Текст книги "Песнь ледяной сирены (СИ)"
Автор книги: Марго Арнелл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)
Глава четырнадцатая. Лед и пламя
Нильс шел на поправку куда быстрее, чем ожидалось. С того момента, как он услышал о «приключениях» огненных серафимов в Ледяном Венце, он рвался к ним присоединиться.
Эскилль посмеивался:
– Я вообще-то планировал тебя напугать, чтобы ты и носу совать туда не вздумал.
– Я огненный страж, как-никак, – фыркнул друг, чем неуловимо напомнил Аларику.
Он не жалел сил и слов, убеждая Эскилля, что достаточно окреп для того, чтобы отправиться в Ледяной Венец. Эскилль был только рад это услышать. Патруль без Нильса (даже с участием очаровательной Аларики) – не патруль. Слишком непривычная без вечных шуточек следопыта и его нескончаемых жалоб на холод тишина. Да и доверять Аларике так, как лучшему – и единственному – другу, Эскилль не мог.
Какая ирония… Они оба готовы были вылезти из кожи вон, чтобы разгадать тайну рождения исчадий льда, овладеть знанием, способным спасти многие жизни. А это значило, что они, в общем-то, стали неплохими защитниками Атриви-Норд. Тем страннее тот факт, что Эскилль и Нильс были едва ли не единственными огненными стражами, которые поначалу и вовсе не желали ими становиться.
Отец мечтал забрать Эскилля в Огненную стражу с тех пор, как ему исполнилось восемь, но Хадду Анскеллан приводила в ужас одна мысль, что ее сыну так рано придется столкнуться с жесточайшими тренировками, которые включали в себя и призыв огня, а после – и с самими исчадиями льда.
Все изменил пожар.
Хадда больше не сопротивлялась настойчивому желанию мужа как можно раньше приступить к тому, чтобы вылепить из Эскилля огненного стража. Она не соглашалась – просто отмалчивалась, что каждый из них воспринимал как согласие. Тишина вообще стала частым гостем в их новом доме. Печать молчания словно склеила губы матери и отца. Эскилль спускался по утрам на кухню, а мать, чья щека была обмотана пропитанной целительным зельем тканью (тогда она еще надеялась, что сумеет избавиться от уродливого шрама), отводила глаза. Улаф Анскеллан по утрам здоровался с сыном сухим кивком – тем же самым, которым приветствовал и их повариху, и незнакомого прохожего, узнавшего в нем капитана Огненной стражи.
В доме огненных серафимов больше не осталось тепла.
Уже потом, когда Эскилль впервые надел броню-«кокон» в патруль, впервые наблюдал, как зажигается сталь, впервые испытал горячку боя и увидел труп поверженного исчадия у своих ног, он в полной мере осознал, каково это – быть огненным стражем.
Нильс, в отличие от большинства мальчишек Крамарка, которые с самого детства грезили о призвании защитника Атриви-Норд, владеющего магией огня, тоже не торопился вступать в Огненную стражу. Но никакими особыми талантами он не блистал, магией не владел, а участь фермера, лесоруба или ледокольщика его не прельщала. Еще подростком Нильс понял, что служба под командованием Улафа Анскеллана поможет ему не только обеспечить родителей и младших братьев и сестер, но и получить статус защитника, а с ним – уважение взрослых, умудренных опытом мужей и симпатию юных красавиц.
Эскилль был рад, что Нильс все-таки стал стражем. Сейчас он ничем не напоминал прежнего испуганного и неловкого мальчишку, что неумело выводил в воздухе огненные знаки и со скрипом учился выжигать пламя на лезвии клинка. Он вытянулся, возмужал – на войне взрослеешь быстро, и научился владеть мечом. Не только для того, чтобы отразить удар исчадия льда, если внимание друга-серафима перетянет на себя другой, но и для того, чтобы приходить на помощь самому.
Неважно, что побудило Нильса стать хорошим стражем и защитником Атриви-Норд: тщеславие ли, честолюбие, искреннее вера в важность их общего дела. Был ли причиной кто-то конкретный – Бритт, Венке, Грета, Ингер-Лисе, или те, чьи имена Эскилль позабыл… Важно, что Нельс стал им.
