Текст книги "Песнь ледяной сирены (СИ)"

Автор книги: Марго Арнелл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Глава десятая. Скрипачка стеклянной чащи

Все карты розданы, помощи, как оказалось, ждать неоткуда, а потому Эскилль и Аларика решили рискнуть и отправиться прямиком к Сердцевине. Он заступил в очередной патруль, отчитавшись перед капитаном, что нашел напарника на замену. А в Ледяном Венце его уже ждала она – красноволосая красавица-серафим.

Странности начались с первой же преодоленной метки на стеклянном стволе безлистного дерева, которая на карте была обозначена буквой «с». Сердцевина.

– Смотри, – хмуро сказал Эскилль, указывая на оберег, который он носил на груди поверх «кокона».

Тонкий ледок сковал края оберега и постепенно пробирался к середине. Ахнув, Аларика приспустила плечо своего «кокона». Эскилль по-джентльменски отвел взгляд, но успел заметить: в стремлении защититься от духов зимы огненный серафим пошла дальше. Охранными были ее татуировки, выведенные чем-то серебристым на коже. Эскилль уже начал понимать характер самопровозглашенной охотницы на исчадий. Он не удивился бы, узнав, что серебристыми чернилами были их сгоревшие до пепла останки.

Охранных татуировок метаморфоза Сердцевины стороной не обошла – они, как и оберег Эскилля, подернулись инеем.

– На ощупь как лед, – изумленно шепнула Аларика, трогая их кончиками пальцев.

– Мы входим в обитель духов зимы… или даже ее Хозяина. Охранная магия ослабевает.

Аларика зябко передернула оголенным плечом и торопливо натянула на него «кокон».

– Как думаешь, может ли в Сердцевине ослабнуть наше Пламя? – почему-то шепотом поинтересовалась она.

С одной стороны, с трудом верилось во что-то подобное – особенно, если речь шла о его Пламени. С другой… Никто не знал истинных границ возможностей Хозяина Зимы, заморозившего целый остров.

Эскилль часто мечтал о возможности прожить жизнь – или хотя бы ее часть – без огненной стихии. Идея казалась соблазнительной… но только не в Ледяном Венце.

– Надеюсь, нет.

Аларика лишь усмехнулась.

По предполагаемой Сердцевине они шли уже с полчаса, но им не встретилось ни одного духа. Удивительно, если учесть, что их обереги были проморожены насквозь и наверняка утратили свою силу.

До ушей Эскилля донесся какой-то звук. Он оставил пометку на карте и осторожно двинулся в том направлении. Аларика бесшумно скользила за ним. Постепенно роняемые в мертвую тишину леса звуки сложились в музыку, прекрасней которой Эскилль не слышал никогда. Он остановился, завороженный, будто одурманенный. Аларика застыла рядом, ее рука, что инстинктивно потянулась к луку за спиной, на полпути замерла.

– Скрипка, – пораженно сказал Эскилль.

Его мама раньше играла, когда была в приподнятом настроении. Волшебные звуки, которые рождала скрипка, навсегда остались для него памятью о чудесных, не омраченных драмами, годах его детства. Чем взрослее он становился, тем реже в его доме звучала чарующая мелодия. Эскилль как-то спрашивал у отца, играет ли мама. Не удивился, услышав, что после пожара скрипку в руки она так и не взяла.

– Это точно не исчадие льда, – с нервным смешком заметил он.

– Дух зимы, играющий на скрипке? – Меж бровей Аларики залегла озадаченная морщинка.

Эскилль качнул головой. Такого просто не могло быть. Да, духи зимы отчасти осязаемы (хоть и лепят свои тела изо льда и снега), и куда разумнее и хитрей исчадий… Но не до такой степени, чтобы настолько виртуозно играть.

Осторожно ступая, Эскилль огибал одно дерево за другим. Шел, ориентируясь на звук, пока не увидел самое прекрасное создание на свете.

