Текст книги "Песнь ледяной сирены (СИ)"

Автор книги: Марго Арнелл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Глава двадцать шестая. Тлеющее пламя

Вернувшись в казарму, Эскилль вдруг понял, что не знает, где искать Аларику. Она не была огненным стажем, а значит, жила где-то в городе. А он даже понятия не имел, где именно.

У них не было времени на долгие задушевные разговоры: патруль (в случае Аларики – охота), краткий перерыв на отдых и сон, и снова в путь к Ледяному Венцу. Эскилль на мгновение представил, что на Крамарке внезапно не стало исчадий льда, и задал себе вопрос: что бы они делали вдвоем? О чем бы говорили?

И, помрачнев, понял, что не знает ответа. Все, что связывало их сейчас – это уничтожение исчадий. А еще огненный дар, порожденный законами равновесия Вселенной, призванный, чтобы исчадий льда убивать. Не будет их – и дар серафимов окажется бесполезен, как и огненные крылья за спиной.

Мысли Эскилля вновь вернулись к загадочной незнакомке. Их двоих объединяла бы любовь к музыке… и, быть может, к книгам – ему отчего-то думалось, что она любит читать. Сидит по вечерам с книгами и порой поглядывает в окно, за которым в танце с духами зимы кружится снег. Разумеется, если она сама сейчас не танцует в Ледяном Венце под мелодию собственной скрипки. Однако сердце подсказывало – она в безопасности. Придя в себя, скрипачка наверняка вернулась домой. В Айсиаду, что находилась по ту сторону от ледяного леса. В деревушку Ледянку, что в нескольких лигах отсюда.

Или в Атриви-Норд.

Может, отыскать ее? Просто чтобы взглянуть на нее одним глазком. Чтобы убедиться, что с ней все в порядке…

Поглощенный собственными мыслями, Эскилль не услышал стук в дверь. Или его не было вовсе. Аларика тенью скользнула в его комнату. Красные волосы обрамляли мертвенно-бледное лицо с посиневшими, словно от холода, губами. Но Эскилль слишком часто видел подобное, чтобы понять: Аларика стала жертвой кого-то из исчадий льда.

– Покажи, – без лишних слов потребовал он.

Охотница, морщась, стянула кожаный нагрудник-«кокон», оставшись в полупрозрачной нательной рубашке. Она – огненный серафим. На ее коже должен был остаться шрам, след от удара… Но не ледяные шипы – призванное оружие исчадий.

– Они напали все разом, – хрипло сказала Аларика. – Я не успела… Я думала…

– Призови огонь. Нужно вытравить осколки проклятого льда из тебя.

– Огня не осталось.

Эскилль злился: его подпитывал отведенный взгляд Аларики и все возрастающая тревога. Если бы исчадия льда с такой легкостью забирали Пламя из сердец огненных серафимов – или из оружия, зачарованного огнем, то Огненная стража давным-давно прекратила бы свое существование, проиграв длившуюся десятилетиями войну.

Если бы все было так просто, Эскилль давно бы отдал исчадиям излишек своего огня.

– Такого не может…

– Но он остался у тебя.

Аларика переплела его шею руками, потянулась к его губам. Эскилль накрыл ее ладони своими, мягко разжал, опустил. Охотница отшатнулась, уязвленная.

– Тебя надо сначала исцелить, – мягко сказал он.

– Это все она, да? Та скрипачка? – Аларика скривилась – то ли от отвращения, то ли от боли. Гримаса тут же сменилась усмешкой – холодной, как сам Крамарк. – Иногда мне кажется, что я вот-вот увижу в твоих глазах ее отражение – так часто ты думаешь о ней.

– С чего ты это решила? – изумился Эскилль. Отрицать очевидное, впрочем, не спешил.

– Считай это женской интуицией. Шучу, разумеется. Святое пламя, да ты весь как на ладони! Эти твои вечно нахмуренные брови, взгляды, которые ты бросаешь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Сомневающиеся взгляды, к которым я, уж прости, не привыкла. Та ли я или не та.

