Текст книги "Явье сердце, навья душа (СИ)"

Автор книги: Марго Арнелл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

«Так же, как за Маринкой-Драгославой, которую вы отдали подземному змию, когда она перестала забавлять?»

Яснорада оставила библиотеку, Баюн выскочил за ней. Домой они возвращались в молчании. Потребовать бы от Мораны, чтобы вернула ей воспоминания, но Яснорада и без того рисковала.

А значит, правду о себе ей уже никогда не узнать.

Глава двенадцатая. Богдан

В посеребренной поверхности блюдца отражалось лицо Богдана. Но Яснорада на него не смотрела. Сидела с прикрытыми глазами, не шевелясь, будто заколдованная. Даже Баюн при всей его любви к мягкой подстилке на теплой печи сидел рядом, жался к ней боком и слушал. Когда Богдан закончил играть, Яснорада вздохнула с сожалением. Смотрела, как он покидает дом, хотя на его город – должно быть, на всю Явь – опускался вечер. Не услышала, что сказала появившаяся в коридоре мама. Гусляр сделал шаг назад и поцеловал ее в щеку, верно, что-то смешное или ободряющее сказал. На лице Богдана появилась улыбка, еще больше его преобразившая.

Яснорада смотрела на него, словно завороженная, как не смотрела прежде ни на кого. А может, его музыка и впрямь обладала толикой волшебной силы? Яснорада слышала о заговорах и приворотах… Вот только Богдан и не подозревал о ней. Его магия, если она и существовала, не на нее была направлена.

Яснорада отодвинулась от блюдца и застенчиво спросила у Баюна:

– Как думаешь, я так смогу?

– Играть на гуслях? – удивился он.

– Я просто подумала… Глупость, наверное… Но что, если мне попроситься к нашему Олегу в ученицы? Может, музыка – единственная магия, которой я смогу научиться?

Она так крепко задумалась, так живо представила, как кладет гусли на колени и бережно перебирает струны… Из сладких раздумий ее выдернул вскрик Баюна. Что-то вроде испуганного «миау». Пытаясь распознать тайный шифр, Яснорада взглянула на кота и страх его, словно пойманная щитом и отлетевшая прочь стрела, в ней отразился.

Потому что глаза Баюна сами стали как блюдца, а шерсть на затылке дыбом поднялась. Яснорада заглянула в гладь под волшебным яблочком, что катился по серебру. Там, как и прежде, был Богдан. Шел по улице один, а уши его закрывали черные капельки, от которых вниз тянулись нити-провода. Он не знал, что сзади на него надвигается вынырнувший из-за угла железный жук. Автомобиль.

Мгновение – и сверкающая в свете стальная полоска вонзилась в спину Богдана. Отбросила вперед, на каменные бордюры, что оторачивали широкие улицы. Яснорада до последнего не ощущала исходящей от железной махины угрозы. Что дело плохо, поняла, лишь когда Богдан упал навзничь, головой соприкоснувшись с камнем. На том камне отпечаталась его кровь, а глаза – колдовские, серые, моргать перестали.

– Нет, – прошептала помертвевшая Яснорада. – Нет.

Она совсем не знала Богдана. Не знала о нем почти ничего, кроме имени, кроме того, что был хорош собой и чудесно играл. Но последнего оказалось достаточно, чтобы помчаться на Калинов мост. Его музыка спасла Яснораду от правды, которая едва не разорвала ее мертвую душу на тонкие лоскуты. А теперь… Богдан был одной ногой в мире мертвых – как Ягая со своей костяной.

Яснорада слетела с крыльца, едва ли кубарем не скатилась. Добежать до берега реки Смородины, ступить на раскаленный мост… Баюн мчался за ней. То окликал Яснораду по имени, то просто издавал свое странное, жалобное «мяв», словно от волнения позабыл все человеческие слова.

Богдан стоял на Калиновом мосту. Непривычно было видеть его без гуслей, еще непривычней – просто видеть его, растерянного… здесь. Он еще не гость, раз в дверь ее избы не постучался, но уже мертвый. Или… нет?

