Текст книги "Вспомни мое имя (СИ)"

Автор книги: Мара Шейд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

4

4

Через час зал начинает заполняться. Гул голосов разрывают громкие крики. Весь этот шум все явственнее доносится до моей крепости. Значит, представление – или бойня, это кому как – скоро начнется.

Три боя уже прошло, трое бойцов клуба уже побывали у меня с повреждениями разной степени тяжести. И при этом каждый из них зол и отзывается о противнике не иначе как “щенок”, “выскочка”. Угу, который уделал их как малышей… Любопытно даже.

Именно поэтому через полчаса замираю в проеме служебного выхода и смотрю на ринг – огороженную сеткой площадку с бетонным полом. Зрители за сеткой, как посетители в зоопарке. Они кричат, делают ставки, толкаются, пьют, орут и во всю выражают свои чувства. Я вижу их лица – возбуждённые, злые, разгоряченные чужой кровью и чужим боем.

Распорядитель объявляет очередной выход. Сейчас очередь Броди. Его я вижу отлично, он в синем углу, прямо напротив меня. Видит меня и ухмыляется.

В красном углу замер тот самый “выскочка”.

Он достаточно высокий, но ниже противника. Плечи широкие, но опять-таки до Броди ему далеко – он смотрится хрупким на фоне массивного накачанного медведя. Он стоит спиной ко мне, и я вижу только его затылок: короткие седые и растрепанные волосы. А сам он даже при тусклом свете кажется смуглым. На обнажённом торсе – татуировки, но я не могу разглядеть, что именно. Зато мускулы перекатываются, когда он слегка поворачивает голову то в одну, то в другую сторону, разминая плечи.

Он не смотрит в зал. Не смотрит на зрителей. Не смотрит на Броди. Он смотрит вниз, на бетон. Странный.

Когда он делает шаг в сторону, я вижу его профиль. Четкая линия челюсти, приоткрытые губы. На скуле рана – свежая, кровь сочится.

Броди что-то кричит ему через ринг – я не разбираю слов, только интонации. Новенький ждёт. Выжидает – это больше подходит ему. Стоит в красном углу, как будто он не в клетке, а в своём собственном мире. И весь зал с его гвалтом для него – не больше чем белый шум. Но на самом деле он предельно собран.

Распорядитель поднимает руку. Бой начинается.

Броди атакует сразу. Он всегда атакует сразу – у него нет терпения, только сила и ярость. И кстати это часто приводит его к быстрой победе. Он бьёт с левой, потом с правой, потом пытается захватить противника в клинч. Я вижу, как вздымаются его плечи, как он давит всем корпусом. Но "выскочка" неожиданно уходит. Он не блокирует – он просто уворачивается от удара. Шаг в сторону, и кулак Броди проваливается в пустоту.

Зрители ревут. Не от восторга – от злости. Они ждали лёгкой победы Броди, ждали крови. А получают взбешенного донельзя медведя и ухмыляющегося мальчишку.

Броди рычит и наваливается снова. Удар в корпус, ещё один в голову. Новенький не успевает уйти от удара полностью – кулак скользит по плечу. Он даже не морщится. Просто чуть приседает, меняет центр тяжести, и я вижу, как его пальцы сжимаются в кулак – медленно, экономно. Он не торопится.

– Да бей же ты, урод! – орёт кто-то из толпы.

"Выскочка" бьёт. Один раз. Коротко, резко – в корпус. Броди не ожидает. Удар приходится в солнечное сплетение, и медведь сгибается, хватая ртом воздух. Он не падает, но я вижу, как его глаза округляются. Удивление. Боль. Злость. Ненависть. Ярость.

А "выскочка" уже снова стоит на месте, опустив руки. Он ждёт. Даёт Броди время прийти в себя. Это не спортивная честь – это насмешка. Тонкая, холодная, невыносимая.

Броди взрывается. С глухим рыком он пытается нанести удар локтем, ногой, пытается схватить за шею и прижать к сетке. "Выскочка" уворачивается, выскальзывает, и я понимаю, что он не просто избегает ударов – он двигается в одному ему понятном ритме. Он знает, куда упадёт кулак Броди за секунду до того, как тот начнёт замах. Это не просто опыт – это чутьё. Звериное. Впрочем, звериное и есть.