– Отдыхай, – сказал Эскилль с улыбкой, похлопав друга по плечу затянутой в кожу рукой. – Завтра отправляемся в Ледяной Венец.
Аларику он нашел во внутреннем дворе крепости – она тренировалась наряду с огненными стражами Атриви-Норд. Те поглядывали на чужачку с недоумением, который перерастал в жгучий интерес. Главной ему причиной была броня-«кокон», выдающая в красноволосой незнакомке огненного серафима. Впрочем, верная себе, Аларика оставалась безразлична к обращенным на нее взглядам.
Она была похожа на огненный вихрь – пламенные волосы взлетали и опадали. Неистовые удары обрушивались на несчастную куклу, и хотя та была зачарована от любых повреждений, чтобы огненные стражи могли бесконечно оттачивать на ней мастерство владения мечом, казалось, что сила, вложенная охотницей в каждый удар, способна разрушить эти чары и разрубить куклу пополам.
Язык не поворачивался назвать Аларику Слеттебакк кроткой, но такой яростной Эскилль видел ее впервые.
Она услышала шаги за спиной и порывисто развернулась. Кончик ее меча уперся Эскиллю в грудь. Он недоуменно изогнул бровь. Аларика, покраснев, отступила на шаг. Пробормотала, избегая встречаться с ним взглядом:
– Извини.
– Моему холодному трупу ты бы сказала то же самое? – с усмешкой осведомился он.
Эскилль лишь хотел разрядить обстановку, но вместо этого накалил ее еще больше. Лицо Аларики окаменело, она молчала, даже не пытаясь улыбнуться или пошутить в ответ. Так они и стояли, молча глядя друг на друга.
– Решила потренироваться немного, пока ждала тебя. Даже интересно было, как бы отреагировал твой отец, если бы меня здесь увидел. О его строгости ходят легенды.
– Как твоя стихия? – осторожно спросил Эскилль.
– Как обычно, – пожимая плечами, отозвалась Аларика.
Но звучавшее в голосе напряжение, каменное лицо и холодный тон охотницы на исчадий льда заставили Эскилля заподозрить, что она лжет. Выходит, странная напасть не закончилась? Почему тогда Аларика пытается скрыть это от него?
Да, она не из тех, кто спешит делиться с окружающими своими бедами, и все же Эскилля это задело. Пусть он не сам рассказал Аларике о своей тайне, но благодаря вьюге серафим была в нее посвящена. Видимо, этого не достаточно, чтобы доверить ему свой секрет.
Эскилль оставил попытки разговорить Аларику. Если она захочет ему открыться… он будет рядом.
– Нильс вызвался пойти со мной в Сердцевину. Если хочешь, мы пойдем туда вдвоем, а ты поохотишься в Ледяном Венце… или останешься в Атриви-Норд.
– С чего бы это? – Аларика, как сухой трут, вспыхнула мгновенно.
– Я просто подумал, что тебе нужно восстановиться.
Она горделиво вскинула голову, отчеканила:
– Я – огненный серафим. Духи зимы сколько угодно могут за мной охотиться, зиму в свое сердце я не впущу.
Он пожал плечами. Красиво сказано, патетично – в духе его отца, который любил подобные речи. Сам Эскилль не был мастером слова. Огонь за спиной, верный меч в руку – это тот язык, на котором он говорил.
Значит, в Сердцевину завтра они отправляются втроем. Очередной патруль, продиктованный не приказом капитана, а их личными мотивами, расставит все на свои места. Битва с исчадиями льда покажет, лжет ли Аларика или Эскилль напрасно подвергает сомнению ее слова.
Кружил снег – пушистый и спокойный, словно прирученный лисенок. Падал и падал, засыпая тренировочную арену во внутреннем дворе. По пути в казармы Эскилль вдруг понял, что тихонько напевает. Где он мог слышать эту мелодию?
Ну конечно. Ледяной Венец. Чарующая мелодия скрипки. И прекрасная незнакомка – сирена, лишенная голоса.
