Текст книги "Любовь вслепую или Помощница для Дракона (СИ)"

Автор книги: Маргарита Абрамова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

ГЛАВА 25

Барретт

– Я долечу с вами до Рейторы, – произносит спокойно, будто это самое разумное и очевидное решение в мире. – А там… попробую устроиться в тот самый приют.

А у меня чуть ли не пар из ушей!

– Что?! – переспрашиваю как идиот, хотя все прекрасно расслышал. – Мы вместе прибыли и должны вместе вернуться, – пытаюсь найти достойный аргумент.

Но это не военная операция, не поход.

– Мне нельзя возвращаться. Я не хочу становиться женой Олдмана.

– Так и не становись. Я все улажу.

– Каким образом?

Естественно, я не думал об этом и понятия не имею как, но уж со стариком я в состоянии разобраться, чтобы не смел зариться на… чужое.

– Там и решим. Поживешь пока у меня.

Амелия отрицательно качает головой. Я сильнее напрягаюсь.

– Это неуместно.

– Жила же как-то этот месяц?

– Тогда никто не знал, что я девушка. Это были другие обстоятельства. А теперь… – она делает паузу, – теперь все иначе.

– И сейчас, если хочешь, не узнают.

– Я вам больше не нужна. Вы отлично себя чувствуете… А крыло… Попросите кого-нибудь помочь.

– Я дам тебе защиту. Ко мне никто не сунется.

– Да. Но… Я не хочу, – она произносит эти слова так просто и так окончательно, что у меня перехватывает дыхание. – Пойдут разговоры. Все начнут шептаться, что я… что я живу с вами без брака. Что я ваша содержанка или что похуже. Это погубит репутацию Лили. А так… я просто пропала и пропала. Сестра будет спокойно учиться.

Все внутри противилось ее решению. Но и причины ей отказать нет.

Я не мог сказать правду. Не мог выложить на стол: «Мне не хочется тебя отпускать».

Видимо, призраки подшутили над ней тем вечером, раз она оказалась в моей спальне. В одном полотенце. Я помню нежность ее кожи под своими пальцами. А она сбежала…

Она видела меня слабым…

Ни одна женщина не захочет такого мужчину, поэтому и сбежала. А сейчас… Сейчас я вижу. Я здоров. Но это ничего не меняет в ее глазах, да?

Похоже, она и сейчас не допускает мысли о возможности оказаться в моей постели.

Стоит вся дрожит и смотрит своими наивными глазами. Так же, как смотрела на меня во сне. Но потом она подходила ближе, я притягивал ее к себе и впивался в ее пухлые губы своими…

Я опустил взгляд на них… Они слегка приоткрыты от волнения.

Она права. Нам лучше расстаться. Иначе я не сдержусь.

Девчонка помогла мне, нужно уважать ее решение!

Не такая уж большая плата за помощь – побыть дураком некоторое время!

Такая красивая!

Как они не видели, что перед ними девушка?! Ладно, Зигмунд старик… Но Френсис…

Худенькая только очень…

Надо прекращать. Эти мысли заведут куда не надо, туда, где нет места благодарности или простой человеческой порядочности.

Как бы мне ни хотелось иного… Я никогда не связывался с такими, как она. С невинными девицами из хороших семей, которым нужны клятвы, замки и будущее. Им надо гораздо большего, чем просто постель. А я… я не дам большего. Не умею. Не хочу этих пут.

– Хорошо, – выдавливаю из себя. Драконья сущность беснуется, протестуя против этой капитуляции, но я умею ее контролировать.

Я еще не пришел в себя от ее одурманивающего цветочного аромата жасмина. Только-только стал привыкать к нему, учился сдерживать себя, не злиться в ее присутствии. Пока плохо получается. Периодически срываюсь. И следующий срыв может оказаться куда опаснее.

Время до Рейторы кажется мгновением.

– Давайте прощаться, – говорит несмело, закусывая губу, и это движение сводит меня с ума.

– Да… Точно решила? Справишься одна? – спрашиваю, хотя уже отдал ей почти все деньги, что у нас были при себе. Себе оставил горсть золотых. Этого хватит, чтобы долететь до дома без остановок, отдохнуть пару раз в форме дракона в лесу, чтобы не снимать проклятое крыло.

– Должна, – вижу, что храбрится. – Мне немного непривычно одной, – признается.