Скрипачка в легком платье, тонкая и хрупкая, с копной снежно-белых волос, то перебирала струны пальцами, то нежно касалась их смычком. Изящный инструмент казался продолжением ее тела – так гармоничен был их союз. Вся во власти музыки и рождаемых ею чувств, она скользила в танце меж деревьев, словно пропущенный через стеклянный гребень волосок. Поднявшись на носочки, совершила пируэт. Она напоминала Эскиллю балерину в хрустальной шкатулке, что матери когда-то подарил отец.

Скрипачка словно играла на струнах, запрятанных глубоко в сердце, заставляя его сжиматься и биться мелодии в такт. Весь мир сузился до стройной фигурки, идеального дуэта – девушки и ее скрипки. Он был готов подарить ей оба мира, лишь бы музыка не кончалась.

– С ума сойти, – прошептала Аларика.

И ее пленила музыка, разлившаяся по стеклянной чаще. Или это была магия самой скрипачки?

– Это не дух зимы, – тихо сказал он.

– Пока – нет.

Эскилль вздрогнул.

Как и любой житель Атриви-Норд, он с детства слышал истории о людях, что потерялись в Ледяном Венце. Они блуждают по лесу, выбиваясь из сил и с каждой минутой все больше замерзая. Медленно забывая, кто они есть. И чем меньше они помнят, тем стремительней теряют телесную оболочку. Рано или поздно они становятся свитой Белой Невесты – ветрами, что воют в щелях. Что ищут то, что потеряли… и никак не могут отыскать.

Стало ясно – осторожность была излишней. Незнакомка не видела ничего вокруг. Она словно спала с открытыми глазами, поглощенная звуками скрипки, что пела в ее руках. Эскилль звал незнакомку, но она не слышала, попытался коснуться ее руки, но она в танце от него ускользнула. Иней ажурным кружевом прикрыл обнаженные плечи скрипачки – духи зимы пытались по капле выпить из нее тепло. Однако и холода она не ощущала. Улыбалась так блаженно, как может улыбаться лишь тот, кто узнал, что такое – истинное счастье.

– Она давным-давно должна была замерзнуть насмерть, – нахмурившись, сказала Аларика.

Чей-то голос произнес, заставив их обоих вздрогнуть:

– Она – ледяная сирена.

Они развернулись одновременно. Эскилль – выхватывая меч из ножен, Аларика – натягивая тетиву. Не успел он толком разглядеть вторую незнакомку, как она… переменилась. Развоплотилась, став брошенным в воздух снежным конфетти, чтобы мгновением спустя стать снова человеком.

– Дух зимы, – с ненавистью произнесла Аларика.

– Пурга-пересмешница, – кивнул Эскилль.

Холод – что в собственном царстве, что в человеческих голосах – духа зимы не пугал. Не стушевавшись, она указала на танцующую скрипачку.

– Зачарована. Не я… зачаровала. Немая. Лишила голоса… не я.

Калейдоскоп сменяющих друг друга лиц, произносящих слова на разный лад, сложили короткую фразу как пазл.

А скрипка все плакала о чем-то. Музыка текла сквозь чащу, огибая стеклянные стволы, окутывая их плотным маревом, сотканным из нот. Вместе с ними плыла незнакомка – прекрасная, словно тихая лунная зима.

Ледяная сирена, лишенная голоса… Для них подобное – худшее из проклятий.

– Спасите, – прошептала вдруг пурга-пересмешница. – Спасите ее.

По лицу Аларики растеклось безмерное удивление, округлив глаза и словно за ниточки вздернув тонкие брови.

– Ты защищаешь… человека?

– Другая, – был ее короткий ответ.

– Ты или она?

Эскилль ответил за духа зимы:

– Неважно. Мы в любом случае должны ее спасти. – Он взглянул в переменчивые глаза пурги-пересмешницы: – Кто ее зачаровал?

– Моя сестра. Вьюга.