«Нет», – выдохнула Яснорада едва слышно.

В конце моста, там, где клубился серый туман, в котором прятался змей огнедышащий, сейчас было… что-то. Краешек чужой, незнакомой для Кащеева царства земли. Мир Богдана еще его не отпустил. Но с каждым биением сердца, с каждым учащенным выдохом Яснорады прореха сужалась. Схлопнется – и Богдан останется здесь навсегда.

А она не могла позволить этому случиться.

В ней до сих пор тлел ужас, который пришел вместе с правдой. Ощущение, что мир – живой мир – однажды просто ее отверг. Что она, как ни страшно это признавать, неживая. Жить с этим (какая насмешка!) было тяжело, смириться – и вовсе невозможно. А у Богдана в его мире осталась любящая семья, за которой она подглядела самым краешком глаза. Друг. Музыка. Настоящая жизнь.

Добежав до Богдана, Яснорада толкнула его в грудь. Толкнула с силой, обеими ладонями, вызвав вспышку удивления в серых глазах. Он не ждал удара, лишь потому оступился.

Гости, ведомые кем-то ли, чем-то (может, самой Навью), и знать не знали, откуда появились и куда идут. Яснорада вспомнила их пустые, стеклянные, словно бусины, взгляды, и невольно поежилась. Когда они шли по Калиновому мосту, они были что те смешные фигурки, которые передвигают по шахматной доске. Ягая вырезала их как-то – в Яви (а где же еще?) подсмотрела. Пыталась Яснораду научить, да обе запутались.

Околдованные, одурманенные царством мертвых, гости не знали, что выход из него находится прямо за их спинами. А иначе как объяснить, что прореха поглотила Богдана, будто голодный кот – лакомство, и захлопнулась, ничего после себя не оставив?

Яснорада стояла, ошалело глядя перед собой. Сердце ее колотилось. Едва мелькнула мысль, какое же упрямое это фантомное, давно не бьющееся сердце, как ее перебила другая: «Пора бежать».

Не успела.

– Снова ты, – пророкотал Змей.

На сей раз три его головы вырвались из туманного марева. Остальные, укрывшись серым полотном, будто пытались урвать еще толику сладкой дремы.

Яснорада вскрикнула. Не сразу тело отозвалось на угрозу. Не сразу ослабевшие ноги понесли ее назад. Вслед донеслось рассерженное шипение, спину опалил жар. Злости в голосе Змея в этот раз было куда больше. И огонь его в этот раз был сильней.

Яснорада бежала, что было сил, и достигла конца Калинова моста, не попавшись Змею. Ведущие в город ворота были открыты, рядом застыла Морана. Прежде царица, должно быть, терпеливо поджидала гостей за воротами, пока Ягая или Яснорада баню для них топили, а потом кормили, омытых, от следов Яви очищенных, совершая тем самым священный ритуал. Ждала, паучиха, попавших в ее липкую сеть мушек, чтобы воспоминания отобрать. Но кто-то – или сам мертвый город – нашептал царице о том, что натворила Яснорада.

Подле Мораны стояла Мара – должно быть, готовилась постичь новую для себя науку. Как Яснорада по воле Ягой стала привратницей, так и Мару готовили… вот только к чему? К тому, чтобы отнимала у людей их воспоминания да заключала на бересту? Ведь при бессмертной Моране царевной она будет вечно, а царицей не станет никогда.

Морана была зла. Очень зла. Даром только огонь, как Змей, не выдыхала. Но взгляд ее, обращенный на Яснораду, полыхал.

– Как посмела ты забрать у меня новую душу? Нового жителя города моего?

Ответить Яснораде было нечего.

Она знала, что скажет Ягая: «Зачем нарушила порядок вещей?» И для матери у нее не было ответа. Того, что так легко облечь в слова, что объяснил бы бушевавшие внутри чувства и слепое, безликое, безымянное ощущение… Нет, имя Яснорада ему все-таки нашла.