Киваю. Мне и самому как-то не по себе. За эти два года слепоты я полюбил одиночество, привык к затворничеству, а сейчас навалилась непривычная пустота. Но какая-то иная… Объяснений ей у меня нет.

Она переминается с ноги на ногу, не зная, что еще сказать, как закончить эту неловкую сцену.

И тогда, движимый импульсом, который сильнее разума, я распахиваю объятия. Молча. Призываю обняться.

Она смотрит недоверчиво, колеблется, но все же делает два маленьких шага вперед, преодолевая расстояние. Ее тело, худенькое и легкое, прижимается к моей груди. Я обнимаю ее, чувствуя, как бьется ее сердце – часто-часто, как у пойманной птички.

– Простите, что врала, – произносит тихо.

Мы разрываем объятия, отстраняемся ровно настолько, чтобы снова увидеть лица друг друга. И я не выдерживаю.

Наклоняюсь и целую ее. Глубоко, по-мужски, по-драконьи – властно, жадно, без спроса.

Это месть за все вранье и за ту боль расставания, которую я не хочу признавать. Ее губы мягкие, податливые, и она на секунду замирает в шоке, а потом слабо, беспомощно отвечает. И этот едва уловимый ответ сводит меня с ума окончательно.

Я отпускаю ее так же резко, как и начал.

– Зачем вы?.. – начинает она, касаясь пальцами губ, ее глаза огромны.

– Теперь мы в расчете за вранье, – перебиваю, и мой голос хрипит от сдерживаемой бури. – Прощай, Амелия Элфорд.

И, не давая себе ни секунды на раздумья, оборачиваюсь в дракона. Подталкивая мордой протез. Она в последний раз пристегивает его, и я взмываю в небо.

Лечу, ветер гудит. А потом понимаю, что это не ветер, а мои мысли. Шквалом проносятся в голове, не утихая ни на минуту. Мне бы радоваться, что все получилось. Что я вновь вижу и никаких привязанных призраков… Да вот только мысли все о ней… Об обманщице, сводящей с ума своим жасминовым ароматом, застенчивой улыбкой и таким открытым взглядом. Обманщице, которой хочется все простить.

Еще вчера я жить не хотел. Считал, что все кончено и лучше умереть, чем прозябать слепым калекой.

И вот я возвращаюсь домой с победой.

А что меня там ждет?! Зачем я туда лечу?! Пустой дом… Старый слуга, единственный, кто был предан до самой смерти, и тот умер…

Да и, по правде говоря, это не моя победа, а ее.

Она не дала сдаться. Она возилась с протезом, когда я орал от боли и ярости. Она пыталась достучаться, когда я был беспомощен. Она пошла со мной на Север и отдала свою кровь для ритуала, который вернул мне зрение. Она… а я? Я что сделал? Тащился как обуза, злился на весь мир и в конце… в конце отпустил ее. Потому что не нашел слов. Потому что гордость оказалась сильнее.

«Вы такой же, как прежде…»

Проносятся ее слова.

Гордец. Тот, что смотрел на мир сверху вниз, считая всех ниже себя, менее значимыми, глупее, слабее. Генерал, вознесшийся на вершину благодаря силе и воле, уверовавший в свою непобедимость, высоко взлетевший и с грохотом, больно, унизительно рухнувший с этой высоты в яму собственной беспомощности. Она увидела не героя, не жертву, а именно это – падшего гордеца, который даже на дне продолжал рычать как раненый зверь, не желая признать, что сам сломал себе крылья.

С рыком, вырывающимся из самой глотки, я срываюсь вниз, почти в пике, к самой земле.

В лепешку бы, чтобы не чувствовать это.

Огонь врывается в кровь, сердце колотится. Мир сужается до скорости, высоты, опасности. Потом резкий, с размаху взмах крыльев, и я взмываю вверх, к низким свинцовым тучам, будто пытаясь вырваться из самого себя, оттолкнуться от этих мыслей. Но не помогает. Физическая встряска лишь на секунду заглушает внутреннюю бурю, а потом все возвращается еще острее.

Потому что от себя не улетишь.

Нет… Я изменился!

