Текст книги "Вспомни мое имя (СИ)"

Автор книги: Мара Шейд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

8.

8.

Проходит ещё пара месяцев. И наконец-то наступает февраль. Февраль я люблю за то, что это последний месяц зимы. Ненавижу зиму здесь. Ветреная, пронизывающая и злая. Я все время мерзну, даже в помещении. Мне кажется, что ветер пробирается везде: в каждый угол, до костей, под кожу, в душу.

Я перестаю считать дни, потому что они сливаются в один серый комок: лавка, травы, «Клетка», бои, запах крови и дешёвого пива и потной, возбужденной толпы. И он. Перед каждым своим выходом он приходит. А после его ухода я нахожу на столе то яблоко, то шоколадку.

А потом что-то изменилось. Я замечаю это не сразу – слишком привыкла видеть его сильным, быстрым, неуязвимым. Он всегда поднимается после падений, всегда усмехается, даже когда кровь заливает лицо. Он всегда смотрит на противника с презрительной усмешкой, которая бесит всех.

Но я пропускаю очевидное: день, когда движения его становятся медленнее и тяжелее. Я пропускаю, что перед визитом ко мне он глотает леденцы от кашля, чуть не пачками. А когда они перестают действовать и я замечаю кашель, он говорит, что это просто пыль. Что в зале сыро. Это правда. И кашель не похож на простудный. И я, дура, ему верю!

Слишком поздно я начинаю замечать, что он выглядит уставшим и осунувшимся. Его отговорки про смену климата и надоевший бесконечный дождь первое время прокатывают, пока я не узнаю, что не настолько сильно он сменил климат, чтобы списать все на длительную адаптацию.

Теперь он заходит ко мне реже, только на обязательные осмотры и почти никогда не приходит заранее. А если заходит – уже не остается. Говорит, что ему нужно в зал, разминаться. Что сегодня важный бой. Что он не может пропустить тренировку. И что от долга осталось совсем ничего, еще месяц – и он свободен.

Я не спорю. И не спрашиваю, что дальше. Отработает долг Сайласу и останется. Или подастся еще куда… какая мне разница. Только внутри у меня разрастается холодная тревога.

А потом он проигрывает. Все бои этого вечера. Посетители довольны. Макс – нет.

Во второй вечер четыре боя – и проигранных три.

Макс рвет и мечет. Я слышу, как он орет в своем кабинете на волка, чуть не захлебываясь от ярости. Он думает, Дэмиана подкупили. Что ж, я бы тоже так думала, будь у меня свой клуб со ставками и начни практически непобедимый боец выкидывать такое. Дэмиан огрызается в ответ, сначала вяло, потом сам начинает орать:

– Заткнись, ублюдок! Ты на мне столько бабла поднял, три моих долга покрыть можно!

Счастье, что в ссору вмешивается охранник. Иначе нам точно не избежать полиции.

В этот вечер снова три проигранных боя из трех. И травмы – Броди рассказал, а ему можно верить. Значит, придет после ринга. Готовлю инструменты и жду. Напрасно. Начинается старая история.

Я нахожу Дэма в баре. Он сидит за стойкой у самой стены, перед ним стакан. С алкоголем, это явно и по виду, и по запаху. Вот придурок!

На лице – синяки, губа разбита, левый глаз заплыл. На плече ссадина глубокая. Ладно зашить, хоть бы обработать зашел! А он просто сидит и пьёт, глядя в пустоту.

– Ты чего не пришёл? – спрашиваю я, садясь рядом.

Он не поворачивает головы.

– Зачем? – говорит он хрипло.

– Обработать.

– Не надо, – и заявляет свое коронное: – отвали, рыжая.

Я смотрю на него. Руки трясутся. Глаза – пустые, мёртвые. И только сейчас замечаю как нездорово он выглядит.

– Ты проиграл, – говорю я осторожно. – Это случается. Пойдем, синяки обработаю.

Он усмехается. Горько, зло.