Броди тяжело дышит. Он выдохся. А новичок всё ещё свеж и бодр. Стоит и ухмыляется под рев толпы. Он даже не вспотел, чёрт возьми.

И тогда "выскочка" наносит настоящий удар. Один. В челюсть. Коротко, точно и мощно – я слышу сухой хруст и вижу, как Броди заваливается назад, спотыкается и падает. Сетка вибрирует, когда он ударяется об неё головой.

В зале на секунду наступает тишина. Потом толпа взрывается криками. Посетители свистят и орут оскорбления в адрес Броди. Кто-то смеётся. Кто-то швыряет пустую бутылку на ринг.

Броди трясет головой и пытается подняться.

"Выскочка" смотрит на поверженного медведя, чуть склонив голову, будто размышляет, добить или нет. Потом отворачивается и идёт в свой угол.

К Броди подскакивает судья, требует встать. Но приходится подзывать помощников и те выводят его с ринга под руки. Броди еле стоит, но все же стоит. Он не смотрит в мою сторону. Стыдно. Позор.

Я возвращаюсь в медицинскую комнату. Через пару минут раздосадованный Броди сидит у меня; Макс в коридоре во всеуслышание комментирует прошедшие бои. У Броди разбита скула, сломан нос, про синяки я не упоминаю. Четыре рваные раны. И скорее всего пара ребер сломаны. Я зашиваю его молча. Он тоже молчит.

– Сходи сделай снимок. Ребра не шутка. Хорошо, если трещинами отделался, но…

– Отвали, – цедит Броди. И правда, чего это я.

– Закончу – отвалю, – я тоже умею быть злой. Но прежде всего их же безопасность. Мне за это платят, а не за нежности. – Майку снимай.

Броди рычит, но слушается. Попробовал бы не послушаться. Макс очень доходчиво умеет объяснять и охотно своей привилегией пользуется.

Перетягиваю парню ребра – лучше перебдеть – и отпускаю.

– Не вздумай бухать, – говорю в спину.

Он опять рычит что-то неразборчивое, но на этом и все.

Больше на бои я смотреть не хожу. Смысл – я только закончу с одним, как появляется следующий, кому требуется моя помощь. И только новичок так и не приходит. Ну надо же.

Собираю свой тревожный чемоданчик. Макс велел быть повнимательнее к новичку, значит эта бойня – всего лишь формальность, так принято, ритуал своеобразный для принятия в “семью”. Значит, нужно идти.

В коридоре тихо и холодно. Из противоположного крыла слышны приглушенные звуки разговора – значит, ушли не все. Заглядываю в комнаты – действительно все пусты, кроме одной. Но этих я сегодня видела и одного из них даже зашивала. Уточняю, все ли нормально и иду дальше.

Выхожу к рингу. Зал почти пуст, только уборщик оттирает мокрой тряпкой бетон. Неужто ушел? Тогда могу сказать, что Сайлас реально отыскал бриллиант.

Он сидит тени у самой дальней стены, на скамье. Прислонился спиной к стене, опустил голову. Руки безвольно лежат на коленях. Но он сразу реагирует, стоит мне сделать шаг в его сторону. Настороженно наблюдает за мной. Лицо в крови, дышит тяжело.

Подхожу и сажусь рядом, не обращая внимания на его злой взгляд.

– Повернись к свету, я посмотрю.

– Отъебись, – хрипло выдыхает он. Настроен серьезно и готов ударить.

– Я местный врач. И здесь есть правило: каждый после боя приходит ко мне.

– Отвали сказал. Не нужен мне врач.

Он пытается запрокинуть голову назад, но у него плохо получается. Думаю, он бы застонал, если бы был один. Но он стискивает зубы, и его лицо буквально перекашивает. Он смотрит в потолок, пытается остановить кровь, сочащуюся из разбитого носа.

– Вперед наклонись, – быстро говорю я. – Так ты не остановишь, а вот крови наглотаешься.

Он даже не поворачивает головы.