Два года в одиночестве показали истинную цену многому. Цену «дружбе» боевых товарищей, которые разъехались по своим поместьям, прислав в лучшем случае формальные письма. Цену «любви» тех женщин, что вились вокруг сильного и влиятельного генерала и растворились, как дым, когда от него остался лишь слепой злой калека. Цену власти, которая оказалась беспомощна против древнего проклятья и собственных страхов. И цену всей прочей чепухи: светских условностей, показной роскоши, пустой болтовни…

Я изменился. И именно поэтому стремление к пустому особняку и старой жизни кажется теперь не возвращением домой, а возвращением в клетку. В клетку, которую я сам для себя построил и в которой мне теперь невыносимо.

Я лечу, но направление кажется бессмысленным. Скорость – попыткой убежать. А тяжесть в груди – единственной правдой, от которой не уйти, даже мчась быстрее ветра.

Разворачиваюсь и лечу обратно. Не могу.

Не раздумывая больше. Не анализируя. Просто потому, что не могу иначе.

Не знаю, что ей скажу.

Но принимаю это решение, и становится легче. Потому что оно правильное. Шум затихает, дыхание выравнивается.

Я дурак! Полный и беспросветный!

Просто побуду рядом, помогу обустроиться.

Ведь она совсем одна в чужом городе. Видел же, что храбрится.

Почему сразу не предложил? Испугался?

Боевой генерал, прошедший десятки сражений, видавший смерть, струсил. Всегда же не боялся смотреть опасности в лицо, а девчонки испугался. Ее влияния на меня.

Она первая женщина, кого я возил на спине. А это многое значит для дракона. Давно прошли времена истинности, но что-то древнее, забытое дает о себе знать. Ни один дракон не посадит на спину кого попало. Я уже рассказывал это Амалю… Мой помощник оказался девушкой, перевернувшей все мое мышление. Кто бы мог подумать, что Амелия Элфорд так прочно поселится в моей голове.

Ни за одной девицей я не бегал прежде…

А нужен ли я? Ведь со мной действительно непросто. Я грубый, резкий, с тяжелым характером, с прошлым, от которого тянет гарью и кровью. У меня нет мягкости, я не способен на нежные чувства. А она молодая. У нее вся жизнь впереди. Она заслуживает кого-то… другого. Кто не придет с грузом проклятий и протезом, а подарит ей больше.

Раз она сбежала от Олдмана, то хочет для себя иного будущего. Отрастила все же шипы!

Но я летел. Наперекор страхам, наперекор логике, наперекор всему. Потому что иногда правильное решение не бывает удобным или разумным. Оно просто должно быть сделано.

Пусть откажет сама, лично. Не сбегу, а приму отказ в лицо.

ГЛАВА 26

Барретт

И этот протез еще! Вечно надо думать, куда его примостить и спрятать. Грех, конечно, жаловаться, я теперь не слеп и в состоянии сам его носить. А вообще, нужно заказать артефакт, уменьшающий размеры предметов. Цену запросят высокую, но зато как облегчит жизнь!

Главное – правильно его зачаровать. Если задействовать на моей ауре, чтобы он был зафиксирован на мне и в полете увеличивался вместе с моим телом. Похожий артефакт-клеймо под кожей у каждого дракона с детства, чтобы оставаться в одежде после оборота. Похоже, стоит обратиться именно к этим артефакторам. Суть примерно одна.

Мысль о том, чтобы таскать с собой постоянно помощника, личного оруженосца для этой процедуры, даже не рассматривалась. Такое было позволено лишь Амалю… Амелии. За помощь и в случае крайней необходимости. Теперь же надо продумать другой вариант.

Амелия остановилась в той же гостинице, так что я направился сразу туда. За два часа моего отсутствия, думаю, девушка не успела сменить пристанище. Возможно, дошла до приюта, чтобы навести справки о работе, а может, просто сидела в номере, пытаясь осмыслить свое новое одинокое положение.

Кстати, приют и та девочка – отличная благовидная причина для моего возвращения, если она потребуется. Я ведь и правда собирался по прилете домой выделить крупную сумму и этому приюту, а также организовать личное попечительство именно для Ханны. Эта малышка не только помогла нам своим предсказанием, но и ее отец погиб при битве на Кровавом утесе. Я чувствовал ответственность и вину.

Уже подлетая назад к Рейторе, я немного остыл и подумал, что главное – не спугнуть Амелию своим напором. Прекрасно помню, как она улепетывала из моей спальни. Да и самому не стоит торопиться, просто побыть с ней. Может, это помутнение пройдет…

Желание увидеть ее было очень сильным. Такая необъяснимая тяга. Так сильно я желал лишь одного в жизни – снова летать. И, заполучив эту возможность, будто обрел второе дыхание. Неужели и с «той самой женщиной» так? Вдруг это всего лишь последствия общего нервного напряжения и благодарности, гипертрофированные возвращенными к жизни чувствами?