– Плакальщица, – ахнула Аларика.

Эскилль, помрачнев, кивнул.

Вьюги-плакальщицы были одержимы человеческими слезами. Для духов зимы они были что душистый мед или хмельное вино. Говорят, они забираются в твою голову, видят все твои потаенные страхи и самые сокровенные мечты. Используя их, играют на тонких струнах души, словно ледяная сирена на своей скрипке, пока на щеках жертвы не появится сладкий нектар – слезы.

Околдованный, ты выплескиваешь свою боль, и духи зимы, притворяясь другом, горько плачут с тобой вместе. Но когда слезы вьюг высыхают, они выпивают твои.

У Эскилля, который редко ощущал холод, мороз пробежал по коже при мысли о невидимых – пока еще – духах зимы, что кружились вокруг скрипачки и терпеливо выжидали, чтобы вытянуть из нее последнее тепло.

Она – сирена, и только это ее спасает. Только ледовая сущность позволяет ей – пока – оставаться среди живых. Но духи зимы коварны и изворотливы. Кто знает, что они уготовили для нее?

– Почему она не откликается? – требовательно спросил Эскилль.

Пурге-пересмешнице потребовалась полудюжина голосов и полудюжина личин, чтобы ответить.

– Нет… воспоминаний. Нет… боли. Жизни… тоже нет.

– Ее воспоминания… Они уничтожены вьюгой или заперты в ее голове?

Дух зимы закивала на слове «заперты»:

– Заморожены. Внутри.

Выходит, большинство бедолаг, что бродили по Ледяному Венцу, даже не пытаясь найти выход, просто позабыв о том, что у них были дом, семья и настоящая жизнь, стали жертвами вьюг.

– Как освободить ее воспоминания? – воодушевился Эскилль.

Пурга-пересмешница, которая задержалась в облике юной барышни с густой косой, понуро опустила голову.

– Я не знаю.

– Оставь ее, – тихо сказала Аларика, глядя на беловолосую сирену. – Ей уже ничем не поможешь.

Эскилль протестующе мотнул головой. Он не мог позволить прекрасной юной скрипачке стать очередной заблудшей душой.

– Плакальщица… рядом. Будьте осторожны, – предупредила пурга.

– Уж поверь мне, будем, – хмуро заверила Аларика. Медленно вынула из колчана стрелу и прикоснулась губами к наконечнику, зажигая его огненным поцелуем.

Эскиллю все еще казалось диким, что дух зимы разговаривает с ними, что переживает за скрипачку – а волнение пересмешницы не могло скрыть даже то, что и лица, и пропитанные эмоциями голоса она украла у пленников Сердцевины.

Быть может, играло роль то, что скрипачка делила с духом стихию зимы. Но Аларика и Эскилль – огненные серафимы. Согласно законам мироздания они – носители стихии противоположной. А значит, враги по определению.

Но размышлять об этом было некогда. Ледяной Венец сам по себе – не самое безопасное место на Крамарке, а они и вовсе находились в его Сердцевине. И где-то совсем рядом кружилась плакальщица-вьюга, способная осушить огненных серафимов до дна, забрать себе их слезы. И память, которая делала их частью мира живых.

Боль… Эмоции, переживания, сомнения и страхи – вот что отличает живых от мертвых. Скрипачка умиротворена лишь оттого, что не осознает, что медленно умирает от колдовского холода. И готовится отдать собственную душу на откуп Хозяину Зимы. На месте боли и искренней радости в ней лишь пустая безмятежность – ее воспоминания, подвластные чарам плакальщицы, обросли наледью, затянулись ледяной корой.

Эскилль вскинул глаза на скрипачку. Безумие, но это может сработать.

Он направился было к ледяной сирене – внешне бесстрашный, внутри расколотый на части от осознания,чтоему предстоит совершить.

Не успел.