– Не со мной. Не должно случаться. Я – лучший. Я всегда лучший. Должен быть.

Мне совсем не нравится этот лихорадочный блеск в глазах, и слишком покрасневшее лицо.

Кладу руку на лоб, пока он не сообразил, что происходит.

– Отвали, – цедит он. – Я девок не бью, но ты прям нарываешься.

– Ты болен, – говорю я. – У тебя температура.

Он резко поворачивается ко мне, и в его глазах вспыхивает ярость. Но она гаснет так же быстро, как и появляется. Он устал.

– Я в порядке, – зло говорит он и допивает залпом свое пойло. – Ты врач? Вот и сиди со своими травами. А меня оставь в покое.

Я вижу, как он сдерживается, чтобы не наговорить несправедливых и обидных слов. Мне же не кажется это?

– Дэмиан.

Он вздрагивает, когда я произношу его имя. Я почти никогда не называю его по имени. Здесь это как-то не принято.

Я смотрю на него несколько секунд. Потом встаю.

– Жду тебя в кабинете. Не придёшь через пятнадцать минут, приведут силой. Охрана тут обучена, – говорю я. – Ты знаешь.

Он ничего не отвечает. Но через четверть часа появляется на пороге. Злой, сверлит меня ненавидящим взглядом. Но сидит смирно. И когда я заканчиваю, уходит, не сказав ни слова.

Он проигрывает снова. И снова. И снова. Толпа ликует – ставки на его проигрыш приносят деньги. Зрители хотят видеть его падение, хотят видеть, как красавчик-волк ползает по бетону в собственной крови.

Каждый раз после проигрыша он сидит в баре или, что теперь куда реже, занимает одну из комнатушек, уединяясь с очередной девицей. Пытается доказать себе и всем вокруг, что он всё ещё силён, всё ещё живой.

Я не лезу. Не имею права. Мое дело следить за травмами и оказывать первую помощь. Но я все же подхожу к Максу. И говорю о своих подозрениях. Макс отмахивается:

– Забудь. Щенок сам нарывается, сам и будет расхлебывать. Тебя это заботить не должно.

Не должно. Но почему-то заботит. И напрягает, когда однажды Дэмиан не появляется в клубе вообще.

9.

9.

Через пару дней наталкиваюсь на него чуть не при входе. Сидит с края пустой и темной барной стойки. Один.

Общий свет еще выключен, только тусклая лампа над выходом освещает его силуэт. Он сгорбился, обхватил голову руками.

– Дэм?

– Уйди, – глухо говорит он.

Сажусь рядом с ним. Он не изменяет позы.

– Все нормально?

– Да, – говорит он, а я слышу “Отвали”

– Может, тебе чем-то помочь?

– Да, – равнодушно говорит он. – Отъебись, а? Тебя еще не хватает.

Я смотрю на него. На его растрёпанные седые волосы, на глубокие тени под глазами, на дрожащие руки, сжатые в кулаки. И ухожу к себе.

Потом начинается рутина. Я до ночи кручусь в своем кабинете, не успевая ни присесть, ни перекусить. В свободные минуты меня дергают то Макс, то официантки. День нервным оказался не только у меня: Крис прибежала с синяком под глазом, получив от недовольного клиента; Джесс, решив, что получасовой ее отлучки никто не заметит, уединилась с кем-то из ребят и потом рыдала у меня в кабинете с глубокой, сильно кровоточащей царапиной от когтя. Дотрахались.

Меня трясло буквально от всего происходящего. И очень хотелось бросить все и спрятаться. И тишины.

Наконец, “Клетка” пустеет. Отпускаю последнего из ребят, Дэм так и не пришел. Знаю, что делаю глупость. Но раз уж и так все хреново, почему бы не продолжить.

Ловлю Макса в коридоре. Он расслаблен и доволен.

– Макс, этот волк опять…

– Забудь, – бросает он. – Сайласу он больше не нужен, значит, и мне тоже. Дохлый волк.