«Так правильно. Так надо».

Вот только она опасалась, что ни Ягой, ни разъяренной Моране чувств ее не разделить.

Яснорада поспешно вернулась в избу – не только для того, чтобы скрыться от палящего взора царицы. Нужно было убедиться, что ее стихийный поступок привел к чему-то хорошему. Что Явь впустила Богдана обратно. Что с ним сейчас все… в порядке.

За последнее Яснорада беспокоилась больше всего. Кто знает, какие законы мироздания она нарушила, просто столкнув гостя с Калинова моста? Кто знает, чем произошедшее для него обернется?

Блюдце не отзывалось, сколько Яснорада ни просила. Яблочко катилось и катилось, но поверхность волшебной вещицы оставалась равнодушным серебром. Оно не могло отыскать Богдана в Яви.

Горячие слезы брызнули из глаз. Непривычное, чуждое ей ощущение – Яснорада плакала впервые за целую жизнь. Там, где нет места мечтам, нет места и разочарованиям. В Кащеевом граде не знали слез – оттого, наверное, что жизни настоящей не знали.

И платком, и подушкой, и утешителем стал для нее Баюн. Яснорада уткнулась лицом в пушистый мех и сидела так, на полу перед блюдцем, пока не пришла Ягая.

Она ворвалась вместе со сквозняком. Яснорада подняла мокрые глаза, и ее окатило новым порывом холода. Если в глазах Мораны, у которой отобрали игрушку и героя ненаписанных историй, полыхало пламя, то во взгляде Ягой застыл обжигающий лед.

– О чем ты только думала? Зачем помчалась мальчишку спасать? Чужака совсем, незнакомца?

– Он был первым, кого я увидела в Яви. И неспроста блюдце показало мне Богдана именно тогда, когда ему угрожала опасность, – шмыгнув носом, твердо сказала Яснорада. Она знала, что оправдываться перед Ягой придется. Не знала только, сможет ли найти верные слова. – Это не случайность. Не может ею быть.

Что-то невысказанное нашла Ягая в ее глазах. Не стала обнимать, как сделали бы матери в сказках – или явьих историях. Но взгляд ее смягчился, холодом жечь перестал.

– Ох, что же ты наделала…

– Ты никогда прежде… – начала Яснорада.

– Нет! Я привратница и свято чту законы царства мертвых. Законы, что сотворили, создали меня.

Яснорада снова открыла было рот, да так и застыла. Ягую создала сама… Навь? Вопросы тут же замелькали в голове; невысказанные, обжигали язык и горло. Но взгляд Ягой ясно дал понять: объясняться сейчас она не станет.

– Что теперь будет? – сжавшись, тихо спросила Яснорада.

Баюн высвободился, ободряюще мурлыкнул в ухо.

– Судить тебя будут, – раздался за спиной властный голос.

Яснорада повернулась к Моране, чувствуя себя пустой. Страха в ней не осталось – вытек через дыру в расколовшемся сердце, как вода вытекает из пробитого кувшина.

Царица переменилась. Пусть внутри догорал гнев, чадя яростью и злостью, лицо ее было словно высечено из камня.

– И судить тебя за твои прегрешения будет Вий.

Всегда сдержанная Ягая охнула и тяжело осела на лавку. Яснорада бесстрастно пожала плечами.

Суд так суд. Вий… так Вий.

Глава тринадцатая. Суд Вия

Среди всех девиц дворца, среди всех невест Полоза Яснорада казалась Маре самой странной. Что веснушки эти, что повадки – неуклюжие порой, порывистые, что загадочные слова. А этот ее причудливый кот…

Мара почуяла его, как только он перешагнул порог дворца, как только затерялся в его палатах. Что-то внутри нее словно отозвалось на ту силу, которую кот в себе скрывал. Чуждую силу, Кащееву царству не принадлежащую.