– Отъебись сказал, – бормочет он.

Придурок. Все они такие. Ничего, потом как миленький будет являться в мой кабинет.

Беру его за подбородок и поворачиваю его голову к себе. Он дёргается, хочет отстраниться, но я сжимаю пальцы сильнее.

– Ты чего, меня испугался? – говорю я зло, надоело ей-Богу. – У тебя своя работа, у меня своя. И нехрен мне мешать..

Пара ссадин, глубоких, лучше зашить. Нос разбит, но не сломан.

Я вижу, как он дышит – тяжело, старается неглубоко. Возможно, рёбра сломаны. Опускаюсь на корточки перед ним. Осторожно пытаюсь прикоснуться прощупать кости, и он опять дёргается, как от удара. Хреново.

– Майку сними, – говорю я.

На этот раз он тоже что-то бормочет, зло, но уже как-то обессиленно. Помогаю это сделать. Мне бы порадоваться такой покорности. Еще бы оказалось, что он ушибами отделался.

– Здесь больно?

Я ощупываю ребра под его злобный ненавидящий взгляд.

– А здесь?

Молчит. Ладно, продолжим. Он хватает меня за запястье – сильно, до боли. Его пальцы сжимаются, как тиски.

– Отпусти, – говорю сквозь зубы. Больно дико. Вот работка мне досталась. – Я на работе, и твоего разрешения на осмотр спрашивать не буду.

Он смотрит на меня. Его глаза мечутся, как у загнанного зверя. Странный парень.

– Дай мне тебя осмотреть. И все.

Он медленно разжимает пальцы. Я заканчиваю с его рёбрами. Предчувствие не оправдалось: пара кровоподтеков, ссадины, но кости целы, только ушибы.

– Ого, – говорит Макс, останавливаясь в паре метров от нас. – Ты уже на красавчика запала, Фло? Он даже не принят ещё. Сайлас решит, а потом...

– А потом он на пару недель уйдет в свободное плавание восстанавливаться, – зло говорю я, – пока вы там решать будете. А еще потом тебе придется самому придумывать, почему Сайлас лишился хорошего бойца. Готов?

Запястье горит и ноет. Я устала и очень хочу домой.

– И объясни ему правила: врача не посылать, не трогать и не мешать работать, – добавляю я.

– Слышал? – неприязненно говорит Макс. Этот новенький отчего-то всех раздражает. И меня тоже, хотя меня-то с чего? – К врачу до боев, после боев – без разговоров. И все, что говорит – выполнять. Или сам знаешь, где окажешься. Завтра отдыхаешь. После…

Выразительно смотрю на этого придурочного бету. Какой послезавтра? Послезавтра он в лучшем случае вставать начнет с такими-то вводными.

– Послезавтра тоже. Потом посмотрим.

Макс уходит.

Зову уборщика и прошу принести оставшийся в баре лед и зажечь полный свет. Он приносит целую миску, потом загораются лампы. Завязываю горсть в салфетку и даю новенькому приложить к затылку. Пока он держит – готовлю ампулы.

– А теперь сиди смирно, – говорю я, доставая шприц. – Обезбол. Чтобы ты не дёргался, пока я буду зашивать твою красивую морду. А то попорчу.

Он смотрит на иглу с презрением и не двигается. Я ввожу препарат внутримышечно, быстро и чисто – мне не впервой делать уколы тем, кто считает, что боль делает их сильнее.

Потом антибиотик. На всякий случай. Заклеиваю место укола пластырем и снова поворачиваюсь к своей сумке. Хорошо бы его, конечно, в мою оснащенную комнату… только дойдет ли? Нет, он конечно дотащится. А мне потом что делать, если он решит, что обморок– лучший вариант?

– Всё. Теперь давай зашивать. И без глупостей.

5

5

Ну надо же. Дошел.

Правду сказать – дополз. Но я наконец под крышей, в комнате. Снял утром, повезло.

Хлипкая дверь, тонкие стены, сквозь которые слышно все в подробностях, шатающийся столик, табуретка с разными ножками, кровать, раковина, холодильник и чайник. Долго перечислял, но за двадцатку в неделю хозяин предоставляет относительно комфортабельные условия.

