Текст книги "Песнь ледяной сирены (СИ)"

Автор книги: Марго Арнелл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Глава шестнадцатая. Вендиго

Паутина, как живая, пробежала вверх по ноге, опутывая броню-«кокон». Пришлось осадить ее огненным прикосновением. Выпрямившись, Эскилль натолкнулся на мертвый взгляд незнакомца, плотно закутанного в кокон из серебристой паутины. Даже его рот был заклеен тонкими нитями, а в глазах, выделяющихся на бледном лице, застыл ужас.

В ворох мерзлой паутины едва не вляпался и Нильс. Аларика, держась на расстоянии от кокона, с хмурым видом его изучала.

Такую паутину – тонкую, кружевную, холодную на ощупь и похожую на прочную ледяную сеть, не оставляют обычные членистоногие. Эскилль с содроганием вспомнил инеевых пауков, которые встретились ему в одном из патрулей. Огромные, доходящие до середины бедра, с белой шерстью на лапах, они плевались холодным ядом, парализующим жертву, а затем опутывали паутиной и как в прочном мешке утаскивали ее в свои пещеры.

Замотанному в кокон бедолаге не повезло встретить инеевых пауков. Впрочем, в своей беде он был совсем не одинок. Слишком часто в последнее время в Ледяном Венце находили человеческие останки, опутанные инеевой паутиной.

Эскилль мрачно переводил взгляд с новехонькой, но уже окровавленной брони на висящие на шее защитные обереги, а с них – на перевитый ледяной лозой добротный меч. История повторялась: очередной убитый в Ледяном Венце пришел сюда не случайно. Не заблудился, не был обманут духами зимы. Пришел сам. А перед этим выковал меч у кузнеца (или вынул из сундука фамильный, принадлежащий деду или отцу). Так думать Эскиллю позволяло довольно хилое телосложение жертвы Сердцевины и мозоли от рукояти на вывернутой кверху ладони. Перед ним был не охотник и не страж.

Но он все-таки пришел в самое сердце леса, кишащего и исчадиями льда, и духами зимы.

Зачем?

На озвученный вопрос ни Нильс, брезгливо смахивающий с себя остатки инеевой паутины, ни Аларика, задумчиво глядящая вдаль, не ответили.

Эскилль расстелил на снегу сделанную им карту. Не слишком аккуратную: как бы ни была тонка зачарованная кожа его перчаток, рисовать в них непросто. А без них велик риск, разволновавшись, превратить в пепел результаты долгих часов работы.

На карте, где были отмечены уже изученные ими места, сличенные с маркерами на деревьях, Эскилль поставил новую метку – найденное ими тело в коконе-шкатулке.

– Думаешь, он тоже станет исчадием льда? – спросила Аларика. – Твоя вера сулит такой исход?

– Да, – хмуро отозвался Эскилль. – И за это Хозяина Зимы я ненавижу даже больше, чем за то, что он превратил Крамарк в остров вечной мерзлоты.

– Хочешь сказать, наш остров не всегда был таким? – скептически отозвался Нильс.

– Святое пламя, тебе сказки в детстве не читали? – всплеснула руками Аларика.

Он смешно скривился.

– Никогда не любил сказки.

Эскилль недовольно бросил им обоим:

– Это не сказки. Это история нашего острова, хоть и полузабытая за давностью лет.

– Брось, ты же не можешь всерьез утверждать, что в Фениксовом море и впрямь спит Феникс, а сверженный им Хозяин Зимы когда-то заморозил целый остров и… что? Впитался в землю, как вода?

Эскилль усмехнулся – Нильс явно лукавил, делая вид, что легенды Крамарка ему не известны. Или и впрямь знал лишь ту, что повествовала о противостоянии воплощений двух противоположных стихий – огненной и ледяной.

– А ты думаешь это, – Эскилль обвел руками пространство, – и есть весь наш мир? Снежные пустоши с ледяными скалами и россыпью городов, огороженные Фениксовым морем?