– Макс, он же… Почему?

– Тебя это каким местом ебет? – грубо спрашивает он. – Не нужен, и все. Делай свое и не лезь в чужие.

– Он болен, Макс, – говорю я. – А ты его ставил в бои чуть не через день. Ему неделю отдохнуть, и он восстановится. И сможет на ринг выходить…

– Я ставил? Он сам лез. Фло, иди уже, а? Понимаю, на красавчика запала, тут от него все девки с ума сходили. Ну хоть ты-то будь разумной.

Макс отодвигает меня и идет дальше. А я чувствую, как внутри меня рассыпается что-то тёплое и хрупкое.

Я чувствую себя полной идиоткой, но иду к нему домой. Это не так далеко от “Клетки”. Дом низкий, как будто придавленный серым зимним небом и вот-вот развалится. Внутри сыро и прохладно. А комната его закрыта. Хозяин недоволен: он рассчитывал, что я интересуюсь комнатой, а не бывшим жильцом. Но когда я закрываю долг, снисходит до того, чтобы отдать его вещи. Потрепанная тощая сумка, минимум вещей, самое необходимое и далеко не новое.

Что делать дальше, я не знаю. Он просто исчез, но я уверена, что он никуда не уехал. И спросить мне не у кого. Мне бы просто знать, что он впорядке, и все. Правда.

Я становлюсь параноиком. Оглядываю людей в магазинах, надеясь в толпе заметить его. В выходные иду в парк. Бесполезно. А нахожу там, где и не искала.

Мусорные баки далеко, чтобы до них дойти нужно сначала миновать задний двор, потом свернуть в проулок и уже по нему пройти еще метров двести. За день не находишься, да и хозяин аптечной лавочки, мистер Харрисон, недоволен, если мне приходится отлучаться дольше, чем на пять минут. Но раз в несколько дней мусор относить приходится. И это моя обязанность.

Переулок грязный, мокрый, с вечно текущей водой из прорванной трубы. Пахнет мочой, мусором и сыростью. Я иду вдоль стены, смотрю под ноги, чтобы не наступить в лужу.

У контейнеров обычно пусто – местные редко доносят мусор до них. Но сейчас там кто-то есть.

Он. Я даже сначала не верю. Сидит, прислонившись спиной к стене, закрыв глаза. Волосы серые, слиплись от грязи, а одежда пропитана дождём и алкоголем. Рядом с ним – пустая бутылка из-под какого-то дешёвого пойла. И разит от него, как из выгребной ямы.

– Дэмиан, – говорю я, опускаясь на корточки рядом.

Он не реагирует.

– Дэм, – повторяю я громче. И трясу его за плечо.

Он медленно открывает мутные глаза. Не узнаёт меня сначала. Потом моргает, пытаясь сфокусировать взгляд. Пьян в хлам плюс лихорадка.

– Рыжая? – и его голос, хриплый, почти неузнаваемый, срывается на кашель. – Опять ты?

– Я. Давай-ка, вставай.

– Зачем?

– Замерзнешь. Вставай.

Смотрю на его грязное осунувшееся лицо, на дрожащие руки, на пустую бутылку рядом. И пытаюсь взять его за руку. Он дёргается, отталкивает меня.

– Отъебись, сказал! – рявкает он, но в его голосе нет никакой силы. Только отчаяние. – Что ты вечно приматываешься? Не могу я тебя трахнуть. Не мо-гу.

– Я и не настаиваю. Вставай уже, пойдем.

– Не пойду.

– Пойдешь, – говорю я жестко. – Вставай.

– Нет, сука! – Он пытается ударить меня, но я перехватываю его руку. А он уже слишком слабый, чтобы сопротивляться. – Ну, не нравишься ты мне. Ты классная, добрая, но…

– Потом рассказывать будешь, какая я. Вставай, я тебя не подниму сама. Ну?

Он смотрит на меня с ненавистью, но пробует подняться.