Приземлившись там же, где мы попрощались, прихватил с собой крыло. Занес его в конюшню, где на меня удивленно посмотрел мужик, следящий за лошадьми.

– Моя… Мой, – исправился. Амелия не торопилась раскрывать себя окружающим, – мой спутник у себя? – спросил у той же самой девицы за стойкой.

– Не-ет, – протянула она, удивленно вглядываясь в мое лицо, не сразу признавая без повязки на глазах. Затем покачала она головой: – Ушел часа два назад и больше не возвращался.

– Хорошо. Спасибо.

– Вы будете оформлять комнату?

– Да. Соседнюю с той, где остановился мой помощник. И еще… я оставил свое крыло в конюшне, – протянул ей монеты.

– Крыло? – переспросила она, не понимая.

– Да. Огромное драконье крыло, – терпеливо пояснил, и впервые за этот день на моем лице мелькнуло что-то вроде усмешки. Абсурдность ситуации была очевидна. – Мне надо, чтобы оно было в целости и сохранности.

– Хорошо, – ответила запинаясь, и в ее глазах читалось сомнение: то ли я шучу, то ли я опасный безумец.

Ну а что поделать? Не в номер же его заносить, а постоянно маскировать и прятать от посторонних глаз тоже крайне неудобно. А так лежит себе под присмотром конюха, вроде как под охраной.

Девушка дала мне ключ, но в комнату я не пошел. Отправился на улицу.

Амелия, скорее всего, пошла в приют. Но что-то подозрительно долго ее нет. Путь от гостиницы до приюта занимает от силы двадцать минут. Не случилось ли чего? Напало волнение, быстро перерастающее в тревогу. Вот зачем оставил ее одну? Устремился к приюту.

По дороге к нему заметил на центральной площади оживление. Народ толпился плотным кольцом, перешептывался, кто-то вставал на цыпочки, чтобы разглядеть что-то в центре. Может, девушку как раз это и задержало? Но вроде среди людей ее не было, как ни вглядывался.

– Что там случилось? – резко спросил, подходя ближе к краю толпы, хватая за плечо первого попавшегося мужика в потрепанном тулупе.

– Да юнцу какому-то плохо стало. Шел-шел и грохнулся, – пожал тот плечами.

Юнцу?! Тревога усилилась!

– А ну, пропустите! – я пробрался сквозь толпу и вмиг замер, обжегшись увиденным.

Амелия лежала на боку на утоптанном снегу, свернувшись калачиком, будто пытаясь согреться. Лицо было белым, а губы синими. Шапка слетела, и русые волосы растрепались, смешавшись со снежной крошкой. Кто-то из толпы произнес фразу, от которой кровь застыла в жилах:

– Да холодный он… Дохлый, поди. Зря суетитесь.

– Холодный. Умер… – разносила толпа.

Эти слова ударили по мозгам, как молот. Не может быть! Не после всего…

– Отойдите! – прорычал так, что ближайшие зеваки попятились, натыкаясь друг на друга. Рухнул перед ней на колени.

Кожа была ледяной, восковой, пугающе безжизненной.

Как, черт возьми, она могла замерзнуть за два часа?! Она была в теплой одежде, мороз крепчал, но не до смертельной стужи. В голове не укладывалось!

Сколько раз я видел смерть на поле боя? Сотни. Тысячи. А в ту секунду, глядя на ее белое безжизненное лицо, весь этот опыт вылетел из головы, оставив лишь пустоту и панику, пробирающую все нутро. Вместо четких действий – ступор.

Я приложил руку к ее шее под грубым воротником рубахи, ища пульс. Ничего! Ни малейшего намека на биение крови.

Отчаяние, острое и слепое, сжало горло. Нет. Не может быть!

Я распахнул ее тулуп, грубо отстегнув роговые пуговицы, и приник ухом к груди, под тонкую, уже промерзшую шерстяную рубаху. Свой собственный гул в ушах мешал слушать. Я заставил себя замереть, затаить дыхание. Секунда. Две. Тишина. А потом… Потом сквозь ледяную тишину донесся слабый, еле уловимый звук.

Раз… Длинная мучительная пауза. Еще раз… Сердце билось, но с чудовищной задержкой.