Вновь ведомая странным внутренним зовом, Мара выплыла из серебряных палат и последовала за веснушчатой девицей и ее до странности пушистым прикормышем. А те направлялись в запертую – тайную, стало быть – комнату. И как только порог перешагнули оба, Мара обратилась поземкой и проскользнула через оставленную под дверью щель.

Верно, Морана думала, что на подобное она не способна – следить, тайком проникать куда-то, нарушая неписанные правила. Ее создавали покорной, покладистой. Вот только стихию, что жила в сердце Мары, что была всем ее естеством, никогда не приручить ни царице, ни кому другому.

За дверью обнаружились иные свитки – те, что после Мара непременно прочтет. Но не успела она вернуться в человечью личину, чтобы Яснораду в недобрых намерениях уличить, чтобы стребовать с нее ответы, как в тайную палату пришла Морана.

Оставаясь поземкой, только снега лишенной, Мара слушала их разговор. И чем дольше текла беседа, тем мрачнее она становилась. Ее что, и впрямь сравнили с глупой, легкомысленной Снегурочкой? Слабой, сотканной из снега, но не из самой зимы?

Маре никакой огонь не страшен – даже колдовской.

После пришли другие мысли. Окажись на месте Мораны Кащей, проникни Яснорада не в библиотеку, а в его сокровищницу, царь схватил бы нахалку за золотую косу да повел бы на суд. А Морана взяла ее и отпустила. Да еще и открыла ей, почти чужачке, свою уязвимость. То, что слабостью царицы была сама Мара, ей польстило. Но заставило призадуматься.

Яснорада, конечно, не могла усвоить толком не преподанный урок. И на сей раз она зашла слишком далеко. Теперь дочку Ягой и впрямь ждал суд… но не о ней тревожилась Мара. Колючие, словно саднящие занозы, вопросы точили ее изнутри. Так ли сильна духом их царица? Так ли нерушима ее власть, так ли безоговорочна?

Как много в ней постыдных человеческих слабостей? И не позволит ли Морана им себя сгубить?

***

Яснораду вели куда-то прочь – мимо уютных избушек, что сейчас ей казались стоящими на костях. Мимо площади, где обернувшийся змеем Полоз унес под землю свою жену, ныне – змеиную царицу. Мимо дворца, где воспоминания умерших людей были одновременно забыты и увековечены. Там к Яснораде, Ягой и Моране присоединился Кащей, и взгляд его, обращенный на Яснораду, не сулил ничего хорошего.

В дворцовом саду, где росли кусты с пепельными листьями и алыми, будто кровь на проколотом пальце, цветами, Морана задержалась. Повела рукой, и кусты, плотно сомкнутые, расступились, открывая взору тропинку. И вот уже кончился пепельно-алый сад, а тропа все вела их вперед. Яснорада никогда прежде не бывала в этой части Кащеева града. Ни домов здесь не было, ни деревьев – только одинокий пустырь. Не добрались сюда обманы Мораны…

Затерявшаяся среди голой земли тропа привела их к капищу. Стоящие по кругу идолы рассмотреть Яснорада не успела. Морана коснулась того из них, что стоял посередине, и сказала негромко, но по обыкновению властно:

– Впусти нас на суд свой.

Земля перед нею разверзлась. Вырубленные прямо в земле, вниз, в непроглядную темень вели ступени. Десятки их было, сотни, тысячи? Больше Яснорада не видела все равно. Первыми спускались Морана с Кащеем, за ними Ягая. Яснораду никто не удерживал, но она все равно шла покорно. Знала – ей не избежать наказания, что на заре времен таким, как она, придумала царица.

Их уже ждали.

Яснорада читала о рудниках и карьерах, о старателях и шахтерах, о природных сокровищах, что добывали из самых недр земли. Знала достаточно, чтобы при взгляде на Вия сложилось приводящее в трепет ощущение, будто тело его грубо вырезали из рудной жилы. Лишь потом неведомый мастер, создавший Вия, решил чуть очеловечить свое творение и натянул на железные кости и мышцы человеческое лицо. Да и о людях он, очевидно, знал лишь понаслышке. Иначе как объяснить, что верхняя часть лица Вия была сплошь складки кожи? Веки спадали вниз, будто тяжелое, многослойное покрывало, полностью закрывая щеки и опускаясь до самых губ – толстых, болезненно-серых.

