не было, ребенка уложить надо, а ты – ремня!

– Никакого сотрясения тут нет, – говорит Март, – отличный мягкий навоз, падай как в вату! Хорошо, станок еще не успели вычистить!

– Да-а, теперь я весь в навозе! – хнычет Калле.

– Ничего, навоз полезен для легких! – говорит Энн, не в силах сдержать смех.

Мийя тоже выходит из оцепенения и начинает причитать:

– Бедный мой мальчик, как же ты так!

Мать как будто извиняется:

– Надо же, у меня это место отмечено, да откуда ребенку было знать!

– Однажды мать и сама провалится! – мрачно предсказывает Март.

– Да нет, я тут не пролезу! – веселым голосом восклицает мать. – Одна доска всего! А у меня габариты дай боже!

Энн неожиданно взрывается:

– Черт, этим торфом ты скоро весь хлев сгноишь!

– А что же мне скотине на подстилку класть? – спрашивает мать.

– Скотине! – передразнивает Энн. – Черт возьми, вместо того чтобы в этом дерьме топтаться, мы бы лучше тебе потолок починили! Все разваливается!.. Если бы это видел отец – потолок ребенка не держит!

– Здесь нужно все время кому-то жить, работать, за два выходных ничего не успеешь! – говорит Март.

– Вот и живи здесь! – огрызается Малл, давая разрядку своим нервам. – Только и твердишь – надо бы да надо бы! Ты здесь хозяин!

– У меня в городе работа, – говорит Март как бы оправдываясь, словно он чувствует себя виноватым в том, что живет не здесь и потому дом разваливается.

– Чего ж ты такую специальность выбрал, – не отступает Малл, – пошел бы в сельхозакадемию!

– Чего ты к Марту привязалась! – сердится на сестру Энн.

– Чего привязалась!.. Два сапога пара! Один в министры метит, второй в профессора, а о матери никто не думает!

– Перестань, – машет рукой Энн.

– Ладно! – сам себе говорит Март, резко выпрямляясь, и со злостью, громко, на весь хлев произносит: – А теперь за работу! И кому здесь делать нечего – вон из хлева!

Порядок восстановлен – почему-то никто не возражает Марту.

– Иди отдрай мальчишку! – говорит Малл Мийе, потому что сама она остается работать в хлеву.

Ильма, тоже наконец появившаяся в дверях хлева, Эве, Оскар, Кати и последней Мийя, держа за руку Калле, – покидают хлев. Мийя все еще всхлипывает. Она повторяет про себя: «О ужас, о ужас!» – но достаточно громко, так что Калле слышит это и обиженно спрашивает:

– Почему ужас?

Он думает, что он и есть этот самый ужас.

– Да просто так! – вздыхает Мийя, но она счастлива, потому что этот измазавшийся мальчонка рядом с ней словно ее маленький Арви, восставший из праха, но не вывалянный в навозе, а перепачканный землей, и сейчас она его отмоет.

А Эве неловко, она стыдится своего испуга.

«Мне пора бы уже знать, что в этом доме никогда ничего не случается!» – выговаривает она сама себе.

18
Как быть с матерью?

Мать пытается найти себе дело в хлеву. Она пристает к Ильмару:

– Пусти, дай я тебя сменю! Ты уже поработал!

Однако Ильмар не слушает ее, ему кажется, что именно теперь он понял, в чем загвоздка. А Март вновь так прикрякивает на мать, что та испуганно вздрагивает и перед ее глазами опять возникает образ старого Магнуса:

– Нечего тебе тут делать!.. Ильмар может отдохнуть, а твое место не здесь!

– Тише, тише, – полушутливо, быстро приходя в себя, произносит мать. – Где же мое место, как не в хлеву!

Март сердито глядит на нее и говорит:

– Не здесь! Твое место там, где твоя скотина – коровы-то небось не доены, а на дворе уже вечер!