Вьюга-плакальщица возникла из ниоткуда, будто на расстоянии разгадав его намерения. Впрочем, это вполне могло оказаться правдой.

Приближаться к огненным серафимам дух зимы, однако, не рисковала – держалась за стеклянным щитом стволов. От метко пущенной стрелы Аларики играючи увернулась. Еще одна стрела оставила в морозном воздухе пламенеющий след… но ни следа – на самой вьюге.

В какой-то момент плакальщица пропала из поля зрения Эскилля, неведомым образом оказавшись за спиной красавицы-серафима.

– Бедная девочка… – сокрушенно вздохнула вьюга.

Эскилль иронично хмыкнул. Уж кто-кто, а Аларика Слеттебакк точно не подходила под определение «бедной девочки».

– Тебя ценят лишь за красоту и за дар, понимая, что ни в том, ни в другом нет твоей заслуги. «Ах, она самая красивая стражница в Нордфолле»! А как насчет того, что ты – одна из лучших огненных стражей на всем Крамарке? Но никто не заметил, сколько сил ты отдала, чтобы стать таковой. Любые твои победы они воспринимают как должное – ведь ты же огненный серафим!

С лица Эскилля исчезла ухмылка. Теперь он знал, что терзало Аларику, что заставило ее уйти из Огненной стражи Нордфолла и стать свободной охотницей. Аларика из тех, для кого смысл жизни – оказаться на вершине. Она отчаянно нуждалась в признании общества, братьев по оружию и, наверняка, отца. А вместо этого в ней видели лишь красивую статуэтку с огненными крыльями и луком в руках.

– Разве тебя это не огорчает? – не унималась вьюга. – Разве тебе не хочется плакать? Излей свое горе, и тебе станет легче, обещаю!

– Уйди, ненормальная! – брезгливо бросила Аларика. Отступила, готовясь пустить очередную стрелу с огненным хвостом.

Но Эскилль видел: слова плакальщицы оставили на ее душе болезненный отпечаток, всколыхнув то, что скрывалось на глубине.

– Не прогоняй меня! – жалобно воскликнула вьюга, протягивая руки. – Мне лишь нужно немного твоих слез!

Эскилль угрожающе сжал рукоять меча в ладони. Пока дух зимы отчаянно пыталась добраться до темных уголков души Аларики, он снял перчатки. Сталь зажглась, будто хрупкая бумага. Вьюга-плакальщица отшатнулась с испуганным вскриком. Зашипела, словно разъяренная дикая кошка, и подлетела к нему. И все же она осторожничала, предпочитая держаться поодаль – даже раскрой Эскилль крылья, не смог бы до нее дотянуться.

– Ты так безнадежно одинок… – плачущим голосом протянула вьюга. – Юноша, который не может коснуться человека, не боясь причинить ему боль.

Аларика послала Эскиллю растерянный взгляд. Но, даже озадаченная словами духа зимы, о сопернице она не забыла – в полет устремилась очередная стрела. И, как и от ее предшественниц, от нее вьюга ускользнула.

– Ты не нужен ни отцу, ни собственной матери, и ты никогда не будешь любим. Как же это печально… Силы, которую так жаждут другие, в тебе столько, что хватит и на двоих. Постой… Двоим она и предназначалась – а досталась тебе, недостойному, одному.

– Болтай, вьюга, трать понапрасну свое время, – спокойно произнес Эскилль. – С той участью, что мне уготована, я давно уже смирился.

И все же был на свете человек, в чьих силах изменить судьбу, что с рождения была ему уготована. И он… совсем рядом. Эта мысль смущала Эскилля… и окрыляла одновременно.

Аларика смотрела на него долгим, проникновенным взглядом. На несколько мгновений они оба забыли про духа зимы.

– То, о чем она говорит… Это какое-то проклятие?

– Хуже, – бросил Эскилль. – Это моя жизнь.

Вьюга кружила рядом – голодная, ненасытная, жалобно плачущая, но все еще переполненная чужими слезами. И беспомощная против них.