– Аларика… – Он шумно выдохнул и начал снова: – Я не хочу быть с тобой лишь оттого, что ты – единственная, кто может выдержать мое прикосновение. Это… неправильно. Ты достойна большего.

– Ой, перестань молоть эту чушь! – внезапно взорвалась она. – Не делай из меня несчастную жертву твоей умопомрачительной харизмы!

Эскилль оторопел.

– Ты – серафим, надежда всего Крамарка! Ты воспитан суровым отцом, которому мой, надо сказать, и в подметки не годится! Как ты можешь быть так непрошибаемо наивным? И вдобавок настолько слепым?

– Слепым и наивным в чем? – осторожно поинтересовался он.

– Я пью твой огонь! – выпалила Аларика. Обняла себя руками за плечи, отвернулась, не желая смотреть на него. – Снежная буря… она изменила что-то во мне. Она отняла у меня Пламя.

Эскилль закрыл глаза. «Угодивший в снежную бурю если и выживет, то прежним уже не вернется».

– Я не собиралась спасать тебя, мальчика с огненным и смертельно и опасным для других поцелуем. Сочувствовала, но не настолько, чтобы нести бремя твоей последней надежды. Но после снежной бури меня стало к тебе… тянуть. Как мотылек летит на свет, так я летела на твое Пламя. И, прикоснувшись к тебе впервые, там, в лесу, почувствовала, как возрождается во мне почти потухшая искра. Своими прикосновениями ты поддерживаешь во мне огонь.

«Как будто разжигаю новыми поленьями еле тлеющий костер».

Настроение охотницы-серафима снова переменилось – она подлетела к Эскиллю, прильнула к плечу и жарко зашептала в ухо:

– Неужели ты не видишь? Мы созданы друг для друга. Я угасаю без твоего пламени, и я же единственная, кто сумеет ему противостоять. Если судьба и существует, то я предназначена тебе ею.

Судьба… Как часто в последнее время Эскилль слышал это слово. Как часто думал о нем, его знаменем видя образ Аларики. Но что-то в нем противилось неизбежности, предопределенности выбора его второй половины.

Было и еще кое-что. Кое-кто, если быть точней.

А теперь, когда он знал, что для Аларики это такая же предопределенность…

– Я хоть когда-нибудь нравился тебе? – усмехнулся Эскилль, отстраняясь. Возводя между ними пусть и воздушную, но стену.

Она с вызовом скрестила руки на груди.

– Хочешь, скажу откровенно?

– А я думал, весь наш разговор – сплошное откровение, – не без сарказма парировал он.

– Мне нужен мужчина, который будет сражаться за меня. И одаривать меня восхищением, которого я достойна.

Спорить с последним было трудно, да Эскилль и не хотел спорить.

При всей своей пламенности – пускай и гаснущей сейчас, Аларика была изменчива, как вода. Она расплела руки, сгорбила плечи – казалось, вот-вот заплачет. Эскилль мысленно обругал себя последними словами. Прежде чем винить кого-то в том, что его использовали, стоило вспомнить, что он целовал одну, лелея в душе мечту о другой. Просто потому, что одну из них целовать он мог.

А еще раньше следовало бы вспомнить, что перед ним – раненая девушка, которой нужна помощь.

– Я отведу тебя к целителям…

– Без огня мне потребуются дни на исцеление… – Во вскинутых на него глазах плескалась мольба. – Эскилль, пожалуйста. Ты мне нужен. Сейчас и… всегда.

Он шагнул к Аларике, приобнял за шею. Поймал себя на том, что теперь, после признания, касается ее осторожно, против воли представляя, как под его пальцами вспыхивает огонь. Но ее сущность серафима, даже с тлеющей внутри искрой, не позволяла этому случиться.