Приходится немного помочь ему. Он тяжёлый, и я очень быстро выдыхаюсь, но упрямо не отпускаю.

– Держись за меня. Тут рядом.

– Зачем? – бормочет он мне в самое ухо.

– Затем, что я врач.

– В “Клетке”. А я не там. Меня выперли, рыжая, – он натужно смеется и вцепляется в моё плечо, судорожно сжимает пальцы. Чувствую, как он дрожит. И мы бредём, покачиваясь, как два пьяных. Он тяжело дышит. И судя по хрипам, которые я слышу, это пневмония. Идиот.

До аптеки мы доходим, а в комнатушку, которая служит здесь местом для отдыха и обеда, я его почти втаскиваю.

Стоять он уже не может, едва дотягиваем до дивана, и он буквально падает на него.

– Мистер Харрисон, я вернулась, – говорю я в зал. – Есть у нас заказы?

– Нет, – недовольно отвечает старик.

– Я попью чай? Заварить вам?

– Хорошо, Фло, мне с мятой.

Чайник вскоре кипит, и я поспешно разливаю воду в две чашки. В обе бросаю мяту, но в одну добавляю еще меда и сую в руки Дэмиана:

– Пей, по чуть-чуть. Горячо. А я сейчас.

Он кивает и послушно подносит чашку к губам. Удивительно.

Отношу чай мистеру Харрисону и чуть не бегом возвращаюсь в комнатушку. Дэм тут, никуда не исчез. Чашка стоит рядом. Он почти ничего не выпил.

Я стаскиваю с него мокрую куртку, майку, которая чуть не прилипает к коже. Он грязный, мокрый, холодный. И похудел сильно, почти до неузнаваемости.

Он вздрагивает, когда я начинаю обрабатывать его ссадины и синяки. Антибиотик не вколоть – с алкоголем та еще гремучка получится.

– Зашивать будешь? – хрипло спрашивает он и снова заходится в кашле.

– Нет, – буркаю я. – На живую ты сейчас не потянешь, а обезбол с тем пойлом, которое ты употреблял, не вариант.

– Холодно, – говорит он и вдруг улыбается. – И когда пьешь жрать не хочется.

Разговорился, смотри ты. Меня просто разрывает от злости и нежности. Но надо все сделать, пока он еще сидеть может.

Влажные салфетки быстро заканчиваются, и всю кучу я выкидываю. А потом заставляю его выпить немного чая с медом – напиток уже достаточно остыл, чтобы не обжигать разбитые губы, но еще теплый и поможет согреться.

– Ложись, – говорю я, отставляя чашку. – Передохни до вечера.

– Угу, – бормочет он и послушно ложится. – Спасибо, рыжая. Только до вечера. Ты мне не нужна. И бла… благодеяния твои… ничего не надо. Поняла?

Ну надо же. А я думала, он так пьян, что не особо понимает, где и что происходит. Укрываю его пледом и сажусь на пол рядом с диваном. Надо куртку повесить, и майку просушить хоть как-то.

До вечера осталось всего-то пять часов.

10.

10.

Просыпаюсь от того, что не могу дышать. В груди хрипит, каждый вдох – будто кто-то со всей дури лупит по рёбрам. Я открываю глаза и понимаю, что лежу в комнате. Не на земле, не в подворотне. Потолок белый. А свет – серый, противный, – пробивается сквозь занавески.

Не помню, как сюда попал. Вообще нихуя не помню.

Голова тяжёлая, язык распух, во рту вкус дерьма и алкоголя, и перегара столько, что меня самого тошнит. Я поворачиваю голову – мышцы ноют. И голова кружится – аж в глазах темнеет. Потом все проходит.

У кровати тумбочка стоит. Старая. На ней чашка. И тарелка с чем-то. На стуле – вот дерьмо – моя куртка, мокрая, грязная, как тряпка. Видно, что ее чистили, да только это уже не вычистить.