Нильс пожал плечами.

– Ну… да.

– Но что-то же должно быть там, за ним, на Большой Земле.

– А если ничего больше не осталось? – непривычно тихий голос Аларики вклинился в жаркий спор двух друзей.

Эскилль нахмурился. Не нравилась ему обреченность, что сквозила в словах охотницы.

– О чем ты?

– Я говорю, что Феникс всех нас подвел. Как бы ни была тяжела битва, Хозяина Зимы он не уничтожил. А потом еще и отрезал нас от всего остального мира – если тот, конечно, вообще когда-то существовал. Сколько веков прошло с тех пор? Если там, на Большой Земле, есть кто-то, почему не прилетит за нами, почему не найдет способ спасти нас от вездесущих тварей Хозяина Зимы?

– Может, потому что они не знают, что здесь есть мы?

Аларика упрямо тряхнула головой.

– Я говорю о том, что будь во мне столько огня, сколько есть в Фениксовом море, а значит, если верить легендам, было и в самом Фениксе…

– То ты бы уничтожила самого Хозяина Зимы? – усмехнулся Эскилль.

Она невозмутимо пожала плечами.

– Если не я, то кто?

Слова и тон огненного серафима подняли в душе волну противоречивых чувств. Уверенность в своих силах, решимость и дерзость восхитили, а заносчивость и самонадеянность покоробили. Судя по обращенному на Аларику взгляду, Нильс остановился на восхищении.

– Ты правда веришь в то, что Хозяина Зимы можно победить, а зиму вместе с духами и исчадиями прогнать с Крамарка?

Думал ли об этом сам Эскилль? Разумеется. Даже, смешно, в пору мальчишеской горячности и твердой убежденности, что мир вертится вокруг него, считал себя главной надеждой Атриви-Норд на избавление от ледяной угрозы. Но Эскилль Анскеллан был один, а исчадий льда – десятки. А сам Хозяин Зимы, закованный в льдистые недра Крамарка, и вовсе оставался недостижим.

– Я не знаю, – хмурясь, призналась Аларика. – Но я готова показать этому морозостойкому мерзавцу, кто такой огненный серафим и надрать его ледяные уши. Пусть только появится.

Эскилль хмыкнул.

– Тихо! Я что-то слышу, – шепнул Нильс, наклоняясь и касаясь пальцами земли.

Будто пытался ощутить ее пульсацию, услышать биение сердца, скрытое в ее недрах. Он и впрямь что-то почувствовал – выпрямившись, хмуро бросил:

– Кто-то бежит.

Эскилль медленно оголил меч. Теперь слышал и он – неподалеку от них в гуще леса хрустнула ветка. Такой тонкий, звенящий хруст, характерный для витых стеклянных ветвей Ледяного Венца. Он пошел в ту сторону, откуда доносился звук.

Тяжелое, прерывистое от долгого бега дыхание. Тихие, босые ступни, болезненный вскрик. Эскилль вернул меч в ножны. Это не исчадие, а спасающийся бегством человек. Стоило ему выйти из-за дерева, как беглянка буквально влетела в него. Столкновение ее перепугало – от раскрасневшегося лица отхлынула кровь.

– Тише, я не причиню тебе вреда.

Эскилль осторожно придерживал незнакомку за плечи облаченными в зачарованную кожу руками. Прислушался к своему сердцебиению. Чуть сбилось, но не угрожало пожаром на собственных руках.

Сложно сказать, как долго беглянка находилась в лесу. Она не выглядела истощенной, скорей даже наоборот, но грязные волосы спутались, кожа была исцарапана, а в одежде зияли прорехи от столкновения с острыми сучьями и шипастой ледяной лозой.

– Пожалуйста, помогите мне.

Девушка разрыдалась – то ли от страха, то ли от облегчения, что встретила живую душу в этом мертвенно-ледяном лесу.