Аларика пила его поцелуй – или же его огонь через поцелуи. Жадно, не в силах напиться. Когда Эскилль наконец выпустил охотницу – или она его – из крепких объятий, на ее щеках играл румянец. Аларика исцелялась прямо на глазах – струящаяся по венам горячая кровь прогоняла свернувшуюся под кожей стужу.

– Аларика… – Эскилль прикрыл глаза. Святое пламя, как же сложно решиться, зная, что делаешь хуже тому, кто тебе не безразличен! – Это прощальный поцелуй.

– Ты не понимаешь, – страстно, отчаянно прошептала она. – Я – никто без моего огня.

Но Аларика все поняла по повисшему в воздухе вязкому молчанию. Тихо закрыла дверь за спиной, оставляя Эскилля наедине с опустошением.

Он не мог ему поддаться – в Атриви-Норд сейчас происходили куда более важные вещи. Следуя наставлениям Ингебьерг, Эскилль одолжил в женской казарме большое напольное зеркало. Ответ на его просьбу и весь путь до главного выхода сопровождались многочисленными остротами, подколками и смешками. Как же, в девичьем крыле появился нелюдимый огненный серафим! Бойкие стражницы такое событие оставить без внимания просто не могли.

Вернувшись в подвал, Эскилль снял крышку с пиалы с зачарованным Ингебьерг пеплом и медленно подул. Вверх взвилась тонкая струйка дыма, за ней еще и еще. Дымчатые змейки на лету сплетались друг с другом, поднимались все выше и выше, под самый потолок. Дым заполнил комнату, скрывая ее скудное убранство. Никакого характерного запаха гари – Эскилль вдыхал дым как воздух.

Отражение в зеркале, перед которым застыл огненный серафим, изменилось. Комната исчезла, исчез и он сам. Осталась только тень, отвоевавшая себе все пространство. Она была связана с каким-то клубящимся сгустком эфира одним едва заметным стежком из дымчатых нитей. Эскилль выдохнул, внезапно похолодев. Куда бы он ни попал благодаря ритуалу пепельной шаманки, в этой реальности имели значение лишь предметы из тьмы и тени. Последние лежали там, где им и положено – вот только предметов мебели, которые и отбрасывали их, заменяли все те же клубящиеся сгустки – только намного более тусклые, чем… он.

Поежившись, Эскилль разрезал ножницами последний стежок и увидел в отражении, как его собственная тень, освобожденная, чуть отплыла от него.

Струйки дыма медленно истаивали – наверное, Ингебьерг заговорила пепел на определенную последовательность чар. Во всяком случае, приказывал ставшему дымом пеплу точно не Эскилль. На несколько мгновений две реальности сошлись в одной точке. Он видел себя – таким, каким привык видеть. И видел в отражении свою тень, что поднялась, выросла и стала одним с ним ростом. И не тень вовсе, и не зеркальное отражение – темный призрачный близнец.

Эскилль долго смотрел на нее. Коснулся рукой зеркала, и тень, ведомая им, повторила его жест.

«Это не твой брат, Эскилль». Вздрогнув, он опустил руку.

Огненный серафим походил по комнате, усилием воли заставляя тень повторять за ним. На редкость странные ощущения. Собственное тело он чувствовал, ему была привычна работа суставов и натренированных мышц. Но то, другое… Оно не принадлежало Эскиллю – потому что не существовало в привычном ему понимании, было лишено материальной оболочки. Руководить тенью – все равно что пытаться руководить собственным дыханием. Или музыкой, уже брошенной кем-то нотами в воздух. Или зимним ветром.

От неловких попыток повелевать тенью Эскилля отвлекла ошеломляющая мысль, поздно пришедшее к нему осознание. Ощущение холодка в миг, когда он оказался в иной, теневой реальности, стало возможным лишь благодаря тому, что его огонь… ослабел.

Очень медленно Эскилль снял перчатки. Бережно, словно видя перед собой реликвию, коснулся одной из лежащих на полке шкафа книг. И, откинув голову назад, безудержно расхохотался.