И Морана, и Кащей поклонились Вию до самой земли. Так почтительно, будто не они были царем и царицею, будто истинным владыкой царства мертвого был именно он.

Там, в Яви, мертвых людей принято хоронить. Упокаивать. Быть может, неспроста Вий ютился в подземной колыбели?

– Мы прибыли на честный суд, мой господин, – проговорила Морана. Никогда прежде в ее голосе не было столько благоговения. – А с нами – та, что отдала душу, мертвым царством принятую, обратно в Явь.

– Как смогла она совершить такое? – проревел Вий.

Голос его, глухой, плотный и низкий, доносился будто из глубокого колодца. Или из самого сердца земли.

Не было у Яснорады всех ответов на мучащие ее вопросы – о Нави, о Яви, о странном мертвом царстве, затерявшимся между двух миров. Но кое-что она все же понять смогла.

– Потому что не приняла еще Навь его душу, не свершился священный ритуал. Он не прошел по Калинову мосту, не постучался в избу. Не приняла ни я, ни Ягая гостя. Не повернулась еще изба, чтобы пропустить его в город мертвых. И Морана своим ледяным прикосновением его память не отобрала.

Лицо царицы окаменело, на скулах Кащея заиграли желваки. А значит, права была Яснорада: душа Богдана Нави еще не принадлежала. Но приняла ли Явь его обратно? Или отреклась от него, едва он ступил на Калинов мост?

– Возьмите-ка вилы железные, да подымите мне веки – дайте хорошенько ее разглядеть.

Страх вернулся и стал сильней.

Фигуры едва различимые, словно тени поутру, появились за спиной Вия из ниоткуда. Длинными вилами подцепили спадающие складками веки. Подняли их, являя пришедшим на суд мутноватые белесые глаза. С первого взгляда – невидящие вовсе. Со второго – видящие все.

– Сбрось, дева, все свои обманки, – вдруг пророкотал Вий.

Яснорада смотрела недоуменно, а Ягая поняла. Шагнула к дочери, схватилась за запястья необычайно холодными пальцами, с ее собственных стянула костяные перстни, с шеи сорвала оберег. Последними на пол упали шипастые цветы с черными лепестками – те, что в детстве вплетала ей в волосы Ягая. Те, что теперь каждый день вплетала она сама.

Морана страшно вскрикнула. Отшатнулась от Яснорады, словно от паука, которого так боялись явьи люди. Кащей вытаращил глаза, казалось, еще немного – и перекрестится.

Яснорада, перепуганная, ощупала свое лицо. Вроде бы все на месте, не расползлась лоскутами кожа, не слезла с нее, словно змеиная – Полозова – чешуя. Так отчего же тогда царь и царица смотрят на нее с таким ужасом? Отчего дрожат руки помощников Вия, будто в глазах Яснорады видят саму смерть?

Никто не спешил произнести даже слова. Все подземное царство потонуло в молчании, будто захлебнувшись водой.

– Живая, – выдавил Кащей.

Лицо его, и без того не самое изящное, исказилось отвращением.

– Я знала, чувствовала, что с ней что-то не так, – будто змеица, прошипела Морана. – Обереги Ягой мой взгляд отворачивали.

– А ты и позволила, – холодно обронил Кащей. – Владычица царства мертвого, позволила себе обмануться.

Морана зло кусала губы, но возразить ей было нечего.

– Живая? – плохо слушающимися губами спросила Яснорада Ягую.

Вот что означал страх в их глазах. Не смерть они в ней видели. Жизнь.

– Я – живая? Но… как? Почему? Я… я не понимаю.