Холодно. Отопление фурычит еле-еле. Да и ладно. Сухо, отдельно и все для жизни – что еще надо.

Несколько часов назад я думал, что сдохну на бетонном полу в этой чёртовой «Клетке». Потом какая-то мелкая вколола мне что-то достаточно действенное. Обезболивающее. Видно, сильное. Я до сих ничего особо не чувствую, оно притупило боль в груди и в затылке. Без него я бы не дошёл. Лег бы где-нибудь в переулке, и ждал, пока чертов дождь смоет меня в канализацию. Как дерьмо.

Странная девка. Молодая совсем. Или мне показалось? Рыжая, тощая. И личико мелкое, остренькое, как у крысы. Глаза красивые и волосы. Первый раз такие видел: рыжие, густые, длиннющие. Тяжелые, наверное… Сначала она мне обычной показалась. Ну, страшненькая, конечно, но ничего особенно. Только потом она присела на корточки, начала мои ребра ощупывать. А слева на щеке у нее такие шрамы… даже мне страшно стало, а я чего только не повидал. И противно. И ведь она их и не попыталась замаскировать ничем. Я себя тогда неловко почувствовал, смотреть перестал, а она даже внимания не обратила. Делала свое дело, и, сука, даже не обматерила, когда я ее за руку схватил. И не пожаловалась этой пантере вездесущей. Могла, но не стала.

Я не помню, как её зовут. Ее называли при мне, но я мимо ушей пропустил. Ладно, спрошу может завтра. А, черт. Не завтра. Через день.

Денег почти нет. Охранник сунул мне конверт на выходе. Я отошел и под ближайшим фонарем заглянул внутрь. Сотня и десятка. За двенадцать боев. Одиннадцать я выиграл. В следующий раз, верно, будет меньше противников. Платить тоже будут меньше? Надеюсь, нет. На сто десять баксов прожить еще кое-как можно, а на меньше… на меньше я не выживу.

Останавливаюсь под фонарём, пересчитываю. Двадцать – за комнату. Откладываю в левый карман. Остаётся девяносто. Из них пятнадцать – долг в баре. Остаётся семьдесят пять. Пятерку отложить. Ничего, подужмусь. И на семьдесят баксов жить неделю. Лучше две и жрать через день.

Фонарь качается, свет туда-сюда мелькает. Достало. Все достало. Надо купить молоко. Я люблю молоко. С детства. Что еще? Хлеб. Яйца. Фасоль. Суп быстрого приготовления – дёшево и много. И чай. Чай обязательно, хоть самый дешевый. Согревает, когда отопление хуёво работает, то есть всегда.

Но магазины закрыты. Блядь. Когда я уходил из “Клетки” у охранника глянул на время. Подбиралось к полуночи. А в этом городке всё закрывается в десять. Только заправки круглосуточно. Но там цены – пиздец. Ладно. Подождет до завтра.

Бросаю сумку на пол, стаскиваю мокрую куртку и футболку. Тело ноет, но обезбол ещё работает. Видно, девчонка толк все же знает.

Надо смыть эту грязь. Кровь, бетон, пот, чужие слюни. Только душ уже не работает – хозяин отключает, чтоб его. Но помыться надо. Подставляю голову под кран в мойке. Вот теперь по полной ощущаю – дрался сегодня. Но ледяная вода немного в себя приводит, ощущение, что обжигает. Больно. Но я привык. Мою голову, потом как могу споласкиваю тело. Порозовевшая вода стекает в слив. Всё смывает: и эту ночь, и мою злость. И страх, что я не встану завтра. Всё к хуям собачьим.

Вытираюсь грязным полотенцем и ложусь на кровать. Матрас продавлен – яма посередине. Лежу на спине, смотрю в потолок, слушаю ветер за окном. Холодно. Надо поспать.

А просыпаюсь от собственного стона. В груди ноет, каждый вдох отдаётся болью. И темно. Свет с улицы не пробивается – ночь глубокая. За стеной орут, смеются, что-то падает. Женский голос визжит. Кто-то стонет. Затыкаю уши подушкой, но звук всё равно пробивается. Заебали. Угомону на них нет, блядь.