Я вспоминаю. Мутно, как через грязное стекло. Переулок. Помню даже, как дошел туда. Мусорные баки. Вода с неба – как водопад хлестала. Холод, который забирается под кожу и там и остаётся. И она. Рыжая. Трясёт меня за плечо, говорит «вставай», и я хочу её послать, хочу сказать ей, чтобы она отвалила, но у меня нет сил. И я иду за ней, потому что если я не пойду, я сдохну. А мне не хочется. Сука, так жить тянет, как зубами вцепился.

И я сейчас жив. Блядь. Я вообще не должен был проснуться.

Сажусь на кровати – слишком резко и быстро оказывается, и комната плывёт перед глазами. Хватаюсь за край матраса, чтобы не упасть. Рёбра болят так, что я дышу через раз. Лёгкие – как тряпка, мокрая и грязная. Кашель поднимается изнутри, я сжимаю зубы, но он всё равно вырывается, сухой, надрывный, я сгибаюсь пополам и хриплю, как дохлая собака.

Дверь открывается. Рыжая эта… черт, имя так ее и не запомнил – рыжая и рыжая… Вот она и входит, как будто ждала под дверью. В руках кружка. Пар идёт. От кружки тянет мятой и еще какими-то травами, и этот запах ударяет в нос, как напоминание о детстве, но я отгоняю это ощущение, потому что хуйня это всё.

– Проснулся, – говорит она. Стоит в дверях, мелкая, тощая, свет из окна падает на её лицо, и я вижу эти шрамы опять. Слева на щеке, на подбородке. Они как будто светятся. И меня передёргивает. Не от отвращения – что я, шрамов не видел? Сам весь в шрамах, но передергивает, хрен его знает от чего. От того, что она смотрит на меня так, будто я не какой-то мусор из переулка, а… не знаю. Будто я что-то значу. Это бесит.

– Нахуй ты меня притащила? – говорю я. Голос хриплый, как у старого пьяницы. Я ненавижу свой голос сейчас. И её тоже ненавижу.

Она не отвечает. Ставит кружку на тумбочку и говорит:

– Пей пока горячее. С мёдом.

– Сказал – нахуй, – рычу я. – Отвали. Я ухожу. На хуй мне твои благодеяния.

Я пытаюсь встать. Ноги не держат. Я даже встать не могу – задыхаюсь и чуть не падаю, мир качается, стены едут. Рыжая подхватывает меня под руку – вот так легко, как будто я ничего не вешу, а я же в два раза тяжелее её, – и держит. Держит, чтоб не рыпался. Держит, пока я наконец не вырываю руку из ее пальцев. Её руки тёплые, пальцы тонкие, но сильные.

– Ты никуда не пойдёшь, – говорит она спокойно. Без эмоций. Как будто говорит с ребёнком. – У тебя пневмония, алкогольное отравление, температура под сорок. Ты даже до двери не дойдёшь.

– Не твоё дело, – цежу я. – Я сам решу, когда мне уходить. И что делать.

– Решай, – кивает она. – Но сначала выпей. Я ухожу в аптеку. Вернусь вечером. Если захочешь уйти – твоё дело. Не держу.

Она говорит это так, будто ей похуй. Но я вижу, как она сжимает край фартука. Руки чуть дрожат. Она не хочет, чтобы я уходил? Но она не просит меня остаться. Не умоляет.

И от этого становится ещё хуже. Я не знаю, что делать с этой её… с этим её дерьмом. С её заботой, и с ее чаем, и с ее глазами. И ничего не просит взамен. Никто ничего не делает просто так. Никогда. Всегда есть условие. А она… блядь. Она не просит даже «спасибо».

Она выходит. Я слышу, как она возится в прихожей, как застёгивает пальто, как ключи звенят. Потом дверь хлопает и тишина.

Я сижу на кровати и смотрю на кружку. Пар поднимается, пахнет мёдом и травами. Мятой, зверобоем, чем-то ещё. Тёплый запах. Домашний. От него в груди нехорошо щиплет, как будто кто-то сжимает сердце.