– Так-то оно так, – будто соглашаясь, отвечает мать, – если вы без меня управитесь… Тогда я заодно и к кадакаской Маали схожу. Хоть женщины и обещали ее навестить, а я все-таки схожу…

Уходя, она думает, что Магнус-то на самом деле не был злым, он только делал вид, будто сердится. Но Ильму такие наскоки могут испугать. Надо непременно сказать об этом Марту…

Теперь в хлеву остались одни ее дети. Ах да, здесь еще Ильмар, но он не в счет. Тихо сопя про себя, он упражняется в плавном «поддевании» навоза и, похоже, ничего вокруг себя не замечает – не встанут же у него уши торчком, даже если он ко всему внимательно прислушивается.

– Черт подери! – ругается теперь и Март. – Мать троих детей подняла, и все равно должна жить одна!.. Черт! Шестой год живи в Эльвининой шафрейке, все время первый-второй на очереди, а квартиры не дают!

– Теперь у тебя степень есть и жена тоже, получишь и квартиру! – успокаивает его Малл.

– Так новая беда – у Ильмы большая квартира, будто это ее квартира! У нее там даже своего угла нет!

– Дрянное у вас учреждение! – говорит Малл. – Вот Энну на новом месте сразу квартиру дали!

– Если бы мать прописалась к Эльвине, то и у меня бы уже была квартира!

– Тогда бы ей пришлось продать скотину, – продолжает Малл.

– Все равно ей придется с ней расстаться! – произносит Энн, ему совестно от этих разговоров о переселении матери, потому что у него есть квартира и нет там тещи, как у Малл. – Какой смысл держать такое стадо! У нас ни у кого нет времени приезжать сюда на помощь каждую неделю!

– У нее и у самой уже сил нет, – поддакивает Малл, – в один прекрасный день свалится…

– Она не сможет жить без животных! – возражает Март. – Она всю жизнь держала скотину, он иначе не умеет!

– Не умеет, – передразнивает его Энн, – сумеет, если иначе нельзя!.. Каждый должен понимать, что ему по силам! – повторяет он слова своей жены.

– Старого человека не перевоспитаешь! – возражает Март.

– Она и в городе не привыкнет! – говорит Энн.

– Мать любит, чтобы вокруг были люди, – продолжает Март, – она не то что наш отец был – один как волк! Если б у нее была комната, куда можно поставить ткацкий станок, да два-три внука…

– Хе-хе! Так давай стряпай их побыстрее! – восклицает Малл. – Что-то ты с ними запаздываешь!

Март в ответ только сердито сопит. Малл, как и мать, умеет всегда все испортить. Таковы уж женщины, – говори им сколько угодно, а они все равно сделают по-своему! Разве он не советовал матери уже много лет назад, сразу же когда умер отец, чтобы она прописалась к Эльвине, потому что иначе он никогда не получит квартиры, одинокому никто не даст. Так нет, с ней как будто на разных языках разговариваешь, она знай свое толкует: я бы к тебе переехала, да у тебя нет для меня места…

19
Глас вопиющего

В птичьи трели врывается блеянье овцы: «Бее?.. Бее!..» – то растерянное, то требовательное, будто овца бегает по лесу, подрагивая хвостом, и ищет своих собратьев. Но ей никто не вторит. Да и овцы с дрожащим хвостиком нет.

По лесной дороге бодро семенят маленькие ноги с широкими ступнями в утративших блеск калошах, крепкие икры обтянуты хлопчатобумажными чулками, под которыми проступают узлы вен. Время от времени ноги останавливаются, носками немного вовнутрь, и вот тогда-то и раздается «бее», а порой и «бяша-бяша!».