– Он идет за мной. Он уже начал охоту!

Огненные стражи и охотница обменялись настороженными взглядами. Обычно про исчадий льда так не говорят.

– Кто? – бросил Нильс.

Незнакомка подняла на него глаза, в которых плескался страх с ноткой порожденного им же безумия.

– Вендиго.

– Уходим, – резко сказал Эскилль.

Легенды гласили, что вендиго не были рождены стихией льда, как остальные исчадия, что изначально они были людьми. Людьми, которых голод, заточение, отсутствие пищи вынудили однажды попробовать человеческое мясо. После этого они изменялись, перерождались – стихия забирала их себе, навеки превращая в вендиго.

Нильс фыркнул:

– Брось, ты же не думаешь…

– Разберемся позже, – отрезал он. – Сначала нужно вернуть… Как тебя зовут?

– Бия, – прошептала беглянка.

– …Бию в Атриви-Норд.

Эскилль потянул ее за собой. Удивленно застыл, поняв, что идти она не торопится.

– Все в порядке, – убежденно произнес он, сжав девичье плечо. – Мы отведем тебя в безопасное место.

Бия, которая только недавно бежала так, будто за ней гналась волчья стая, нервно оглянулась, облизнула губы… но с места не двинулась.

Аларика недоуменно смотрела на беглянку. Холодно спросила:

– И чего мы ждем?

Заламывая бледные руки, Бия неуверенно спросила:

– А вы не можете просто его убить?

– Вендиго? – поразился Эскилль.

Даже обычно самоуверенная Аларика медлила с ответом.

– В теории – конечно, но на практике… Я слышала, даже самое горячее сердце вендиго способен превратить в лед. А мне бы не хотелось лишиться своих крыльев.

«Если бы он отпил от меня ровно половину силы…» – невольно подумал Эскилль. Пожалуй, гарантируй ему кто подобный исход битвы, он пришел бы к вендиго безоружным.

А Бия все медлила, будто скованная невидимой ледяной цепью. Эскилль жестами показал Нильсу, чтобы тот помог ей идти. Следопыт понял это по-своему и поднял девушку на руки, заставив ее вскрикнуть от неожиданности. Впрочем, Эскиллю при виде израненных ступней Бии стало ясно, что нести ее до города на руках – прекрасная идея. Сама она ничего не сказала – лишь послушно обвила шею Нильса руками и устало закрыла глаза.

Эскилль заткнул снятую перчатку за пояс и сжал в руке меч. Зажигать его не стал. Кто знает, вдруг вендиго способен почувствовать болезненный жар на расстоянии и понять, в какую сторону направилась его жертва? Но он был наготове. Что Эскилль знал наверняка, так это то, что вендиго, воплощение зимы и ненасытного голода, до одури боялся огня.

Они почти бежали. Нильс, к его чести, справлялся с этим даже с нехрупкой Бией на руках. Когда стражи и беглянка оказались в живом лесу, Бия потребовала, чтобы Нильс опустил ее на землю. В крепость Огненной стражи идти она отказалась наотрез. Пришлось проводить ее в лечебницу в центре Атриви-Норд. Среди лекарей оказалась ледяная сирена, высокая девушка с белой прядью в черных волосах. Она уложила Бию на койку и напоила каким-то отваром.

– Ран я не вижу, но она истощена и обезвожена. Это поправимо.

Эскилль в некоем ступоре смотрел на морозный локон сирены – словно перышко инея на стекле. У той, что танцевала и играла в Ледяном Венце, волосы полностью побелели. Значило ли это, что ее дар сильней, при том, что она, если верить пурге-пересмешнице, немая? И помогла ли ей, немой, сила ледяных сирен выжить в снежной буре и выбраться из Сердцевины?

Аларика проводила взглядом ледяную сирену и повернулась к Бие. Велела:

– А теперь рассказывай.

– Она обессилена… – начал Эскилль.