Бумага под его пальцами не обугливалась, не превращалась в пепел. Она осталась такой же, какой была всегда.

Эскилль покинул сначала казарму, потом – крепость, а после – и сам Атриви-Норд. Тень покорно шла за ним в лес. Он не видел этого – чувствовал. Эскилль вбирал легкими студеный сладковатый воздух, напоенный свежим лесным ароматом. Уподобившись ребенку, касался всего, до чего мог дотянуться: хвойных иголок, кустов с алеющими на них ягодами, снежных лилий и даже шипов высунувшейся из сугроба опасной ледяной лозы. Он впервые услышал, как хрустит под его пальцами снег. Хрустит, не тает.

Мир, не отгороженный от него зачарованной кожей перчаток, оказался совсем другим. Живым, теплым, дышащим… настоящим.

Эскилль чувствовал себя молодым волчонком, что впервые увидел этот поразительно белый мир, и резвился на снежном просторе, наслаждаясь каждым новым ощущением.

Жаль, что это не могло длиться вечно.

Реальность отрезвила, заставила вспомнить священное для него слово «долг». Перед самим Крамарком, который не всегда был дружелюбен к огненному серафиму, но все же оставался его родиной. Перед Огненной стражей и ее капитаном. Перед жителями Атриви-Норд, которых Эскилль поклялся защищать. Перед матерью, что дала ему дорогу в жизнь и до последнего надеялась, что он станет хорошим человеком. И, наконец, перед самим собой.

Застыв на месте, Эскилль отпустил тень. Велел ей плыть вперед, мимо живого хвойного леса в мертвый ледяной. Реальность в глазах тени выглядела иной. Плоской, почти лишенной оттенков – в теневой палитре преобладали тускло-серый, тускло-белый и тускло-серебристый, которыми оказались стремительно проносящиеся в воздухе духи зимы. Наверное, ледяная магия окрасила их в такой яркий – для теневой стороны реальности – оттенок.

Впрочем, оказалось, что разглядеть предмет на месте клубящегося сгустка тень все-таки может – если Эскилль заставит ее подобраться поближе и хорошенько сосредоточится. Однако ему было не до экскурсий по Ледяному Венцу. Он искал черную кляксу на снежном полотне.

Вендиго.

Спустя несколько часов Эскилль столкнулся с тем, о чем предупреждала его Ингебьерг. Быть разделенным с собственной тенью – равнозначно тому, что постоянно ощущать фантомную боль. Но хуже другое: долгие блуждания по Сердцевине ни к чему не привели. У тени не было карты, а Эскилль, даже видя ориентиры и метки, не мог их оставлять – и сопоставлять. А потому казалось, что он-тень попросту ходит по кругу.

Похоже, теневой сущности, сущности духа слишком мало, чтобы найти вендиго… Или он просто не знал, где искать. Но был в Атриви-Норд тот, кто мог знать куда больше.

Оставался только один выход. Лишь один шанс.

Глава двадцать седьмая. Отголоски прошлого

– Прошу, дай мне снова ее увидеть.

Неважно, что делала Сольвейг в минувший день: шила ли, играла ли на скрипке, постигая свой дар, отыскивая иные тропки к сердцу ледяной стихии, мысли о Летте ни на мгновение ее не оставляли.

После рабочей смены Льдинка пришла к ней снова – ветер, ставший вдруг подругой, подруга, что порой становилась ветром, напоминая о себе лишь слабым шелестом.

Она кивнула, едва Сольвейг договорила, и снова повела наверх. И снова волнение взяло вверх – снежинки, облепляющие ее тело, рассыпались. У Льдинки будто не было сил удерживать их вместе. У нее, пересмешницы, не осталось сил на притворство.

Стоило только Сольвейг переступить порог величественной спальни будущей Белой Невесты, Летта, вся в снегу и мехах, обернулась к ней.