– Что непонятного – из Нави она тебя забрала, – фыркнула Морана.

А Ягая, не глядя на нее, молчала.

И вдруг все непонятное, что занозами впивалось в разум, стало очевидно.

Вот почему Яснорада чувствовала себя чужой среди мертвых. Вот отчего ощущала себя так странно, когда нечаянно касалась руки Полозовой невесты или мертвой земли – словно пустота селилась под ее пальцами. Вот отчего, когда касалась Баюна, чувствовала будто легкую щекотку… и тепло. Настоящее, живое тепло. Вот отчего во дворце никак не могла насытиться, и лишь скатерть-самобранка с яствами Яви ее голод могла утолить.

Не было никакого «фантомного голода». Был голод живой девушки, оказавшейся в царстве мертвых.

– Ты знала! Знала, почему мне не удаются чары обмана, что я по глупости считала чарами сотворения! Цепляла мне на руки и грудь обереги, чтобы земля мертвая меня принимала! Готова была отдать меня Полозу…

– Не отдала бы, – отрезала Ягая. – Ни за что бы не отдала. Во дворец тебя отправляла лишь для того, чтоб ты среди здешних хоть немного своей стала. Дура была. Надо было оставить тебя в избе.

– Запереть, будто ручного зверька в клетке? – Ноздри Яснорады раздувались. Никогда еще прежде она не ощущала столь сильную, столь чистую, клокочущую злость. Выдохнула: – Ничего слышать не хочу, никаких не приму оправданий. Скажи лишь, где взяла меня? Откуда меня забрала?

Ягая прикрыла глаза, будто в изнеможении, и показалась такой усталой и вмиг постаревшей…

– То блюдце, что так тебе приглянулось… И я когда-то смотрелась в него. Только не за Явью наблюдала – за Навью. Смотрела и увидела тебя. Перепачканную в земле, потерянную, нагую. С зелеными, словно листва по весне, глазами – чистыми, невинными, испуганными. С золотистыми волосами, будто само солнце – яркое, настоящее, не Кащеево солнце.

Царь недобро прищурился, но отчего-то смолчал. Быть может, оттого, что Ягая, привратница, городу была необходима. А может, их отношения куда запутанней и глубже, чем казалось Яснораде (или кому бы то ни было) на первый взгляд.

– Ты была такой потерянной, а я давно уже себя потеряла. Вот и решила, что мы, две одиночки без роду и племени, друг друга нашли. Что судьба это, спряденная Мокошью. Одна нить для нас двоих.

Маска строгой, волевой наставницы прикипела к Ягой, почти вросла в ее кожу. Но вдруг на мгновение меж щелей выглянуло что-то новое. Яснорада увидела в Ягой не привратницу, стража границ двух миров, а обычную женщину, которой было очень одиноко. И злость растаяла, как Снегурочка, что решила перешагнуть через костер.

– Вот вердикт мой, – прокатился под сводами пещеры громовой голос. – Отдай Нави то, что у нее забрала.

Лицо Ягой помертвело.

– Нет.

– Не твоя она, – обрубил Вий. – Навь – ее земля.

– Нет в Кащеевом царстве места живым, – подхватила Морана.

Взглянула на супруга с надеждой. Кащей, однако, только фыркнул и отвернулся. Пусть и соглашался с царицей, но признавать это не спешил. Долго еще ей заглаживать вину, что в Яснораде живую не приметила.

– Уходи, чужачка.

Взгляд страшных глаз Вия был обращен на Яснораду. Одно слоями сложенное веко приопустилось – у помощников Вия недоставало сил так долго его держать. Похоже, прежние суды заканчивались куда быстрее. Да и случались ли они вообще?

Задумавшись, Яснорада не сразу осознала смысл брошенных Вием слов. Уходить? Отсюда? Все оставить? Все заново начать?

Качая головой, она отступила на шаг. Ладони от страха взмокли. Все рушилось на глазах, весь ее мир разваливался на части.

– Да лучше бы я мертвой была, – прошептала она.