– Она в безопасности, – отрезала Аларика. – И она утверждает, что за ней охотился вендиго, которого я и вовсе считала выдумкой. Ларс Бьерке полжизни его искал, и не нашел никаких доказательств его существования!

– Может, плохо искал? – предположил Нильс, чем заслужил от Аларики и Эскилля по одному неодобрительному взгляду.

Эскилль ожидал, что слова о чудовищном монстре, который хранил в своем сердце саму сущность зимы, польются изо рта Бии стремительным потоком. Он наблюдал подобное не раз. Ощущение безопасности после неминуемой, казалось, угрозы, многих опьяняло. Но Бия, съежившись на койке, с запинкой произнесла:

– Я не видела вендиго. Лишь слышала, как он мчится по моим следам.

– Тогда с чего ты решила, что это был именно он? – нахмурилась Аларика.

Бия округлила губы, но не проронила ни звука.

– Я… я не знаю. Мне так сказали.

– Кто?

– Мой похититель, – слабо сказала она, приподнимаясь на локтях.

Нильс, охнув, подлетел к ней и подложил под спину подушку. Бия послала ему вымученную улыбку.

– Не понимаю, – хмурилась Аларика. – Кому понадобилось похищать тебя и приводить в Ледяной Венец?

– Не знаю. Это случилось ночью. Я не увидела его лица.

– Но хоть что-то же он сказал? – продолжала допытываться охотница.

– Он назвал вендиго хранителем Ледяного Венца. Сказал, что тот может питаться мелкими зверьками, инеевыми пауками или живущими в камнях гилигонами. Но он вечно голоден и больше всего жаждет человечины. И если его не накормить, то он придет в ближайший город. В Атриви-Норд.

– Он подчиняется какому-то исчадию льда? – с отвращением воскликнул Эскилль.

– Не какому-то, – устало сказала Бия. – Он – самый разумный из них. И он… очень опасен. Вендиго может влиять на разум других исчадий… вести их, диктовать свою волю.

Слушая Бию, Эскилль пораженно качал головой. Пропадающие в лесах люди – явление в их краях, увы, нередкое. Кого-то заманивала свита Белой Невесты, и чаще всего это была пурга-пересмешница, прикинувшаяся кем-то близким для жертвы. Чьи-то истории исчезновения и вовсе остались тайной для остальных. Все, что осталось безутешным родственникам – лишь цепочка ведущих к лесу следов.

Но кто мог представить, что людей похищали специально, чтобы отдать в жертву вендиго?

– Ты можешь сказать нам, где именно вас держали?

Васильковые глаза наполнились слезами, губы задрожали.

– Просто деревья – из тех, стеклянных, что в Ледяном Венце. Они сплелись вокруг меня, заключили в ловушку. А потом… расплелись. И я побежала.

Бия отчетливо вздрогнула. Страх в ней пустил глубокие корни. Горячий чай, согретая постель и окружающие ее стены помогут от него избавиться… но не сразу.

– Там был кто-то еще, кроме тебя?

Она яростно замотала головой.

– Только я. Не надо соваться туда. Прошу, не надо! Я не хочу… Не хочу, чтобы вы пострадали из-за меня.

Эскилль с Нильсом обменялись тревожными взглядами.

– Боюсь, если мы не сделаем этого, если не остановим вендиго – или того, кто скармливает ему живых людей, могут пострадать другие.

Бия запротестовала, пытаясь убедить огненных стражей и охотницу на исчадий, что это невероятно опасно… Все трое, с натянутыми улыбками – а Аларика обошлась и без нее – пожелали ей выздоровления и покинули палату.

Нильс и Аларика шли по обеим сторонам от Эскилля и вполголоса переговаривались, а сам он, не слушая их, лихорадочно размышлял. Слишком много несвязанных друг с другом узелков, торчащих на ровном полотне. Атакованные Дыханиями Смерти сирены, люди в полной боевой экипировке, найденные мертвыми в лесу, люди, похищенные неведомым незнакомцем ради того, чтобы быть принесенными в жертву вендиго.