– Милая, как ты здесь оказалась? – удивленно спросила сестра.

Сольвейг растерянно заморгала. Летта подскочила к ней – легкая, живая, воздушная, словно птичка-вьюжница. Заключила в объятия с такой знакомой лучезарной улыбкой, что играла на почти потерявших цвет, полупрозрачных губах. Отстранившись, Летта с нежным ликованием коснулась побелевших волос Сольвейг.

– Ты только посмотри… Моя сестренка стала истинной ледяной сиреной.

Воспоминания – какая-то часть из них – пока еще Летте принадлежали. Просыпались в ней порой, с хрустом взрывая сковавший их изнутри лед. Но церемония, названная Северным Сиянием, сожжет мосты за спиной Летты-сирены, оставив ей лишь один путь и одну роль – Белой Невесты.

Сольвейг позволила себе подольше побыть в объятиях сестры. Казалось, ее обнимает что-то мягкое, наподобие прохладного пледа – рукам Летты недоставало силы. Если Сольвейг не найдет способ остановить Северное Сияние, и эту малость она потеряет.

Мягко отстранившись, она сыграла короткую мелодию. Ее видимым воплощением стала сложенная из снежинок фраза: «Я пришла за тобой».

– Как ты… Как это необычно! – восторженно воскликнула Летта.

Если не замечать, как сквозь ее тело просвечивает пространство Полярной Звезды, можно решить, что перед Сольвейг – прежняя Летта.

– Но что с твоим голосом?

Она не помнила, как Сольвейг кричала, когда у нее похищали сестру. Сольвейг вскинула голову, выискивая взглядом на лице Летты ответ. А помнила ли она, что ее похищали?

Не стала спрашивать – сердце ныло, подозревая правду. Лишь устало вывела в воздухе: «Пойдем домой».

– Я не могу, – со вздохом сказала Летта. – Отныне я принадлежу ему.

«Зачем тебе это?»

Слова Сольвейг казались отстраненными, стеклянными, полыми внутри – там, где должна была полыхать целая плеяда эмоций. Она не могла сполна выразить того, что творилось в ее душе. Потому что там бушевала снежная буря, а в арсенале Сольвейг были лишь несколько кружащихся в воздухе снежинок.

– Хозяин Зимы лишен голоса.Яим стану, – тихо проговорила Летта со странным блеском в полупрозрачных глазах. Каким-то… фанатичным, лихорадочным, не идущим ее милому лицу.

«Белая Невеста начнет Песнь, остальные ее подхватят».

Летта нужна Хозяину Зимы, чтобы продолжить путь свергнутой с трона и связанной с ним крепкими ледяными узами Белой Невесты. Чтобы рассыпать стихию, словно снежные хлопья, по всему острову, разлить стужу, развеять ее над миром. Чтобы окончательно уничтожить Феникса и упрочить власть Хозяина Зимы.

И сделать все это куда проще, когда его супруга – ледяная сирена.

«С каких пор ты на его стороне? Зачем тебе это?» – упрямо повторила Сольвейг, хотя руки ее снова дрожали.

– Разве ты еще не поняла? Хозяин Зимы – наш освободитель.

«Освободитель от… кого?»

Песнь не сразу сложилась из нот, снежинки хаотично дергались, передавая ее внутреннее напряжение. Сольвейг поймала себя на мысли, что все ее мелодии сегодня получаются тревожными, на каком-то внутреннем нерве. Смычок резче, чем обычно, касался струн, обрывал ноты, оставляя в воздухе шлейф смятения и беспокойства.

– От оков Феникса, глупышка, – рассмеялась Летта.

Она никогда не называла Сольвейг так. Даже в шутку. Впрочем, полуветром, полудухом зимы в шаге от собственной коронации она тоже никогда не была.

Смех Летты резко затих – словно струны накрыли ладонью.