– Лучше, не лучше, этого мы уже не узнаем, – неодобрительно бросил Вий. Не привык он, чтобы ему перечили. – Уходи. И неведомую живность свою, что оставила на одежде твоей волосы, тоже забери.

– Это называется шерсть, – потерянная, зачем-то выдавила Яснорада.

И все же стало немного – самую малость – легче. В своем изгнании она будет не одна.

В голове шумело, в сухое горло словно набили песка. Яснорада обернулась к Ягой, и на лице неродной, но матери, увидела все то, что чувствовала сама. И больней всего, что в глазах непоколебимой, несокрушимой Ягой стояли слезы.

Яснорада порывисто шагнула вперед и… обняла ее. Хотела сказать, что уходить не хочет – и пускай мертвый город совсем не для нее, пускай чужая земля была ее настоящей родиной. Хотела сказать, что не держит обиды. Многое хотела сказать, но слезы обеих словно скрепили их, провели тоненькую связь между ними. Яснорада видела в плачущей Ягой все невысказанное, а Ягая – мудрая, знающая, на сей раз будто не находила слов. Только одно шепнула на прощание:

– Прости.

Ягая не смогла бы пойти с ней – Навь бы не приняла. И Яснорада, пусть и поедал ее изнутри страх перемен, не просила.

Ягая словно очнулась, сказала веско:

– Вещицы диковинные из сундука моего возьми, тебе я их завещаю. Скатерть-самобранку да волшебный клубок, что дорогу тебе укажет. И блюдце серебряное забери.

– Не могу, – качнула головой Яснорада.

Запертая в царстве мертвых, предназначенная лишь ему, тосковала ведьма-привратница. Яснорада не посмела бы отобрать у Ягой единственную отдушину.

Та коснулась ее ладони, крепко сжала.

– Возьми. Пусть будет моим тебе подарком на память. А клубок… пусть он ведет тебя к Чуди. Неподалеку я тебя и нашла. Забрала, глупая, ценой немыслимой.

«Какой?» – хотелось спросить Яснораде.

Но она не спросила. Не решилась.

Яснорада вернулась в избу, собрала котомку. Баюн кружил рядом, уставившись на нее глазами-блюдцами.

– Я живая, Баюн, – устало сказала она.

И радоваться бы, но радость в ней не появилась до сих пор, да и вряд ли когда-нибудь появится. Мертвая, Яснорада была на своем месте. У нее было дело, была семья и подруга – если Иринка, конечно, могла считаться таковой. Оказавшись живой, она вдруг стала никому не нужна. Чужой стала, лишней.

– Я живая, и теперь мне придется отправиться в Навь, откуда я родом. И тебя, Вий сказал, я должна с собой забрать.

– Я бы и сам пошел, – выпятил белую грудку Баюн. – Даже если б не звали.

Яснорада позволила себе слабую улыбку.

Ягая в избу так и не вернулась – то ли Морана с Кащеем задержали, то ли сам Вий. А потому последними стали их объятия в подземелье.

Яснорада прошла через весь город. Сейчас, без оберегов Ягой, он казался ей еще более чуждым и неправильным. Казалось, он пеплом пропах, а вместо камушков под ноги попадались кости. Яснорада знала, что это разум чудит, мрачные рисует картины. Но не могла отделаться от мысли, что идет она по царству мертвому, прикрытому обманами, словно кружевной занавеской.

Вместе с Баюном подошла Яснорада к воротам, которые были закрыты столько, сколько она себя помнила.

Страшно.

Страшно решиться на перемены – даже тогда, когда не дали выбора. Страшно сделать первый шаг им навстречу… но Яснорада его сделала. Чужая для Яви, оторванная от Нави с рождения и даже царством мертвых отвергнутая… Знать бы, что ждет ее в конце пути. И какой он, конец ее, будет?

«Я – цветок Нави, с корнем вырванный из живой земли. Я – цветок, теперь вырванный и из земли мертвой».