С той поры, как Эскилль увидел скрипачку, она не исчезала из его головы. Мысли о ней сменялись другими, но возвращались снова и снова. Возвращались, чтобы заставить сердце биться чуть чаще, чтобы оживить покрытые пылью лет воспоминания: маленький Эскилль, зачарованно наблюдающий за еще совсем молодой мамой с улыбкой на лице и скрипкой, прижатой к подбородку.
Эскилля всегда манила музыка, хотя он сам был невероятно бесталанен. Может, именно поэтому музыкально одаренные люди так его завораживали. Они как ветер в горных пиках – импульсивны, неуловимы, недосягаемы.
Когда мать Эскилля перестала играть, музыка навсегда исчезла из его жизни. Были другие звуки – лязг мечей, боевые выкрики сотоварищей, шипение огня, столкнувшегося с ледяной кожей исчадий. Но истинное волшебство – то, что призвано не убивать, а созидать, и созидать прекрасное – исчезло… До того дня, когда в жизни Эскилля появилась очаровательная скрипачка.
Мысли о ней, прочно засев в голове, теснили мысли о Сердцевине: готовясь к завтрашнему походу, он в очередной раз просматривал карту с новыми метками, оставленными на ней до памятной снежной бури. С мыслями о ледяной скрипачке Эскилль открывал дверь на стук. И лицо загадочной немой незнакомки наложилось на не менее прекрасное лицо, сдвоив их, таких разных, на мгновение.
– Что ты здесь делаешь? – удивленно спросил он.
Эскилль ждал отца. На худой конец, Нильса. Но уж точно не Аларику.
Она влетела в комнату – порыв огненного ветра, прячущий свои крылья. Но, будто пойманная в невидимые силки, остановилась на полпути. Бледные губы поджаты, меж бровей пролегла хмурая складка. Она стояла, обнимая себя за плечи, словно надеясь таким нехитрым способом согреться, и разглядывала скудное пространство комнаты, в которой господствовал камень.
Аларика молчала, будто это Эскилль был непрошеным гостем в ее доме.
– Зачем ты здесь? – тихо спросил он.
Обернувшись к нему, она прошептала – то ли переводя тему, то ли отвечая:
– Коснись меня.
В душе Эскилля боролись удивление с беспокойством. Он осторожно закрыл дверь, отрезая комнату от взглядов посторонних. Но подходить к Аларике не спешил.
Она подошла сама – легкой, танцующей походкой. Ее волнение выдавал только лихорадочный блеск глаз и закушенная губа. Эскилль невольно вздрогнул, когда огненный серафим сняла с его руки перчатку – привычный кожаный наряд. Щит для огня, что таился у него внутри.
– Не нужно бояться. Потому что я не боюсь.
Тонкими пальцами Аларика обхватила его запястье. Эскилль прекрасно осознавал, что стоит как истукан и выглядит на редкость нелепо. Но ничего поделать с собой не мог. Что-то неправильное было в происходящем. Он не знал, что, не смог бы ответить. Просто знал: все должно быть не так.
Аларика прильнула прохладной щекой к тыльной стороне его руки. Как бродячая кошка, подобранная на улице и отвыкшая от человеческой ласки. Эскилль отпрянул, смущенный – и ее жестом, и волной чувств и ощущений, что он породил. Аларика лишь рассмеялась. Перевернула ладонь Эскилля, кончиками его пальцев коснулась своей щеки.
Вздох вырвался у обоих: у него – полный изумления, у нее – какой-то странной неги. Едва веря в происходящее, Эскилль провел пальцами по красиво очерченным скулам. Показалось, или ее щеки изнутри зажглись румянцем? Он попытался отдернуть руку, но Аларика не позволила.
– Все в порядке, – успокаивающе сказала она. – Мне не больно. Мне… хорошо.
Она была так близко… Эскилль смотрел на ее порозовевшие губы – приоткрытые, будто ждущие поцелуя. И все же что-то его останавливало.
Аларика все поняла – по его взгляду, по нерешительному отчуждению. Улыбнувшись, бросила:
– Увидимся завтра.
И выпорхнула из комнаты – уже не дикое пламя, но свободолюбивая птица с огненными крыльями. Эскилль прислонился спиной к закрывшейся двери, с выдохом коснулся ее затылком.