После каждого «бее» мать прислушивается, но ответа нет. Здесь, в густом лесу, стоит полумрак. Лучи вечернего солнца пробиваются редкими пучками сквозь густые вершины елей. И тихо здесь – птичье пение доносится как будто издалека, может быть, с вырубки впереди. Под большими елями мать кажется совсем маленькой и одинокой. Она будто советуется с лесом, не получая ответа. Затем она идет дальше, неся в руках бидончик с молоком…

Энн и Март опрокидывают на краю клеверища очередную телегу с навозом, ставят телегу на колеса и закуривают.

– Черт, с одной лошадью никогда и не управишься! – ругается Энн.

А Март, как бы заканчивая ранее начатый разговор, произносит:

– Тебе надо было раньше диссертацию кончать. Вряд ли у тебя на новом месте время останется…

– Будет оставаться, – отвечает Энн, – в наши дни без степени нельзя!.. Ведь у меня не было другого выхода! – добавляет он с горечью, как бы оправдываясь, а может быть, и от усталости. – Место не ждало! Как-никак – это продвижение вперед!

– Оно конечно, – соглашается Март.

– Это только первый шаг – оттуда и дальше пути открыты, ведь я самый молодой начальник отдела.

– Подотдела? – исправляет его любящий точность Март.

– Это не суть важно! Стариков-то больше не выдвигают! Нужно стремиться вперед, пока есть возможности! Иные считают это карьеризмом…

– Ну, не знаю, – мнется Март.

– Да, да, считают. А почему? Потому, что у меня есть силы и желание идти вперед! У других папаши и мамаши все на тепленьких местах, покупают им машины, достают квартиры, они не ведают никаких забот, даже понятия не имеют, что значит стремиться к чему-то, вот они и презирают тех, кто хочет продвинуться. Они и не представляют, что это такое – идти вперед, рассчитывая только на себя… Скажи, почему именно тем, кто вырос в деревне, бывает так трудно? Будто они виноваты… А этот дом здесь как кандалы! Сколько я успел бы сделать за эти субботние и воскресные дни!

– М-да, – тянет Март, некоторое время молчит и затем спрашивает: – А к чему нам вообще все это?

Энн с удивлением смотрит на него.

– Это в нас от деревенского труда осталось, – продолжает Март, – все время тебя как будто подхлестывают: бери охапку побольше, пошевеливайся поживее! Знаешь, эти слова матери до сих пор иногда звучат у меня в голове, будто кнут щелкает… Если бы она дала мне время подумать, я бы, наверное, пошел на лесотехнический, не было бы с ней теперь никаких забот…

– Да, но ведь она же погнала нас в город! – восклицает Энн. – Зачем Малл нужно было непременно поступить в техникум легкой промышленности! – И от этого открытия ему становится намного легче.

А мать продолжает настойчиво звать овец, теперь уже вблизи ольшаника. Овцы любят забираться в заросли… На вырубке около пня лежит кучка блестящих темно-коричневых горошин. Их могла оставить и косуля, но мать тщательно исследует их, нюхает и успокаивается: пахнет овцой. Довольная, она отламывает от ольхи ветку и втыкает ее в землю рядом с пнем. Затем идет дальше, время от времени из лесу доносится: «бее!.. бее?»

20
Гостьи Маали

В задней комнате Маалиного дома потолки низкие. Здесь стоит полумрак. Окно маленькое, с четырьмя одинаковыми квадратиками, не то что на хуторе Марди. Под окном железная кровать. Маали сидит на кровати, ноги ее укутаны одеялом. Это большая толстая сгорбленная старуха. Но несмотря на сутулость, она держится с достоинством, будто не жизнь ее согнула, а просто потолок слишком низкий и она в любое мгновение может грозно выпрямиться. Черты лица у нее своенравные, упрямые. Но сейчас она выглядит бодрой, решительной, словно готова все стереть с лица земли.

К кровати прислонены костыли. В изголовье, около ножки кровати, стоит начатая бутылка водки.