Эскилль чувствовал себя мальчуганом, что пытался собрать из ледяных кирпичиков цельную крепость, но края не совпадали, и все рушилось прямо на глазах.

Прежде все было просто и понятно. Есть исчадия льда и есть огненные стражи, призванные их убивать. Есть безопасные городские стены, увешанные Чашами Феникса, и есть Ледяной Венец, который простым людям лучше обходить стороной. А теперь все смешалось, спуталось, словно в котле какой-нибудь ведьмы. И не понять, что стало тому виной.

А в жизни Эскилля, и без того далекой от скуки, появился герой жутковатых снежных легенд.

Вендиго.

Глава семнадцатая. Швея духов зимы

Оказалось, однообразно бело-серебристые наряды успели наскучить духам зимы. Иначе и не объяснить, отчего на «чудные платья немой сирены» появился такой небывалый спрос.

Когда Сольвейг утром вернулась к работе в комнатке на троих, она обнаружила у окна целую горку ягод. За то время, пока ее не было, гора, кажется, поуменьшилась – об этом говорил перемазанный алым соком рот довольной девчушки, которая наконец озвучила свое имя. Дагни радостно протараторила:

– Они приходят сюда с самого рассвета, скидывают ягоды и говорят, чтобы ты сделала им «такое же платье». Кого тут только не было! И сестры-метелицы, и поземки-скиталицы – тихие такие, скромные, даже не скажешь, что духи!

Хильда шикнула на нее, но повеселевшая (наверняка, из-за сытости) девчушка даже не заметила, и щебетать не перестала.

– Я вообще впервые слышала голос поземок! И вьюга была, та прям рыдала навзрыд – по-моему, нормально разговаривать она просто не умеет. Жаль, что ты их не встретила!

Сольвейг поежилась. А вот этого ей точно не жаль. Встреч с духами зимы ей хватит до конца жизни. За время ее блужданий по лесу она еще и угодила в снежную бурю – явление, которое довелось увидеть далеко не всем жителям Крамарка.

Она уселась поближе к кучке ягод, разложила уже приготовленный для нее материал. Со вчерашнего «ужина» осталась весьма своеобразная «фурнитура», Сольвейг воспользовалась и ей. Вплетала веточки сосны, ягодки – вместо рубинов, выкладывала хвойными иголками геометрические узоры, которые схематично изображали снежинок.

Дагни, кажется, записала ее едва ли не в подруги. Маячила за спиной и громко выражала восхищение и восторг. Сольвейг это только смущало. Она не могла объяснить, что в ее нарядах не было ничего уж столь выдающегося. Она шила с самого детства под ласковым надзором самой лучшей наставницы в мире – мамы. Было бы странно, не овладей Сольвейг за годы учебы мастерством шитья.

Проницательная Хильда заметила ее неловкость и, одернув Дагни строгим голосом, вернула ее к работе. Воцарилась тишина, которую порой нарушали голосами духов зимы. Они приходили понаблюдать за их работой, и все же больше внимания доставалось работе Сольвейг.

Слишком долго поземки скитались по пустошам, по безлюдным, пустынным пространствам. Они настолько привыкли сторониться смертных, что, кажется, забыли, как вылепливать себе лицо в сотканном из воздушного эфира, из потока ветра теле. Черты их лиц были едва обозначены – крохотные отверстия вместо ноздрей, порой без линии переносицы, изгибы губ, даже не смыкающиеся до конца. Глаза – зеркала души, и даже духи зимы это знали. Глазам они уделяли больше внимания, но и им не хватало деталей: очерченных линий век, ресниц, бровей…

Все поземки-скиталицы были очень тоненькими, худощавее людей, часто – безволосы. Наверное, не хотели, чтобы что-то мешало их стремительному полету по снежным пустошам и лесам.