Вот же оно, его личное счастье, которое в своих мыслях он давно уже похоронил. Протяни руку и возьми, не боясь ни обжечь, ни обжечься.
Он понимал источник своих сомнений, но решительно не понимал самого себя. Не понимал, отчего в голове звучит одна и та же мелодия – хрустальный переплет чарующих нот. Отчего думает о той, кого рядом нет – и никогда больше не будет.
Невозможно влюбиться в ту, что видел лишь однажды.
Ведь так?
Глава пятнадцатая. Полярная Звезда
Полярная Звезда оказалась высокой, словно выточенной изо льда, башней, что шпилем упиралась в набухшие снегом облака. Ведомая метелицами, Сольвейг парила на головокружительной высоте, и потолок неба казался куда ближе, чем земля. Наверное, не лишись она голоса, сейчас бы вопила от страха, не переставая. Сердце ее точно собиралось в любой момент выскочить из груди.
Путешествие закончилось, когда сестры-метелицы впорхнули на балкончик с перилами – ажурными, точно узор на окне. Задыхаясь, Сольвейг прижалась к стене башни – на тонкую вязь перил она надеяться не стала. Сестры-метелицы только посмеивались над ее страхом высоты – который, к слову, обнаружился исключительно в момент полета. Однако стоило сказать, что не всем людям – или сиренам – вообще доведется узнать, что в мире существует подобная высота. Подобные мысли успокаивали мало, однако совсем скоро страх вытеснил восторг. Сольвейг была так далека от привычного ей мира в Полярной Звезде, башне духов зимы. Тех, в чьих силах помочь ей отыскать Летту.
Сольвейг представила, как несколько дней спустя (а может, и недель – кто знает, сколько времени уйдет на пошив снежных платьев?) они с Леттой будут сидеть у камина с саламандрами в их домике, который старшая сестра приведет в порядок своей Песней, и как она будет рассказывать о своих приключениях в Полярной Звезде…
Не сразу Сольвейг вспомнила, что ничего и никому больше не расскажет. Ледяная сирена понуро опустила голову, и тут же победно вскинула ее.
Она всегда может сыграть.
Под смешки сестер-метелиц Сольвейг наконец отлепилась от стены, за ними вошла внутрь башни через тонкую – и ледяную на ощупь – балконную дверь. Спускалась по витой лестнице под аккомпанемент рождаемых в голове аккордов. Тревожная мелодия, что означала проникновение Дыхание Смерти в их дом, достигала взрывной кульминации – похищение Летты. Музыка печальная, минорная – воплощенное в нотах одиночество и тоска по сестре – сменялась восторженным мажором, полетом Сольвейг в Полярную Звезду. Теперь, когда страх высоты ушел (Сольвейг ведь больше не нужно было воочию наблюдать, как сильно она отдалилась и от земли, и от крон елей), в ее крови плескалась эйфория.
Правда, ликование утихало тем быстрее, чем больше ступенек оставалось позади. Лестница спиралью лежала вдоль залов башни, и дверь, ведущая на каждый из ярусов, была закрыта – ни малейшей щели, чтобы подглядеть, что ждало Сольвейг там.
Сестры-метелицы, что не знали усталости, летели вперед. Шумно переговаривались, на Сольвейг внимания не обращая. Самое обидно, она его обратить на себя не могла: рядом не было снега, на котором можно было писать, а для того, чтобы потянуть за рукав снежной шубки или тронуть за плечо духа зимы, она была недостаточно шустра. Точнее, сестры-метелицы были слишком быстры и неуловимы… как и полагается ветрам.
Стены башни оплетало ледяное кружево – словно вьющийся по городским стенам огненный плющ. Сольвейг, не удержавшись, на бегу коснулась узора рукой. И впрямь, ледяное. Может, своим дыханием его нарисовала Белая Невеста? Сердце, и без того измученное происходящим с ней, снова затрепетало. А что же Хозяин Зимы? Он тоже здесь? Неужели Сольвейг доведется увидеть властителей Крамарка?