– Разве ты еще не поняла? Феникс – наш враг. Мы скармливаем ему души наших близких, приносим их в жертву, чтобы он и дальше спал. Мы – лед, сестренка. Феникс – пламя.

Сольвейг отступила на шаг, растерянно прижимая скрипку к сердцу. Летта не могла искренне в это верить. Только не она. Не та, что дважды проводила Обряд Пепла, предавая тела родителей огню, с надеждой, которая зрела в сердце каждого жителя Крамарка: что его близкие однажды вернутся в этот мир.

– Хозяин Зимы избавит нас от Феникса и откроет путь на Большую Землю. Он начнет свое шествие по миру, – Летта гордо вскинула голову, – а мы будем идти рядом с ним.

«Он побежден. И твоя Песнь ему не поможет. Все, что ему остается – бессильно наблюдать за миром глазами своих ледяных и ветреных детей».

– Ты ошибаешься. Они все ошибаются. – В голубых глазах Летты промелькнула ярость. Вспыхнула и пропала. Глаза подернулись поволокой, взгляд стал мечтательным, одухотворенным. Так люди смотрят на тех, кому втайне готовы поклоняться.

Сольвейг ошеломленно качала головой. Что-то в этом мире определенно сдвинулось, если добрая, миролюбивая, тонко чувствующая Летта восхищается Хозяином Зимы.

– У Феникса не хватило сил, чтобы уничтожить Хозяина Зимы, – с ноткой самодовольства сказала Летта. – Часть его осталась жить. Все потому, что Хозяин Зимы всегда был тоньше, умнее, чем это самонадеянное создание с огненным оперением.

Казалось, Летте было известно больше, чем всем остальным. Неужели связь между ней и Хозяином Зимы уже начала крепнуть? Неужели ее превращение в Белую Невесту уже никак не остановить?

– Мой господин запер часть своей силы в филактерий. Артефакт, который Феникс уничтожить не смог… или же не догадался уничтожить. А дух Хозяина Зимы впитался в землю, заронив холодное зерно. Да, Феникс лишил Хозяина Зимы короны и львиной доли магии, но часть ее все же осталось. Из зерна зимы и появились такие, как мы. Мы обязаны ему жизнью.

«Такие, как мы?» – с брезгливой гримасой написала в воздухе Сольвейг.

– От крох магии Хозяина Зимы, оставшихся на поверхности Крамарка, и появились духи зимы. А ветра, в свою очередь, часть своей силы смешали со льдом и снегом, по приказу своего отца и господина сотворив исчадий льда.

«Знаю, но они – не мы».

– Ледяные сирены появились позже, и оказались ближе к людям, чем к ветрам, но в нас – та же магия, та же сила, – парировала сестра. – Сила Хозяина Зимы.

«Нас создал не он, а Белая Невеста».

Опустив скрипку, Сольвейг взглянула на Льдинку. Та не вмешивалась в разговор двух сестер, двух сирен. Отрешенно глядела вдаль сквозь окно, покрытое инеем. На мгновение вдруг всколыхнулось любопытство: «Интересно, о чем думают духи?»

– А кто, по-твоему, приказал ей это сделать? Кто имел над ней власть?

«Святое пламя», – устало подумала Сольвейг. Ей не переубедить Летту – очарованную Хозяином Зимы, зачарованную…

– Скоро все изменится… Сейчас мой нареченный силен, как никогда.

В воздухе разлилась мелодия – горькая, словно пепел, что вместо снега упал с неба и остался на языке.

«И что же дало ему эту силу? Неужели оставшихся у Хозяина Зимы сил хватило, чтобы… возродиться?»

Неправильное слово, неправильное. Возрождение связывали с Фениксом и душами, погребенными в огненном море и ждущими своего часа, чтобы вернуться. И только сейчас Сольвейг вдруг увидела протянутую между двумя давними противниками нить: Хозяин Зимы тоже возвращал людей из мертвых. Он не освобождал души от оболочки тела, что становилась пеплом – чтобы дорога души к новой жизни была легка, чтобы ничто ее не обременяло. Он перекраивал мертвое тело так, как умел, так, как ему было удобно. Превращая ее в живой, послушный лед.