Я вдруг вспоминаю, как она меня тащила сюда. Я встать толком не мог, опирался на неё, и она тащила меня через мокрый проулок, под дождём, и не ныла, не жаловалась, ничего. Просто вела. Как собаку. Как тупую пьяную псину.

И вот я здесь. Живой. Сука.

Я смотрю на свои руки. Грязные, пальцы дрожат. На костяшках ссадины, которые она уже обработала – я помню, как она мыла их, и это было почти приятно. Я хотел вырвать руку, но не мог. Теперь я ненавижу её за это. За то, что она сделала что-то хорошее, за то, что я ничего не могу ей дать взамен. И она ведь и не просит. Даже взгляд у нее – спокойный, а вовсе не просящий.

Я хочу уйти. Прямо сейчас, взять свою грязную куртку и уйти обратно в переулок, где я сдохну, как и должен. Потому что мне не нужна чья-то жалость. Я не заслуживаю этой гребаной жалости. И жизни тоже.

Но я не могу встать. Ноги трясутся. В груди хрипит, кашель снова поднимается, и я сгибаюсь, захлёбываясь воздухом, и хватаюсь за кружку, просто чтобы опереться на что-то. Руки согревает керамическая чашка. Ее чашка. Пар все еще поднимается. И пить хочется.

Я делаю глоток. Чай тёплый, мятный, мёд – сладко. Люблю, когда сладко. Как щенок какой. А мятный чай ненавижу. Я ненавижу всё, что напоминает о доме, потому что у меня никогда не было дома. Но я пью. Глоток за глотком. Потому что в горле сухо, потому что внутри всё горит, и этот чай немного тушит огонь.

Ставлю кружку на тумбочку. Смотрю на комнату. Она маленькая, чистая, но темная. На стене сухие травы висят – целые пучки. Пахнет сеном и почему-то цветами . На столе в углу – ступка и пестик, банки, какие-то бумаги. Она здесь живёт. Она здесь работает.

И она притащила меня сюда.

Я закрываю глаза. В голове пустота. Я не знаю, что делать. Ничего не знаю. Я просто сижу на этой продавленной кровати, дышу через раз, и ненавижу её. И себя. И весь мир.

Если я уйду – я сдохну. А я не хочу сдохнуть в переулке, как последний мусор. Хотя, блядь, я и есть мусор.

И самое поганое, что она, эта рыжая, с обожжённым лицом, она знает это. Она видела меня в дерьме, в грязи, пьяного, больного, и она всё равно привела меня сюда. Она не побрезговала.

Она просто сделала. Как будто это нормально. Как будто я не отвратительный, не безнадёжный, не ёбаный неудачник.

Я ненавижу её за это. И я не знаю, как с этим жить.

Откидываюсь на подушку. Потолок белый. Тишина. Только дождь за окном стучит. Я лежу и слушаю этот дождь, и думаю о том, что, когда она вернётся, я скажу ей «спасибо». Или «отвали». Я ещё не решил.

Наверное, «отвали».

Вот же сука.

11.

11.

Теперь рано утром просыпаюсь от кашля. Сухой, надрывный, как будто кто-то пытается откашлять собственные лёгкие. Я лежу на кровати, смотрю в серый потолок и считаю вдохи: свой, его, свой, его.

Пять утра. За окном темно. Февраль – последний месяц зимы, и он злой, как цепной пёс.

Я встаю, натягиваю свитер поверх футболки и иду приводить себя в порядок.

Дэмиан уже за столом. Почувствовал приближение приступа и ушел на кухню, чтобы не беспокоить. Глаза закрыты, лицо бледное, волосы влажные – он пытался умыться холодной водой, чтобы заглушить этот чёртов кашель. Почему-то уверен, что от холодной воды ему станет лучше. Перед ним стоит пустая кружка. Вчера я оставляла там горячее молоко с мёдом, как он любит.