Длинные седые волосы Маали распущены – мать расчесывает их. Она так поглощена этим занятием, что время от времени даже облизывает губы кончиком языка. Рядом с участливым видом стоят другие деревенские женщины, будто понятые при какой-то важной процедуре. Маленькая, сухопарая и подвижная Лийне с хутора Яагу нашла себе место у изножья кровати. Не сходя с места, она беспрерывно меняет положение рук: то скрещивает их на груди, то трет о передник, все время норовя вмешаться в разговор. Мильде с хутора Михклитоома, сложив руки на груди, спокойно стоит посреди комнаты; хотя вид у нее и серьезный, от всего ее полного рыхлого тела веет добродушием, а широкое лицо с маленькими узкими глазами готово расплыться в улыбке. На стуле ближе к изголовью, уклоняясь от падающих из окна лучей заходящего солнца, ссутулившись сидит высокая костистая матсиская Мари, с губ ее не сходит презрительная усмешка.

– Нет, я всю жизнь не умела лошадь запрячь. Я лошадей боюсь, – разъясняет мать, и похоже, что она не стыдится этого.

Михклитоомаская Мильде, все так же продолжая стоять посреди комнаты, как огромный столб, медленно тянет:

– М-да, мужицкая работа, она мужицкая работа и есть…

Маленькая яагуская Лийне тоже встревает в разговор, словно она не согласна со сказанным:

– Кобыле да машине – им мужская рука нужна!

Произнося это, она успевает скрестить на груди руки, затем потрогать железные прутья кровати и пригладить передник.

Но Маали, властно, резко дернув головой, – так что у матери чуть не выпадает из рук гребенка, из-за чего она недовольно сдвигает брови, – заявляет:

– Ерунда все это! Для меня всю жизнь работа она работа и была! Я запросто и машину водить научилась бы. В моих руках наш каурый был что твоя овечка!

– Так тебе бабскими делами и не довелось заниматься, – говорит мать, – твой Сийм даже суп для тебя варил!

– Ну и что?! – восклицает Маали с радостным удивлением. – Ну, варил! Хе-хе… Он ведь крестьянской работы не делал – барышничал или на кухне возился, а мне подавай косу либо вилы – вот моя работа! – Она оживленно поворачивается к матери, так что та роняет гребенку: – А как мы с твоим Магнусом наперегонки косили! Помнишь еще?

– Ну-ну, – говорит мать, поднимая гребенку и снова начиная причесывать Маали. – Много ли я-то на покосе бывала – Магнус сам был работник что надо, а там и парни подросли…

– Да, – слышится глухой монотонный голос, идущий будто из-под земли, голос матсиской Мари, – Магнус здорово с косой управлялся…

Мари сутулится, словно потолок низок для нее даже когда она сидит, и продолжает так же презрительно-горько усмехаться, как будто ей известно еще кое-что, о чем она предпочитает умолчать.

21
Прогулка

Ильма идет по обочине канавы. Канава широкая и прямая, как железная дорога. Изредка канава делает резкий поворот и затем снова тянется дальше, прямая, как стрела. По обе стороны канавы то возвышаются пологие холмы, то ширятся топкие пойменные луга, над которыми сейчас, в этот тихий весенний вечер, повис туман… Ильму окружает глубокая и холодная тишина. Лишь откуда-то издали доносятся звуки, напоминающие воркование голубей – такой странно знакомый городской звук! И все же не совсем такой, как в городе: более громкий, гулкий, протяжный… Канава бежит слева. Справа чернеет колхозное поле. И совсем не к месту, посреди поля, торчит старый дом, длинный, серый и низкий, похожий на поваленное дерево. Дорога, дугой прорезая поле, ведет к дому.