Больше не обращая на нее внимания, Эскилль подошел к скрипачке. Вблизи она оказалась еще прекрасней: миловидное личико, покрытые слоем инея пушистые ресницы, обрамляющие очень светлые, лазурные глаза. Потерявшая голос ледяная сирена играла, не прерываясь ни на мгновение. Изящные руки взлетали, смычком целуя струны, то замедляя, то ускоряя темп, дыхание облачком пара вылетало из побледневших губ. Кожа раскраснелась от мороза, глаза или невидяще смотрят вдаль, или прикрыты, словно в исступлении.

Что бы ни говорила вьюга, что бы ни прочла в его душе, главным страхом Эскилля был не страх одиночества. К нему, давнему другу и спутнику, он давно уже привык. Быть отверженным собственной семьей, знать, что никогда не услышит нежное «любимый» – это страшно. Но куда сильнее его пугало то, что он может причинить боль другим.

В одном пурга-пересмешница была права: жизни без боли не бывает. Вот почему скрипачка с белыми, словно изморозь, волосами сейчас по-настоящему не жила.

Не слушая испуганных причитаний вьюги, Эскилль медленно протянул руку. Все его естество сопротивлялось этому простому жесту… и тому, что еще предстояло совершить. Возможно прекрасная скрипачка, которая даже не знает его имя, его возненавидит. Но зато она вырвется из ловушки Ледяного Венца. И будет жить.

Эскилль запер внутри все сомнения, как вьюга заперла воспоминания ледяной сирены. Коснулся кончиками пальцев ее груди – там, где билось девичье сердце, с каждой проведенной на холоде минутой замедляя свой бег. И шепнул только одно: «Прости».

Он отдернул руку доли секунды спустя, но их хватило, чтобы лед, что тонкой корочкой покрыл кожу, треснул и разлетелся на части. Откинув голову назад, прекрасная незнакомка закричала. Скрипка со смычком выпали из ее рук на снег.

Хрупкий лед сирены не выдержал жара его огня.

Лазурные глаза полнились болью и обидой, на кончиках запорошенных инеем ресниц дрожали слезы. Спустя мгновения они превратились в крохотные бусины льда. Скрипачка прикрыла рукой поврежденную часть платья и ожоги от пальцев серафима, не позволяя понять, насколько они серьезны. А потом развернулась так стремительно, что кончики волос колко хлестнули Эскилля по лицу, и убежала.

– Стой! – в отчаянии крикнул он. – Я не хотел тебя обидеть!

«Я хотел лишь тебя спасти».

Он бросился за скрипачкой, чтобы объясниться, но порыв сильнейшего ветра сбил его с ног. Эскилль охнул от неожиданности, оседая на снег, и в горло ему тут же набились снежинки.

У Ледяного Венца отобрали жертву… Этого духи зимы простить ему не могли. Вьюга-плакальщица страшно завыла, призывая братьев и сестер.

И они пришли.

Эскилль понял это по разлившемуся в воздухе трескучему морозу, по студеному ветру, который хлестнул его по лицу, по обезумевшему рою снежинок, что взметнулся ввысь. Они кружились в воздухе, танцуя свой дикий танец, хотя музыка давно уже смолкла. Будто Хозяин Зимы или его супруга, Белая Невеста, заключили в стеклянный шарик весь Крамарк и хорошенько его встряхнули.

Духи зимы, сплетенные в безумном хороводе, призвали самое страшное явление, которое когда-либо знал остров вечной зимы.

Снежную бурю.

– Аларика!

Эскилль ничего не мог разглядеть в сотканном из ветра и снега водовороте, что с неистовой скоростью кружил вокруг него. Чем громче плакала вьюга, тем сильнее ярилась снежная буря – духи зимы встали на защиту сестры.