Я ставлю чайник. Он не открывает глаз, внешне никак не реагирует, но я знаю, что он слышит. Просто не знает, как начать и это утро тоже. Он так и не помнит мое имя, а начинать свое “доброе утро” с обычными эпитетами считает невежливым.

– Не надо, – наконец говорит он хрипло.

– Что не надо?

Я достаю аллюминевую кастрюльку и ставлю ее на конфорку вместо вскипевшего чайника.

– Суетиться.

Я не отвечаю. Чайник закипает не быстро, но как только из облупленного носика начинает валить пар, надо заваривать травы, потом добавить в напиток мёд и проследить, чтобы этот упрямый волк выпил, пока горячее.

Ставлю чашку перед ним.

– Пей, – говорю я. – Сейчас завтрак будет.

Он открывает глаза и смотрит на меня. Во взгляде – усталость и злость. Думаю, он бы обязательно что-нибудь сказал, только не будет.

– Ты мне ничего не должен, – говорю я. Я каждое утро говорю это.

– Я знаю.

– Тогда пей. И… – я хочу сказать “не порть мне настроение”, но удерживаюсь и спрашиваю: – Ты сны видишь?

Он странно смотрит на меня, примерно как добропорядочный обыватель на ненормального.

Я ставлю тарелку с дымящейся кашей перед ним и сажусь напротив. И стараюсь не смотреть ему в глаза. Он не любит. Оборотни вообще такое не любят. Для них это вызов, попытка оспорить их место в стае. Что ж мне его нервировать. И так хватает – овсянку он терпеть не может, но покорно ест.

– Иногда, – буркает он и начинает есть.

И я тоже.

Он живёт у меня уже две недели. И уже почти здоров. Кашель почти прошёл, лихорадка отступила. Он всё ещё худой и бледный, но уже не дрожит по ночам и не просыпается от собственного кашля.

Я привыкла к его присутствию. К тому, как каждое утро я застаю его на кухне. К тому, что он просыпается раньше меня, варит кофе и смотрит в окно. Я привыкла к тому, что он не смотрит мне в глаза, когда я ставлю перед ним чашку с травяным чаем. Привыкла, что мы не говорим о прошлом. И не говорим о будущем. Мы просто живём в одной комнате и оба не знаем, что делать дальше.

Выздоравливать скучно.

Это, блядь, самое мерзкое в болезни.

Пока тебе совсем хуево – есть чем заняться. Лежать. Дышать. Не сдохнуть. Пить таблетки, когда рыжая сует их под нос. Смотреть в потолок и ждать, когда это говно перестанет тебя перемалывать, как в муку.

А потом становится лучше. И вот тогда начинается настоящее издевательство.

Лежи.

Не вставай.

Не лезь никуда.

Ешь.

Спи.

Дыши.

Будто я маленький.

Я уже могу сам дойти до кухни. Правда, если рыжая увидит, что я встал без разрешения, будет такой ор, что проще обратно заболеть.

Поэтому я лежу. Мне хорошо, сука. Но так непривычно. Все же легче, когда… не лежишь.

Иногда просто смотрю на нее. Особенно, когда она с травами возится. Комната тут одна, не спрячешься. Она делает вид, что не замечает. Ну и пусть.

Сегодня дождь.

Мелкий, противный. Стучит по стеклу и собирается на подоконнике маленькими прозрачными лужицами.

Фло ходит по комнате босиком, то к окну, то обратно к своему столику. Кружку за собой таскает. У нее есть такая, белая, на ней рыжая девчонка с рыжим котом.

Спокойно. Из-за того, что она таскается с этой чашкой тоже спокойно.

Здесь вообще странно спокойно: никто не орет, дверьми не хлопает, не вопит… ну, может мелкий этажом выше. Ну, он мелкий, ему можно.

Никто не говорит, что я должен кому-то что-то.

От этого иногда даже хуже. Я ждать начинаю. Что случится что-нибудь. Или что придет кто-то. Или орать начнут. Или драка случится.

– Дэм?

Я вздрагиваю.