«Вот глупая. Я всего лишь нанятая метелицами швея, – укорила она себя за тщеславие. – Все, что мне нужно: сшить снежные платья как можно скорей и потребовать от метелиц их плату».
Их пути сейчас наверняка разойдутся. Не станут же духи зимы стоять у Сольвейг над ухом, пока она не сделает последний стежок. Когда Сольвейг закончит работу, она даже не будет знать, где их искать… и как назвать тех, кого именно она ищет. Наверняка они – не единственные сестры-метелицы на всем Крамарке… и во всей заоблачной Полярной Звезде.
Сольвейг остановилась. Дождалась, пока раздраженные духи зимы, что успели улететь на несколько ярусов вниз, заметят пропажу и вернутся. Подышала на онемевшие от полета на морозном воздухе руки и попыталась написать что-то на оледеневшей стене. Вышло не очень удачно. Тогда она просто нацарапала ногтями слово «имя».
– Что она хочет от нас? – осведомилась младшая метелица.
Средняя пожала скрытыми шубкой плечами.
– Кажется, хочет знать, как нас зовут.
Духи зимы рассмеялись нестройным хором.
– Ох уж эти странные людские забавы. Мы же ветры. Зачем нам имена?
– Если тебе угодно, у нас уже есть имена – вьюга, пурга, поземка или метелица.
Сольвейг удивленно поморгала. Разве они не хотели отличаться друг от друга – одна метелица от другой? Разве не хотели быть ни на кого не похожими и вписать свое имя в историю своего народа? Или дети Хозяина Зимы не нуждаются в памяти о них?
Три духа зимы и потерявшая голос ледяная сирена продолжили путь. Сольвейг больше не задерживала метелиц.
В комнатушке, в которую ее привели, было лишь две швеи. И обе они были людьми – без малейшей примеси ледовой крови. Сольвейг поняла это с первого взгляда: по их бледным лицам, по стиснутым зубам и дрожащим пальцам. Они не могли согреться здесь, в промерзшей до основания башне, со снежным полотном на коленях и ледяными бисеринами, рассыпанными вокруг словно конфетти, которым бросались друг в дружку дети на празднике Возрождения, посвященном легендарному Фениксу.
Все же здесь было теплей, чем на верхних этажах, почти под облаками. Отчего, гадать не пришлось: в комнате причудливой формы – круглой, но с четырьмя скошенными углами, стояло два камина. К одному из них тонкими цепями были прикованы саламандры. Создания свободолюбивые, они не терпели подобного обращения, но, очевидно, им просто не оставили выбора. Сольвейг оторопела. Ей, сирене, что хранила внутри силу ледяной стихии, была невыносима сама мысль о таком ужасном отношении к созданию стихии огненной.
«Зачем они… так?» – ошарашено подумала она. И тут же поняла – вряд ли саламандры по собственной воле, по одному только зову, явятся в башню духов зимы.
– Пожалуйста, призовите еще саламандр, – просительно шепнула юная швея с двумя длинными темно-русыми косами. Кивнула в сторону почти погасшего камина.
Сестры-метелицы больше не улыбались. Глядя на швею своими пронзительными голубыми глазами, медленно покачали головой. Удостоила ответом девочку с косами только средняя метелица.
– Будет слишком жарко. Материал растает. Даже несмотря на наши чары, он и без того едва выдерживает ваши прикосновения.
От самих ее слов, от взгляда и тона веяло холодом. Девочка с косами вжала голову в озябшие плечи.
Сестра-метелица кивнула старой швее:
– Дай ей инструменты и обучи всему.
За духами зимы закрылась дверь – тонкое ледяное стеклышко. Ни одна из метелиц, уходя, на Сольвейг даже не взглянула. Она растерянно повернулась к швее со светлыми – но не инеевыми – волосами и паутинкой морщин на лице.
– Хильда меня звать, – вздохнула та. – И чего вас, мелочь, так и тянет в эту треклятую башню?
Из короткой фразы Сольвейг сделала два вывода. Первый: Хильда здесь давно, и не раз наблюдала, как одна швея сменяет другую. Второй: большинство из них были совсем молоденькими – как сама Сольвейг или девочка с косами, что сейчас, ежась, шила.