И боль еще. Не даёт уснуть. Завтра будет хуже. И я буду корчиться, как ёбаный червяк под лопатой. Проходили уже. Сайлас, тварь, обещал шесть боев, а выставил в два раза больше. Падаль кошачья. Знает, что мне деваться некуда, работа эта нужна.

Закрываю глаза. Боль, холод. Все. Ничего больше нет. Надо куртку что ли: одеяло не греет совсем. Встать бы только. Дойти за ней. Соседи наконец затихают – то ли устали, то ли спать разошлись. Тишина. И наконец проваливаюсь в пустоту.

Просыпаюсь от того, что с трудом могу вдохнуть. И каждый вдох – будто кто-то ножом по рёбрам. Открываю глаза – серый свет из окна. Утро. Наступило.

Пытаюсь повернуться на бок. Боль простреливает от груди до позвоночника. Замираю, дышу через раз, сжимаю зубы. Твою мать. Ни хрена себе.

Лежу и смотрю в потолок. Потолок серый, с пятнами плесени. Краска облупилась. Хозяин, сука, мог бы и покрасить за двадцать баксов в неделю. Но нет. Ему похуй. Мне тоже похуй, если честно.

Надо вставать. Надо в магазин. Молоко. Хлеб. Яйца. Сука, яйца... я бы сейчас сожрал яичницу. Или просто яйца, сырые.

Собираю волю в кулак. Медленно, очень медленно, поворачиваюсь на бок. Свешиваю ноги с кровати. Сажусь. Пол под ногами холодный – даже через носки чувствую. Мир качается. Сижу так несколько минут. Дышу. Медленно, осторожно. Боль не уходит. Но к ней можно притерпеться.

До холодильника – три шага. Три ёбаных шага. Иду. Открываю. Пусто. Абсолютно пусто. Только упаковка соды, которую я не выкинул.

Ладно. Магазин придется отложить. Наливаю воды из крана. Хоть что-то.

Сползаю по стене и закрываю глаза. Всё равно.

Дождь за окном идёт. Как всегда. Серый, долбаный, бесконечный дождь.

6

6

Вот уже с месяц, как я прихожу в «Клетку» почти каждый день. Сайлас от наживы совсем одурел, и бои теперь куда чаще пары раз в неделю.

Новенький уже притерся, приятельствует со всеми. Собственно, из-за него все это и происходит: на его проигрыш ставят охотнее всего. Но он проиграл бои раз пять за все время, не больше. Он вызывает какое-то двойственное чувство у наших посетителей: все его бои – зрелище эффектное, смотреть на него всегда собирается куда больше народу, чем на бои без него, но вой радости вызывают именно его проигрыши.

Иногда я тоже хожу посмотреть. Броди обижается, пару раз пытался выяснить отношения с новеньким, но каждая такая попытка заканчивалась совместным распитием пива в баре. Дэм делает вид, что ничего лучше выпивки с ребятами нет. Но глаза его остаются холодными и настороженными.

Еще одной бедой клуба становятся девушки. Они повсюду. Вздыхают по этому голубоглазому красавчику. Надеются на взаимность. Остальные не против: кто-то из девчонок, поняв бесперспективность желания завоевать Дэма, обращает внимание на других ребят, и в комнатах отдыха часто можно услышать их довольные стоны.

Дэмиану все же достается больше. Прийти он может с одной, а увести из клуба другую. Сколько раз охранники, посмеиваясь, растаскивали обалдевших от ревности девушек, выясняющих, кому принадлежит голубоглазый волк.

Конечно, он красивый. Очень. Широкие плечи, острые скулы, глаза – невероятные голубые глаза. Все они тают от его улыбки – легкой, отстраненной, наглой. Его взгляд каждой обещает ночь без обязательств. Я понимаю. И все вижу.

Но все равно я… я не могу не смотреть. Я замечаю, как он трёт переносицу, когда устал. Как его пальцы сжимаются в кулаки, когда он едва сдерживает злость. Как вечно растрепанные волосы лезут в глаза, отчего его взгляд – еще выразительнее.