Метелицы свой образ продумывали тщательнее прочих духов зимы – наверное, именно поэтому наведывались к швеям чаще остальных. Судя по обрывкам разговоров, они даже составили некую очередь на платья Сольвейг. В глубине души ей было приятно такое признание, но всю его сладость сводила на нет мысль: ее работой восторгались те, кто, вполне вероятно, привел к смерти множество заплутавших в лесу людей. И не только заплутавших – но и тех, кто поддался их мороку. А если не мороку, чарам разума, так чарам обманным, к которым так любили прибегать пересмешницы.

Споры, кому первому Сольвейг будет шить платье, не угасали, но к вечеру изменилась тактика духов зимы. Отныне свита Белой Невесты приходила не только с ягодками, шишками и хвоинками, но и подарками. Сестра-метелица – кажется, незнакомая – пришла с хрустальным графином. Открыла окно, зачерпнула снега с карнизов башни и высыпала в графин. Снег тут же растаял и сделался темно-красным. Сольвейг по настоянию метелицы налила жидкость в одну из ледяных кружек. Ими, никогда не тающими, швеи черпали из чана в камине растопленный снег. Осторожно пригубила. Талая вода в зачарованном графине превратилась в сладкий рябиновый сок.

Следом пришла вьюга. Протянула ожерелье из прозрачных бусин и жалобно сказала:

– Я тоже хочу платье покрасивее. Это ожерелье я сделала из моих собственных слез.

Сольвейг растерянно смотрела на подарок, не зная, как относиться к нему. Растянула губы в улыбке и кивнула. Вьюг она с недавних пор – и не без причин – побаивалась, но эта плакальщица вряд ли хотела причинить ей вред. Да и вообще духи Полярной Звезды казались добрее всех тех, кто успел ей встретиться на недолгом жизненном пути. Может, зря люди так их боялись? Может, среди них куда больше добрых, нежели злых?

Сольвейг вздохнула, сама себе возражая: люди в Ледяном Венце и его округе исчезают не просто так. И не только исчадия льда расставляют им ловушки. Духи зимы так же как люди поворачивались к тебе светлой стороной, когда что-то отчаянно от тебя желали. Привычные им чары хорошо шить Сольвейг не заставят: спутанное сознание в рукоделии – не лучший помощник. Окутанная мороком, она скорей пришьет друг к другу собственные пальцы. Вот духи зимы и идут к ней с улыбками и подарками.

«Одиннадцать платьев», – мысленно повторяла Сольвейг. Она старалась лишний раз не отвлекаться. Как Хильда, которой частенько приходилось вставать и разминать ноги и спину, как Дагни, что частенько подскакивала к окну и долго глядела сквозь него в белесую бесконечность и темнеющую над ними высоту.

Пусть холод от необычной ткани неудобств Сольвейг не доставлял, ее спина и ноги все так же затекали от долгого сидения на полу, пальцы ныли от того, что несколько часов подряд приходилось держать иглу. Сольвейг крепче стискивала зубы и продолжала шить. Она и так слишком много времени потеряла в хаотичных и бесплодных поисках сестры. Каждая минута, потраченная на жалобы и жалость к самой себе, отдаляла их с Леттой встречу.

К ночи Сольвейг хотела лишь одного: устало упасть лицом в снег и пролежать там с неделю. Зато в ее руках оказался еще один готовый наряд.

– Сколько платьев они сказали тебе сшить, прежде чем получишь награду?

Сольвейг удивленно вскинула голову. Заработавшись, успела забыть, что в комнате, кроме нее, еще кто-то есть. Пальцами показала: двенадцать.

Хильда внимательней к ней пригляделась.

– Немая, что ли?

Сольвейг, смутившись, кивнула.

– А я думала, просто неразговорчивая, – пробормотала Хильда себе под нос.