Я зажал ей нос, сделал глубокий вдох и плотно прижался губами к ее холодным синеватым губам. Вдул воздух из своих легких в ее. Ее грудь слабо приподнялась. Я отстранился, давая воздуху выйти, наблюдая, как грудная клетка опадает. Никаких собственных вдохов. Снова и снова. Мои губы ощущали лишь леденящий холод ее кожи и полное, пугающее отсутствие реакции.

– Дыши, черт тебя побери! – прохрипел сквозь стиснутые зубы после четвертого вдувания, отчаянно надавливая основанием ладони на центр ее грудины, имитируя ритмичные толчки.

Когда я уже почти потерял надежду, под моими губами что-то дрогнуло. Ее губы, казалось, на градус согрелись от моего дыхания. И потом слабый, прерывистый, хриплый вздох. Ее собственный. Воздух с трудом прошел через сжатые дыхательные пути. Грудная клетка снова поднялась, уже самостоятельно, пусть и едва заметно.

Она не открыла глаза. Но слабый пар вырвался из ее рта и растворился в холодном воздухе. Она дышала. Неравномерно, с ужасными паузами, но дышала.

Облегчение, острое и всесокрушающее, ударило по мне, едва не лишив сил. Но времени раскисать не было. Каждая секунда дорога!

Я стремительно застегнул ее тулуп, натянул на голову сбившуюся шапку и, не раздумывая, подхватил Амелию на руки. Прижал к себе, пытаясь согреть хоть остатками собственного тепла.

– Где здесь ближайшая лечебница или хоть какой-то лекарь? – спросил у зевак хриплым от напряжения голосом.

Толпа зашепталась. Многие просто пялились, удивляясь, что парень живой.

– Так на Аптекарской… Доктор Генрих. Дом с зеленой вывеской, – вперед вышел паренек лет двенадцати, тыча пальцем в сторону одной из улочек.

Я кивнул ему, коротко и резко.

– Проводишь – получишь золотой.

Он глаза округлил и, не раздумывая, рванул вперед. Я понесся следом, прижимая Амелию крепче. Бежал, не чувствуя усталости, сжав зубы от ярости на себя, на эту ситуацию, на весь этот проклятый мир.

Улочки Рейторы петляли, но паренек вел уверенно, оборачиваясь, чтобы убедиться, что я не отстал. Наконец он свернул в переулок и указал на небольшой, но крепкий двухэтажный дом с темными ставнями и той самой обещанной зеленой вывеской, на которой сквозь слой снега угадывались символы чаши и змеи.

Не сбавляя шага, подбежал к тяжелой дубовой двери и, не найдя сил для церемоний, ударил по ней ногой.

– Открывайте! Нужна помощь! – рявкнул я, не прекращая стучать.

Через несколько мучительных секунд щелкнул замок, дверь приоткрылась, и в проеме показалось усталое, недовольное лицо пожилого мужчины в очках с седой жидкой бородкой.

– Что за безобразие? Лечебница закры…

– Она умирает, – перебил его, входя вперед плечом и заставляя отступить. – Холод. Остановка сердца была. Сейчас дышит, но едва. Похоже на что-то магическое, – высказал свои предположения. Слишком странным было состояние девушки.

Мой тон и, видимо, отчаянный вид заставили лекаря сменить гнев на сосредоточенность. Он быстро окинул взглядом Амелию в моих руках.

– Заносите.

Я прошел за ним в небольшую, пропахшую спиртом и травами комнату, уставленную шкафами со склянками. Аккуратно уложил Амелию на кушетку.

– Что случилось? – спросил доктор, уже нащупывая пульс на ее запястье, его брови поползли вверх от удивления или тревоги.

– Нашел на площади. Без сознания, ледяная. Пульс едва прощупывался, дыхания не было.

– Сердце бьется… но странно, – пробормотал лекарь, прикладывая к ее груди странный продолговатый деревянный инструмент. Слушал долго, лицо его становилось все мрачнее. – Медленно. Словно засыпает. И температура тела… неестественно низкая. Это не просто переохлаждение.

Все подтверждалось. Если бы я не вернулся, то она бы там так и замерзла, никому не нужная. Злость, что оставил ее одну, усиливалась.

– Действительно, похоже на магическое воздействие, – он посмотрел на меня поверх очков. – Причем северной направленности.

– Делайте что можете. Согрейте. Приведите в чувство. Деньги не вопрос.