В этот миг Сольвейг как никогда его ненавидела.

– На Крамарке тоже когда-то была весна, – тихо сказала Летта. – Но потом ее не стало. Пока Феникс спал беспробудным сном, обессиленный схваткой, мой господин проморозил остров до основания. Там веточка изморози, там снег во время летнего солнцестояния… Так, шаг за шагом, он превращал землю в лед.

Сольвейг зажмурилась, пытаясь представить белоснежный остров вечной мерзлоты другим, зеленым и теплым.

Летта мягко взяла ее за плечи, чуть сжала.

– Сестренка… Я знаю, перемены – это страшно. Но эти перемены к лучшему. Только представь – скоро мы увидим Большую Землю! Говорят, вода там течет и пенится, а не лежит мертвым льдом. Говорят, там целые поля, что заросли прекрасными цветами, а деревья дают сладкие, вкусные плоды. Говорят, там такое яркое солнце, что способно подарить твоей коже частицу своего золотого сияния. Пока Хозяину Зимы не под силу преодолеть огненное кольцо. Но совсем скоро все изменится. Феникс падет. Мы отправимся на Большую Землю.

Сольвейг подавила желание зажмуриться снова. Летта права – перемены, о которых она говорила, пугали. А говорила она о восстании Хозяина Зимы.

Сил хватило лишь на то, чтобы сыграть короткую музыкальную фразу, сложив танцующие по комнате снежинки в слово «Когда?». Глаза сестры, сменившие свою яркую естественную голубизну на бледную, призрачную, засияли. Она ждала этот вопрос.

– Цепи, что удерживали Хозяина Зимы все это время, лопнули. Осталось последнее звено. Последний вздох. Последняя Песнь.

«Не пой ее, – иступлено сыграла Сольвейг. – Прошу тебя, не пой!»

Летта лишь улыбнулась. На этот раз улыбкой знакомой – понимающей, нежной, всепрощающей. Последним отголоском прошлого, потерянного, кажется, навсегда.

– Однажды ты все поймешь.

«Тебя – возможно, его – никогда!»

Летта собиралась ответить – может, мягко укорить, может, защитить свою любовь к сверхсуществу с ледяным сердцем. Льдинка ее опередила, громким шепотом сказав: «Ветра летят». А позже, встрепенувшись: «Прости… слишком быстро. Упустила».

Сольвейг опустила руку со скрипкой, не чувствуя страх. У нее был иной, куда более весомый повод для страха, нежели встреча лицом к лицу с духами зимы.

Они влетели в зал – три сестры-метелицы в снежных одеяниях и поземка, которая, как всегда, едва обозначила свое лицо, а полупрозрачное тело превратила в закрытый плащ. Все четверо застыли, увидев Сольвейг рядом с Леттой. Но прежде, чем с их губ слетели обвинения, Льдинка сказала:

– Чудесно играет. Я слышала. Решила порадовать… нашу госпожу.

– Сольвейг и впрямь чудесно играет, – ослепительно улыбнулась Летта. Повернувшись к ней, сказала: – Я буду рада, если на балу ты мне сыграешь.

Сольвейг нахмурилась. Летта видела, что голос скрипки стал ее голосом. Неужели Летта совсем не видела в ней угрозу, пускай для тех же духов зимы? В голове сестры дурман, она это понимала. Но не кроется ли здесь подвох, некий невидимый капкан?

«Летта может быть обманута кем угодно. Самим Хозяином Зимы, его дочерьми или исчадиями… но она никогда меня не предаст».

Сольвейг верила в это. Верила. А потому, вымученно изобразив радость, кивнула. Она будет рядом с сестрой, и возможно…

Возможно, сумеет каким-то неведомым образом это безумие остановить.