Сколько же людей, что пропадали в снежных пустошах и лесах Крамарка, оказывались в Полярной Звезде?
– Ледяная, что ли? Сирена? – хмуро заметила Хильда, оглядев ее серебрящиеся волосы и легкий наряд. – Чего ж ты здесь забыла?
Сольвейг пожала плечами. У каждого из тех, кто когда-либо находился в этой комнате, были свои причины на то, чтобы согласиться работать на духов зимы в Полярной Звезде. Ей мучительно хотелось расспросить швей: неужели и их сестры-метелицы, вьюги-плакальщицы и пурги-пересмешницы спасли из холодных лап неминуемой смерти и привели сюда? Жаль, немота была плохим подспорьем любопытству.
Ей всучили в руки полотно из самого настоящего снега – будто осторожно вырезали корочку наста или крупинки рыхлого снега под ним связали между собой. Материя оказалась мягкой и пушистой, словно мех, но холодной, узнаваемой. Рассыпаться в руках она не спешила. Сольвейг оторвала от края и положила на палец одну хрупкую снежинку, поднесла ее к глазам. Прищурившись, она смогла рассмотреть исходящее от нее свечение – шлейф чьих-то искусных чар. Сверху Хильда положила рулон тонкий и ажурный, словно снятое со стен башни инеевое кружево. Последними в руки Сольвейг легли тонкие, словно человеческий волос, серебристые нити.
– Отлитый во льду лунный свет, говорят, – хмыкнула Хильда. – Врут, наверное. Но скрепляют они на славу.
Сольвейг разложила на полу снежную ткань. Ножницами каждой швее служил кусок льдины, заточенный ветрами до бритвенной остроты. Иголкой – заостренная на конце и явно зачарованная хвоинка. Впрочем, зачарованным здесь, в Полярной Звезде, был даже воздух.
– Наш труд ручной – ткацкие станки для такой тонкой работы не годятся, – со вздохом сообщила Хильда, чьи руки покраснели от холода. – Зато мерки снимать не надо. Хорошо, когда твои заказчицы – ветра. Втиснутся в любой наряд.
Сольвейг уселась прямо на пол, напротив швей, что сидели спиной к камину – там пол был хоть немного прогрет. Отсутствие тепла ее не беспокоило. Ей нужно как можно скорее сшить для метелиц дюжину платьев, и каждая минута промедления отодвигала от нее встречу с сестрой. Поэтому Сольвейг немедленно принялась за дело. Отметила нужные мерки хвоинками на белом полотне и раскроила ткань на будущее платье.
Пусть иголка и была заколдованной, но колола она ничуть не меньше настоящей. Сольвейг не сразу совладала с непривычным инструментом. Главное – не исколоть себе все пальцы до крови, чтобы не испортить наряд. Но руки помнили, что нужно делать, знали, что такое – аккуратный отрез, ровный стежок, безупречная строчка.
Сольвейг с восторгом истинной швеи, которая ценила хорошую, красивую ткань, разглядела вмороженные по краю полотна нити инея. Духи зимы, что его соткали, были весьма искусны в обращении со льдом и снегом, но управляться с полученным полотном – шить – не умели. Да, духи зимы могли слепить снежный наряд, покрывая свое тело снежинками, а потом заставить их раствориться или опасть крупинками на землю. Но, судя по неоконченному шитью в руках Хильды, им хотелось чего-то более… замысловатого, самобытного, диковинного. Например, платья с пуговками из льдинок, с похожими на бриллианты застежками и крохотными крючками из мелких косточек речной рыбы.
«Вот уж никогда бы не подумала, что духи зимы – модницы», – фыркнула про себя Сольвейг. Вдруг представилось, как сестры-метелицы прилетают в их с Леттой скромный магазинчик за новыми снежными нарядами. После того, как сестра найдется, и все останется позади.
Она запрещала себе думать о том, что исчадиям льда незачем похищать людей, чтобы потом оставить их в живых. Отказывалась признавать, что ответ сестер-метелиц может разбить ей сердце на осколки. Если думать так, можно легко утратить волю к жизни. Перестать верить, перестать бороться.
Сольвейг нужна была вера. Пусть даже вера в чудеса.