Рыжая смотрит на меня недоуменно и с тревогой.

– Чего?

– Ты меня вообще слышишь?

– Да.

– Я три раза спросила, молоко будешь? Или тебе чай?

– Буду.

– Чай?

– Молоко.

Она кивает.

– Хорошо. С медом получишь.

Я закатываю глаза. И чего спрашивала?

Рыжая уходит на кухню, а я смотрю в окно. Дождь. Дождь люблю, когда комната сухая есть.

И еще люблю, когда она просто ходит рядом. Еще б не приставала со своими таблетками. А все остальное ничего, можно оставить. Это хер знает почему успокаивает. И вот это почему-то и бесит. Знаю: уйти бы уже надо. Я уже почти не кашляю и чувствую себя здоровым. И пора бы перестать у девчонки на шее ехать. А я не могу. Не могу. Хорошо мне здесь.

Я закрываю глаза.

И вспоминаю почему-то дом. У меня его не было на самом деле. И вспоминать-то нечего особо. Мать плакала все время. Отец пил. Бил ее, бил меня. Потому что сына надо воспитывать.

Я сидел в углу и просил неведомые силы, чтобы он сегодня меня не заметил. Но ни разу, сука, не сработало: он меня вытаскивал. А потом учил.

Дом – это место, где всегда страшно, потому что скрыться нельзя.

Рыжая подходит тихонько. Думает, я сплю.

Я открываю глаза.

Дождь все еще идет.

Она ставит ставит рядом чашку.

– Осторожно. Горячо.

Я киваю. Но брать не спешу. Надо чуть времени в себя придти.

Она садится рядом на пол. Тоже смотрит в окно на дождь. И пьет чай из своей кружки, где рыжая девчонка и рыжий кот.

Хер там. Я вообще не правильный. Как дурак какой смотрю на эту кружку, на пальцы тонкие… на рыжую, что за каплями следит. Тихо. Тихо и спокойно.

Я в стае никогда не жил. Этот придурок, который типа отец мне, ушел, одиночкой стал. Типа так проще. А когда он загремел за решетку, это припомнили мне. Хотя меня-то как раз никто не спрашивал, чего я там хочу: стаю или свое логово.

Мне пять было, когда в приют попал. Мать на кладбище, батя на нары, а я – туда.

Одно спасибо, я уже знал, что отличаюсь. И мне мозгов хватило молчать об этом. Со временем я научился контролировать это. Сам.

Быть человеком.

Быть волком.

Обратно.

Туда.

Сюда.

Ничего сложного, если знаешь, как.

Но я никогда особенно не любил превращаться.

Волк сильнее. Слышит и чует, видит лучше. Бегает быстрее. Ну и что? На улице от этого не становилось теплее.

Ни одна стая не захотела бы меня принять. Хер с ними. Стая – это для тех, кому есть куда возвращаться. У меня такого места никогда не было. И не надо.

Рыжая осторожно плед подоткнула, чтобы не сваливался. Потом руку надо лбом подержала. Думает, что сплю? Пусть думает. Лучше так. И не трогает. Ненавижу. Все ненавижу.

– Температуры нет, – говорю я.

Она вздрагивает.

– Извини, не хотела тебя разбудить.

– Ты не разбудила, – говорю я. Злость во мне все сильнее.

– Прости, – она чашку забирает и сваливает на кухню. Боится. И эта тоже боится.

Вода шумит. Чашки звякают. Рыжая моет посуду и пахнет страхом.

Я боюсь, что однажды проснусь и пойму: мне нужен этот человек. Хер с ним, с теплом, с чашкой молока, с безопасностью и тишиной. Я выживу без этого, а без нее – вдруг однажды не смогу?

Доверие – это когда ты отдаешь другому человеку возможность сделать тебе больно. А мне-то что с этим делать?

Что она мне? Стая? Дом? Я вообще не знаю, что такое дом.

Но рядом с ней впервые за всю мою гребаную жизнь мне не хочется убегать.