Он находился в глазу бури, в самой тихой ее области. Свободное от снега и бьющего по лицу ледяного снега пространство создавали огненные крылья, что раскрылись за его спиной. «Так много силы, что хватило бы двоим… двоим и предназначалось» – говорила вьюга. Эскилль использовал против духа зимы и ее сестер то оружие, которое она своими ядовитыми словами хотела вонзить ему в спину.

И пусть сам он находился в безопасности глаза бури, живой снежной стеной его отрезало от Аларики и скрипачки.

– Здесь безопасно! Если вы слышите меня, идите на мой голос!

Напрасно Эскилль пытался перекричать истошный, звериный вой ветра. Недостижимый для духов зимы, он был бессилен против порожденной ими снежной бури.

Ледяная сирена и огненный серафим исчезли.

Он остался один.

Глава одиннадцатая. Осколки воспоминаний

Боль стала пробуждением. Или пробуждение стало болью?

Жарко. Так жарко, что сил нет терпеть. Боль, жгучая, словно ядреная похлебка, вцепилась острыми клыками в кожу и больше не отпускала. Стоило вспомнить о похлебке, как на языке зародился ее перечный вкус. Память овеяло смутным воспоминанием о месте, где она ее ела. Длинные деревянные столы, веселые, раскрасневшиеся лица… Чутье или память подсказали – это было давно, и не здесь.

Но где она сейчас? И кто, собственно, она?

И что она сделала такого, чтобы заставить черноволосого юношу с пламенными крыльями ее ранить? Кажется, они зовутся серафимами – те, кто умеют вызывать огонь изнутри через поры в коже. Эта мысль породила странное ощущение, будто они находились по разную сторону баррикад. Впрочем, могло ли быть иначе, если огнекрылый причинил ей боль?

Та жила внутри и сейчас – острая, жгучая, словно перец в той самой похлебке, что теперь никак не желала выходить из головы. Все оттого, что от прочих воспоминаний ее голова была пуста. Она словно очнулась от долгого-долгого сна – чудесного, радужного, светлого.

Она убегала от снежной бури, прижимая руку к ноющей ране на груди. Белая Невеста ярилась подле нее, распустив снежные крылья, что трепетали, словно занавеска распахнутого настежь окна. Ветра, словно звери со снежной шкурой и ледяными клыками, яростно трепали подол ее платья, пытаясь сорвать его и разорвать на мелкие клочки. Шипящей от боли, оглушенной непониманием, ей почудилось, что среди бешеной карусели снега мелькнуло чье-то лицо. Оно исчезло с взмахом ресниц, растаяло в воздухе, будто льдинка в стакане с теплой водой. Послышались голоса, но горестный и злой вой ветра заглушал любой звук.

Озеро ее памяти подернулось рябью. Его всколыхнуло даже не воспоминание – скорей, ощущение места, где она совсем недавно побывала. Место, напоенное музыкой, наполненное ею до самых краев. Музыка казалась сплетенной с ней самой, неразрывно с ней связанной. Однако этого осколка воспоминания слишком мало, чтобы понять, осознать, кто она такая.

Кожу на груди жгло огнем. Эта нестерпимая жгучесть напомнила ей о чем-то. Когда-то ее пронзала похожая боль, только тогда болело само сердце. О чем оно болело? О ком?

Она находилась в объятьях сумасшедшей снежной карусели, но едва ощущала прикосновение колкого снега к щекам. Опустилась на колени и осторожно накрыла ладонью выжженную дыру на платье, через которую выглядывал ожог. Поморщилась от болезненного прикосновения, но руку не отняла.

Так о ком же могло так болеть ее сердце?