– Сирена… без голоса? – удивилась Дагни.

Прикусив язычок, отвела взгляд, но Сольвейг лишь печально улыбнулась. Пожала плечами. «Так бывает», – говорил ее жест.

Хильда покачала головой, глядя на платье, которое свита Белой Невесты еще не унесла.

– Не отпустят они тебя просто так. Закончишь свою дюжину – все равно не отпустят.

Сольвейг насторожил ее уверенный мрачный тон. Она указала на Хильду, и та, к счастью, поняла:

– Тоже дюжина… была когда-то. Сестры-метелицы нашли меня, когда я от отчаяния в лес за ягодами пошла – дочка моя заболела лихорадкою, а таких, как ты, сирен-целительниц, в нашей деревне сроду не было. Духи зимы словно чуяли мою беду за версту. Ласково так сказали: дюжину платьев нам сошьешь, и дадим твоему дитятке лекарство. Я согласилась, и свое слово они сдержались: Ина моя поправилась, как только я лекарство ей принесла.

Хильда вздохнула – соскучилась по дочери. Наверное, не видела давным-давно.

– Утром раздвигаю я занавески – а метелицы уже тут как тут. Говорят: вот сошьешь нам еще дюжину снежных платьев, и приданое твоей дочке соберем. Я и согласилась. А за одним приданым – второе, третье. Дочки-то у меня три. Сначала приданое, потом лекарство для захворавшей скотины, потом молочко волшебное для дитятки, родившейся у Ины с зятем моим. Потом – меха, чтобы муженек мой, Асьбьерн, выгодно их продал. Не то уже у него здоровье, чтобы лесорубом быть. И я, конечно, всякий раз соглашалась. И всякий раз, как очередную дюжину платьев сошью, духи-зимы уже тут как тут, за моим порогом. Мне муж говорит: давай обереги на домах нарисуем, отвадим их. А я… боюсь. Духи зимы только до поры до времени добрые. Стоит прогневать их… ох, не хочу, чтобы мои дочки всю жизнь боялись казать носу из дома. А я – что я, достаточно уже на свободе пожила. Вот и выходит, что я их вижу только как очередную дюжину сошью. Вечер с родными проведу, мужа утром поцелую, и снова сюда, в Полярную Звезду. Я, как ты, шить причудливо не умею, но шью хорошо.

Сольвейг кивнула, соглашаясь. Хильда почти заканчивала шить снежную мантию с глубоким капюшоном. Простой, но изящный крой, аккуратные, незаметные стежки.

– Я своих дочек с детства обшиваю. Дешевле выходит, нежели у всяких мастериц покупать. Да и наряды у нас простые и добротные. – Пожилая швея вздохнула раздраженно – отвлеклась. – В общем, понравилось духам зимы, как я шью, решили меня в башне оставить.

Дагни тихо всхлипнула.

– Эй, ну чего ты, родненькая, – встревожилась Хильда. – Тут не так уж плохо. Дома у тебя все равно нет, возвращаться некуда. А тут и кормят, и кров дают. А к холоду привыкнуть можно… Мои вон пальцы от этих чар давно уж будто ледяными стали.

Сольвейг поежилась. Сомнительная, надо сказать, метаморфоза.

Слова Хильды не оставили ее безучастной. Швея в очередной раз напомнила Сольвейг, как важно помнить о коварстве и двуличии духов зимы. Помнить, чтобы быть готовой ко всему. Но нельзя поддаваться отчаянию и страху, словно ветер упрямо шепчущему в ухо, что в Полярной Звезде Сольвейг, Дагни и Хильда останутся навсегда.

Пока руки не подвели, она будет шить, и сошьет обещанную духам зимы дюжину платьев. Что будет потом – покажет время. И может, не будет скрипичных концертов по вечерам и долгих разговоров с Леттой, и их магазинчика с заказчицами-метелицами тоже может не быть…

Но Летта будет жива. Это – главное.