Лекарь кивнул, уже роясь в шкафу.

– Помогите раздеть ее до белья и завернуть в шерстяные одеяла. Разотрите конечности, чтобы кровь пошла. Я приготовлю согревающий отвар и стимулятор для сердца. А также вот, – он протянул мне круглый артефакт, светящийся желтым, – амулет должен нейтрализовать или, по крайней мере, замедлить магическое воздействие. Приложите к груди.

Целительский артефакт ярче засветился, стоило мне приложить его к груди Амелии. Он сразу же активировался и принялся за работу. Я наблюдал, затаив дыхание, как артефакт мягко вибрирует, вытягивая из тела девушки словно настоящий холодный воздух, инеем оседающий на медной оправе.

Похоже, ледяной дух что-то провернул. Я же знал, что у всего есть цена. Но наивно понадеялся, что девственной крови окажется достаточно для справедливого обмена. Видимо, нет. Нас провели, использовали как пешек в игре сил, которым нет дела до смертных судеб. Высшие сущности обожают такие ироничные, жестокие шутки – спасти одного ценой другого. И я чувствовал себя виноватым, что за мое исцеление расплачивается Амелия, ни в чем не виноватая.

Надеялся, что лекарь ей поможет и все не так плохо, как выглядит.

Девушка наконец ровно задышала, а лицо обрело нормальный цвет. Не полноценный розовый, но уже как при обычной болезни, а не мертвецки белый.

Я сжал ее ладонь, целуя пальцы и согревая своим дыханием.

Ее веки затрепетали, ресницы дрогнули, и спустя несколько секунд они чуть приоткрылись.

Я, кажется, вздохнул так глубоко и облегченно, что это было больше похоже на стон, и сделал это одновременно с ее первым осознанным, хоть и слабым вдохом.

Амелия зашевелилась, ее голова с трудом повернулась на подушке в мою сторону. Взгляд долго блуждал, прежде чем сфокусироваться на моем лице.

– Какой… реальный сон, – тихо прошептала, и в уголках ее губ дрогнула едва уловимая слабая улыбка.

А у меня сердце екнуло так, что захотелось разреветься, впервые с детства. Не плакал, даже когда умерла мать. Она думала, что спит, а я все эти часы себе места не находил, метался, проклинал себя и весь мир, думал, что потерял ее… навсегда. Словно кто-то вырвал из груди что-то еще не оформившееся, но уже жизненно важное.

Амелия выглядела такой уязвимой, хрупкой, что боялся притронуться, боялся что-то сказать. Просто смотрел, впитывая каждый миг ее возвращения. Значит, она… рада меня видеть?

– Я здесь. Настоящий, – голос совсем охрип.

Она медленно, с усилием качнула головой, отрицая.

– Нет. Вы бы не вернулись…

Она и предположить не могла, какая буря металась во мне. Как я, словно трус, не решался на эту встречу, не знал, что ей сказать. А в итоге говорить и не пришлось.

– Отчего же? Подумал, что не стоит тебя оставлять одну. И видишь, угадал… – слова давались тяжело, потому что картина того, что могло бы случиться, не вернись я, стояла перед глазами, леденя душу. – Что случилось, Амелия?

– Не знаю… – она закрыла глаза, собираясь с силами. – Мне стало так холодно… Я шла из приюта… Они согласились. Взяли на работу… нянечкой… Я люблю детей… – на ее лице на миг отразилась слабая, чистая радость от этой маленькой победы, но тут же сменилась гримасой боли. Она вдруг закашлялась, судорожно, беззвучно, и когда приложила руку к губам, на бледной коже остался яркий алый след.

Я тут же вскочил, собираясь немедленно позвать доктора, но он сам уже появился в проеме.

– У нее кровь… – оповестил его.

– Внутреннего кровотечения же нет, – удивился врач. – Приподнимите ее и напоите, – протянул мне теплый отвар. – Это укрепит силы и немного согреет изнутри.

Он опять начал рыться в своем шкафу, выуживая один артефакт за другим, прикладывая их к Амелии, сверяясь с показаниями. Некоторые слабо светились, другие оставались темными.

Я аккуратно приподнял Амелию, поддерживая ее спину, и поднес чашку к ее губам. Она сделала несколько мелких глотков, поморщившись, но жидкость, казалось, пошла на пользу. Напряжение в ее чертах немного спало, дыхание стало чуть глубже. Она даже попыталась сама удержать чашку, но пальцы дрожали слишком сильно.