В памяти возник чей-то призрачный образ. Женщина с копной темных волос, в нескольких местах посеребренных инеем. Когда она улыбалась, от уголков ее глаз с голубой радужкой разбегались лучики тонких морщин. Пока память дремала, окутанная туманом, сердце подсказало – мама. А губы той прошептали: «Сольвейг…»

Сольвейг вздрогнула. Еще не очнулась от своего хрустального сна, от сладкой обманной дремы, но была уже на середине пути. Она подалась вперед и надавила на грудь. Вскрикнула, но ветер, должно быть, заглушил ее вскрик. Ничего, она потерпит. Так надо. Эта боль… она настоящая. Только она способна сбросить с разума Сольвейг покровы иллюзий. Тех, в которых так легко запутаться и потерять себя.

Лелея собственную боль, Сольвейг собирала себя по кусочкам. Там – осколок воспоминаний, там – ледяная бисеринка чувств.

Отец. Почти всегда серьезный, сильный – душой и телом, рассудительный. Обычный человек, что влюбился в ледяную сирену. Только тогда Сольвейг поняла, отчего сидит, по колени зарытая в снег, но не чувствует его холодящих прикосновений. Она – ледяная сирена.

Так почему же она не поет?

Сольвейг попробовала издать хоть звук, но голос ей не подчинялся, как не подчинялась и Песнь сирен. Словно сломался хрупкий механизм – изо льда, не из металла. Однако волосы, падающие ей на плечи и спину, были белоснежными…

Два стремительных воспоминания, одно ужасней другого. В первом она навсегда потеряла маму и голос сирены – на несколько лет. Во втором она потеряла сестру. И, кажется, навсегда потеряла голос.

Мама. Тело на полу. Боль от порванного когтями Хладного горла.

Летта. Чудовище. Разрывающий горло крик.

Летта…

Сольвейг вспомнила отправную точку пути, которая заставила ее одним солнечным и мрачным утром выйти из дома в застенье Атриви-Норд. Вспомнила пургу-пересмешницу, что заманила ее в чащу живого леса. Вспомнила другую, что танцевала рядом под звуки скрипки. Скрипки, которую Сольвейг потеряла во время снежной бури.

Еще одна утрата, но она больше не плакала. Не желала тратить время на слезы.

Оглушило понимание – Сольвейг находилась в самой гуще Ледяного Венца, наводненного исчадиями льда и духами зимы. Ей нужно найти путь назад. Нужно снова разжечь костер в отчаянной попытке привлечь внимание стражей, патрулирующих живой и мертвый леса. Для этого ей нужно покинуть Ледяной Венец – голый, пугающий своей холодной красотой стеклянный гребень в руках Белой Невесты.

Сольвейг направилась прочь от снежной бури. Ей хотелось как можно скорее миновать частокол прозрачных стволов. Стеклянные деревья впитывали в себя сначала краски уходящего солнца, затем – лунный свет. Из-за этого роща казалась призрачной, иллюзорной. Хрупкий стеклянный мираж, залитый голубым сиянием – более мягким и не таким холодным, как лед.

Сольвейг, не сбавляя шаг, расстроено коснулась рукой груди. «Почему огнекрылый меня ранил?»

– Не вини. Спасти хотел. Была призраком. Стала человеком.

Сердце заколотилось, ударяясь в ладонь, словно язык колокола – в его звуковое кольцо, отчего-то ставшее совершенно беззвучным. Сольвейг обернулась.

Девушка, незнакомая, и вместе с тем…

– Пересмешница! – одними губами произнесла она. В незримую шкатулку упал еще один осколок воспоминаний.

Обычно духи зимы не выражали эмоций – точнее, делали это иначе, нежели человек. Их злость – ветра еще холоднее прежних, снег колючее, мороз острей. Танец снежинок был их радостью. И все же что-то в лице пересмешницы, взятом взаймы у человека, переменилось. Она поморщилась, хоть и сделала это не слишком умело. Как ребенок, что старательно копирует мать.

«Тебе не нравится, когда я так тебя зову?» – написала Сольвейг на снегу.

Пурга медлила, словно размышляя над вопросом. Или пытаясь распознать в нарисованных пустотой на белом знаках зашифрованные слова. Потом кивнула.