Ильме никогда прежде не доводилось видеть такого длинного дома, хотя на хуторе Марди тоже под одной крышей уместились жилые помещения, рига и хлев. Здесь, видимо, есть еще что-то. Жилая часть не длиннее, чем в Марди. Может быть, к хлеву пристроен какой-нибудь амбар или сарай?.. Окошки маленькие – черные дыры в длинном сером строении… Дом, вероятно, заброшен: крыша над хлевом прогнила, торчат голые стропила, в покрытой дранкой крыше над ригой чернеют провалы, лишь над жилой частью кровля вроде бы получше.

Ильма обходит дом. Одним концом он подступает к дороге. С другого конца – сад, со стороны комнат голые яблони, около хлева заросший кустами и травой полуразрушенный погреб и развалины какого-то строения: еще цел один угол, сложенный из бревен. От развалин к входной двери дома тянется извилистая тропинка. Ильма раздумывает, войти или нет. Она боится, и войти ей хочется именно потому, что боится. Вообще-то она даже не боится, просто нервы напряжены… Дверь со скрипом отворяется. Ильма вздрагивает и отскакивает назад. Навстречу ей бодро ступает свекровь.

– Что же ты, детка, бродишь здесь одна поздно вечером? – издали кричит ей мать. – Тоже овец ищешь?

Ильма испуганно кивает. Ей ужасно неловко, что ее застали здесь.

– Ничего, найдутся и овцы! Я пообещала бабам, что в награду дам пару варежек и кусок шпику! Это не впервой, что овцы убегают, но чует мое сердце, найдутся они! Хорошо, что не на цепи были – а то бы удавились! А теперь не страшно – волков-то у нас нет! – толкует мать, шагая рядом с Ильмой.

Ильма слушает и недоумевает. Чего это свекровь поздним вечером шастает по заброшенным домам? Ей так и хочется потрогать ее пальцем, чтобы убедиться, действительно ли это свекровь…

– Я думала, этот дом заброшен, – начинает она осторожно.

– Да нет, есть еще там живая душа, – объясняет мать, – кадакаская Маали – хворый человек, обезножела совсем… Крышу можно бы и подправить, да она против, говорит, ни к чему, и в богадельню не хочет – смерти ждет, только смерть не приходит, когда лежа в постели ее ждешь, а вот когда работаешь, то враз свалит… А когда-то здесь богато жили…

От одежды матери знакомо пахнет молоком и навозом. Пальцы Ильмы касаются ее платья и передника. И внутри у нее становится так хорошо и тепло, хотя от холода зуб на зуб не попадает.

– Я никогда не бывала здесь, с Мартом мы всегда в другую сторону ходили.

– А я люблю это место, – говорит мать, – отсюда недалеко до дома моих родителей. Здесь, у реки, были наши покосы…

– Разве это река? – удивляется Ильма. – Я думала, это канава!

– Это теперь ее углубили и выпрямили, а раньше река была! Раков полно! Во время сенокоса каждый раз верши ставили, потом перекупщики приходили, забирали…

– Март никогда не водил меня к твоему дому, – произносит Ильма, уже давно собираясь расспросить свекровь про ее отчий дом, ведь она человек дотошный.

– Ох, до него отсюда еще порядочно… Да и развалился он уже совсем! Брат велел присматривать за ним, когда в лес уходил, да куда мне: дети маленькие, Магнус тоже в лесу скрывался, а потом под мобилизацию попал – в наших местах война уже прошла к тому времени, сколько слез тогда выплакала, а задним числом смотришь – оно и к лучшему вышло, сам живой вернулся и у сыновей бумаги чистые, а брат так и пропал… Другие мужики сказывали – помешался он в лесу да и удрал куда-то, никто не смог удержать его… Иной раз я и сейчас еще думаю: вдруг объявится, а дома-то и нет… Да, в семье у нас было пятеро детей, теперь кто за морем, кто в могиле…

Несмотря на грустный рассказ, лицо у матери просветленное, будто она говорит вовсе о том, как девушкой ходила на покос: неделями дома не бывали, еду брали с собой, а на опушке леса сооружали уборную – чтобы было удобно ходить по нужде.