А потому она продолжала мечтать о вечерних концертах для Летты, о сестрах-метелицах в их ателье. Фантазии не мешали ее рукам прокладывать аккуратные строчки по ткани. Сольвейг отмечала дорогу к цели мелкими шажками, которыми ей служили стежки. Лунная или нет, нить действительно была очень тонкой, но крепкой. Она сложила лицевой стороной друг к другу два отреза снежных полотна, аккуратно их сметала. Иней кружевом пустила по подолу. Слишком хрупкий и тонкий, он не таял от прикосновений, что могло случиться с другими швеями – руки Сольвейг были достаточно холодны. Работа спорилась, и Хильда с девочкой поглядывали на нее с удивленным любопытством.
Через несколько часов подали обед: дверь-льдинка распахнулась, и ветер, что решился остаться безликим, протолкнул через порог ледяной поднос. Еды не так много, и вся – из прилегающих к снежным пустошам лесов: грибы, ягоды и кедровые орехи. А еще – шишки, хвойные иголки, какие-то странные и явно несъедобные листья и даже… ледяная лоза. На последнюю Сольвейг взглянула с хмурым неодобрением – кражу ожерелья с клыками тилькхе коварному растению она так и не простила.
При мысли о снежном страже сердце снова заныло. Еще одна утрата и эта уже, возможно, навсегда. Но тилкхе не умирают по-настоящему, они могут лишь потерять связь с хозяйкой-сиреной. И года спустя обрести новую связь, уже с кем-то другим.
«Он будет жить. Это главное», – сморгнув слезы, твердо сказала себе Сольвейг.
– Это все, что нам дают, – скривилась юная швея.
– Кажется, духи зимы толком не знают, что едят люди, – вздохнула Хильда. – Мы пытались им объяснить, а толку-то?
Сольвейг съела поджаренные Хильдой на огне саламандры грибы и горсть ягод вперемешку с орехами. Оставшиеся ягоды рассыпала по снежной ткани и аккуратно, за кожицу, прихватила нитью. Получился очень красивый узор, который разбавил белоснежную монотонность наряда яркими всплесками красного.
– Гляди-ка! – Хильда нависла над разложенной на полу тканью, уперев руки в бока. – Да ты у нас мастерица!
Сольвейг зарделась – давно не слышала от чужих людей такой искренней похвалы.
Когда день начал клониться к закату, первый наряд с широкой летящей юбкой, украшенной инеевым кружевом и красными ягодами, был готов. Девочка посмотрела на него с завистью (тоже вместо дней и часов считала платья до свободы), Хильда – с одобрением. Даже сестру-метелицу, что заглянула к ним, новый, с иголочки, наряд впечатлил – как и то, как быстро он был создан.
Швей развели по разным ледовым комнатам – быть может, чтобы сообща не строили планы побега? В той, что предназначалась Сольвейг, не было ни кровати, ни матраса – только перина. Пуховая на первый взгляд, она оказалась набитой мягким рыхлым снегом. Он не таял, зачарованный, но и заморозить ее не мог.
Как только метелица закрыла за собой дверь и запечатала замок прикосновением ладони, Сольвейг подошла к камину с пойманной в ловушку цепей саламандрой. Охая от обжигающей боли, попыталась ее освободить. Холод ей все равно не страшен, а бедные ящерки обречены на страдания и неволю. К разочарованию Сольвейг, ничего не вышло. Будь с ней голос сирены, заморозила бы цепи до основания, а после разбила бы их как обычный лед. А без силы Песни у нее оставались только хрупкие человеческие руки.
Сольвейг вздохнула с сожалением и легла на перину. Бедные Хильда с юной швеей… Выбор у них не прост, и каждый вариант не без изъяна: или заснуть на холодной, но мягкой перине, или на согретом, но ужасно твердом каменном полу у камина. Сольвейг заставила себя отрешиться от всех прочих мыслей и закрыла глаза. Ее и свободу вдали от Полярной Звезды, в их домике, наполненном музыкой скрипки и мелодичным голосом Летты, разделяла такая малость!
Одиннадцать платьев, сшитых из снега, инея и льда.