Сольвейг не знала, кто она такая, не знала ее настоящую – ту, что скрывалась под вереницей чужих лиц. И, даже отчего-то сочувствуя пересмешнице, не могла дать ей человеческой имя. Часть того мира, которому дух зимы не принадлежит.

Пурга будто догадалась, что задумала Сольвейг, смотрела на нее своими неизменно льдистыми глазами, полными тихой, какой-то мертвой тоски.

«Хочешь, я буду называть тебя Льдинкой?»

Покрытые инеем ресницы пурги взволнованно затрепетали. Рука с тонкими пальцами прижалась ко рту. Ей понравилось. Скоро изменится и лицо пересмешницы, и ее волосы, и руки. Она все еще остается никем – прикрытым чужими телами из снега ветром.

Но у нее хотя бы останется имя.

«Льдинка, ты говорила, он хотел меня спасти. Но от чего?»

– Память забрали. Другие…

«Духи». Вопрос в конце Сольвейг не поставила. А пурга-пересмешница предпочла сосредоточиться на другом.

– Ты танцевала. Играла на скрипке. Красиво… Но здесь нельзя. Я позвала его… сказала. Пустая... без боли. С болью… полна. Цельна.

Значит, огненный серафим слушал, как она играла на скрипке, смотрел, как она танцевала. Сольвейг зарделась. Даже боль под ладонью вдруг показалась не такой обжигающей. В памяти всплыло его лицо – серьезное, вдумчивое, с застывшей в глазах тревогой. И темные – почти черные – волосы, что в белой акварели Ледяного Венца казались еще черней. Кажется, он кричал что-то вслед, когда Сольвейг убегала. Ну конечно. Простое, но такое важное «прости».

Незнакомец, он не бросил ее на произвол судьбы, на заклание от леденящих рук духов. Раз огненнокрылый – значит, наверняка охотник или страж. И все же… Он спас ее свои пламенным касанием от забвения, смертельно опасного в Ледяном Венце, а она, глупая, убежала. Вот бы увидеть его еще раз, поблагодарить…

«Снежная буря, – стрельнуло в голове. – Выжил ли?»

Она встретилась с Льдинкой взглядом. Успела написать только «Он», прежде чем получить ответ: «Выжил».

Сольвейг улыбнулась. Что ж, хотя бы ее спаситель жив. Взволнованная мыслью, что пришла по пятам другой, она написала: «Моя сестра, Летта, ты знаешь что-нибудь о ней?» Вряд ли Льдинка была той пургой-пересмешницей, что заманила Сольвейг в лес, приняв облик Летты, а потом издевательски хохотала над ней. И все же духам зимы видно больше, чем людям. Вдруг Льдинка что-то знает?

Но пурга-пересмешница сокрушенно помотала головой.

«Она – ледяная сирена, как и я», – не сдавалась Сольвейг. Дух зимы вздрогнула всем своим снежным телом. Смутить ее могли только два слова. «Что не так?» Сольвейг никогда не умела быть настойчивой, но ей нужно было знать, что происходит в Ледяном Венце. А когда еще ей выпадет подобная возможность – попросить ответ у вездесущего духа зимы?

Однажды их размеренная жизнь в Застенье изменилась. «Почему Дыхание Смерти напало на наш дом? Почему похитило Летту? Почему духи зимы вообще перестали нас не замечать?».

Льдинка смотрела на нее горестным взглядом, и ничего хорошего он не предвещал. Сольвейг поняла: она не скажет. Потому что правда порочит ее сестер, которые и без того не славятся своей добротой. «Скажи мне», – потребовала она размашистыми от злости буквами.

Пересмешнице будто стало невыносимо удерживать свой снежный облик. Она бледнела, отступая назад. Так бывает со сновидением, которое стремительно ускользает из памяти, как бы ты ни пытался его удержать. И, как сон поутру, она растаяла.

Остались только опадающие на землю снежинки. И ветер, что уносился прочь.