Доктор поднес к ее груди еще один артефакт – на этот раз сложную конструкцию из хрустальных трубочек, внутри которой перекатывалась мерцающая жидкость. Устройство еле теплилось тусклым светом.

– Заряда в нем мало, почти нет, – прокомментировал лекарь, не отрывая взгляда от показаний. – И стоит такое… очень дорого. Редкая вещь, отслеживает потоки жизненной энергии.

– Я все оплачу, – немедленно заверил его, хотя осознавал, что денег при себе почти не осталось. Ничего, напишу расписку. Еще и мальцу деньги не отдал, что сопроводил меня сюда. Но все потом!

– Я не о том, – он покачал головой, его голос стал озабоченным. – Я к тому, что артефакт давно не подзаряжался и может не хватить сил на полную диагностику. Но дело даже не в этом… – он постучал пальцем по хрустальной трубочке. – Артефакты сбоят. Показывают не то, что должны. Энергетическая картина скачет, искажается. Это… ненормально.

Амелия от его манипуляций и слабости снова погрузилась в беспокойный поверхностный сон.

– Слишком быстро возвращаются симптомы, – констатировал врач, откладывая устройство. – Значит, воздействие не просто сильное – оно активное, живое. Оно борется с любым вмешательством.

И он был прав. Как только действие отвара начало ослабевать, холод вернулся. Она снова побледнела, губы вновь приобрели синеватый оттенок. На лбу выступила испарина, но кожа под ней была ледяной. Врач снова и снова проверял пульс, слушал сердце, прикладывал артефакты, но они лишь фиксировали странный волнообразный процесс: жизненные силы то поднимались, то падали, будто что-то внутри нее боролось само с собой, замерзая и оттаивая в каком-то неведомом смертельном цикле.

На лице врача читались растерянность и профессиональная досада.

– Я не могу найти причину, – признался он. – Это не болезнь в обычном понимании. Тело… оно в порядке, если не считать этого дикого холода и странных колебаний. Это похоже на… внедренный магический паттерн. Или на пробуждение некоей силы, с которой ее организм не справляется. Мне не хватает знаний или инструментов. Нужен специалист по северной, именно ледяной магии. Или… тот, кто это сделал.

Его слова отозвались во мне глухим знакомым эхом. Все это – растерянность врачей, неработающие артефакты, необъяснимые симптомы – до боли напоминало мой собственный случай. Что только ни делали наши светила и маги-целители, но результата не получили. Возможно, хорошо, что мы не успели уехать далеко от границы, от тех самых земель, где коренилась эта сила. Но перемещать ее сейчас на такое, казалось бы, небольшое расстояние, искать какого-то северного мага было немыслимо опасно и рискованно.

Я сжал кулаки от бессилия и подошел к кушетке. Вновь прикоснулся к Амелии. Взял ее холодную безвольную ладонь в свою.

Она точно так же боролась за меня, сидела у моей кровати в ту темную ночь, когда я был готов сдаться. И в итоге помогла, вытащила, а я не могу…

– Похоже, вы на нее влияете, – внезапно произнес доктор, внимательно наблюдая за Амелией. Действительно, в момент, когда я взял ее руку, мелкая дрожь в ее теле чуть утихла, а дыхание стало чуть спокойнее.

– Ей становится немного лучше от вашего прикосновения.

А ведь и в прошлый раз она пришла в сознание, когда я согревал ее ладонь. Я же думал, что это эффект от целительского артефакта.

Я нахмурился, не понимая.

– У вас связь?

– Нет, – я подумал, что он имеет в виду плотскую близость.

– Магическая, родовая, договорная? – уточнил доктор, глядя на меня поверх очков, будто не услышал мой ответ.

– Ничего такого.

– Ну как же нет… – пробормотал лекарь, он решительно откинул край одеяла, укрывавшего Амелию, и взял ее свободную руку. – Вот же, смотрите. Я раньше не обратил внимания, думал, просто сосуды… но нет.

Он приподнял ее руку, показывая мне внутреннюю сторону предплечья. И я увидел. Узор. Бледно-серый, почти сизый, как след от легкого обморожения, но невероятно сложный и четкий. Это была ажурная замысловатая вязь из линий и символов, которые переплетались, образуя единую структуру, которую я раньше видел только в книгах.

– У вас должна быть такая же. Что же вы не почувствовали истинность?