Еще я знаю каждый шрам. Я зашивала большинство из них. Один на левом боку – глубокий, неровный, от ножа. Я наложила тогда восемнадцать стежков, и он не застонал ни разу. На правом предплечье – след от когтей, старый, давно заживший, едва видный. И его кожа пахнет лесом и дождём, даже когда грязный и в крови.

Знаю, что он не мой. И никогда не будет моим. Он спит с другими, улыбается другим. А я всё равно стою в проёме и смотрю на ринг. Дура. Уродливая рыжая дура. Я всё равно жду, когда он зайдёт в мою комнату после боя, усталый, злой, с разбитыми костяшками. И может быть посмотрит на меня? Не на мое лицо, которое изуродовал пожар. Может быть он увидит, что я… что… это единственное, что у меня есть.

Глупая надежда. Но мне легче от этого. Поэтому я позволяю себе смотреть на бои, поэтому я прихожу сюда как можно раньше.

Глупая, тщетная надежда. Но я прихожу. А для слез есть дождь.

Запах крови и дешёвого пива оставляю там, за дверью моего кабинета. У меня все же тихо, вой толпы почти не слышен, если только гости “Клетки” особо довольны чьими-то проигрышем или ударом, или победой.

У меня пахнет мятой, спиртом и стерильностью. Я включаю настольную лампу – тусклую, потрескивающую, от которой всегда рябит в глазах. Надо заменить лампочку. Макс давно прислал несколько новых. Но у меня сначала не хватало времени. Сейчас же… Сейчас просто нет сил.

Сажусь на стул и смотрю на свои руки. На днях парни подрались после ринга. Ничего не обычно. Когда в разношерстной “стае” появляется новенький, они вечно начинают выяснять свое место, утверждать свой статус. Что с них взять. Звериная суть берет верх. Мне пришлось задержаться и по новой латать этих балбесов. У кого-то из них оказался нож, и четыре ножевых – все пришлись на меня.

Руки всё ещё помнят, как я зашивала новенького. Восемнадцать стежков на левом боку. Без седативного, без обезбола: все оборотни почему-то считают, что если после ринга ничего серьезного – алкоголь отличная альтернатива любому отдыху. Потом драка, а потом, как следствие, злобная охрана, матерящиеся пострадавшие, боль, кровь… но им, похоже, нравится. Конечно, проверка: я выносливый, я могу все стерпеть. Я самец. Самцы…

А Дэм и правда терпел. Не застонал ни разу. А я считала каждый стежок, чтобы не думать о том, как это, должно быть, больно. И еще о том, что он для меня – всё, а я для него – просто врач. Рыжая. Он даже имени моего не помнит.

Я закрываю глаза на секунду. Когда я их открываю, мир снова серый, мокрый и безнадёжный. Надо работать. Надо жить. Надо платить долги. Семь лет осталось. Всего семь лет.

Мое утро всегда одинаково. Я просыпаюсь за час до будильника – как всегда, за окном – дождь, как всегда. Он идёт уже третью неделю подряд, не переставая. Серый, холодный, назойливый. Я лежу в кровати и слушаю, как капли стучат по стеклу, как ветер завывает в щелях старой рамы. Но я привыкла. Я ко всему привыкла. У меня есть комната, есть душ, есть кухонька. Крыша. Дом. Свой, без кого-то еще.

Наконец, я немного согреваюсь и встаю.

Путь до аптеки – два квартала. Вышла чуть раньше специально. И иду медленно, поднимая воротник, пряча лицо от косого дождя. Вокруг – мокрые тротуары, серые дома, люди с зонтами, которые спешат по своим делам. Они все куда-то идут, у них есть цели, есть будущее. А у меня есть только сегодня. Завтра, которое будет таким же, как сегодня, не для меня. Сегодня, аптека, травы, тишина. И “Клетка”.

Мистер Харрисон уже на месте, хотя до открытия еще полчаса. Впрочем, я тоже на месте. Снова. Как вчера, как буду завтра. Можно успеть согреть себе чай, бросить туда трав. Только вот сбора от непрошенной любви еще не придумали.

В аптеке тоже холодно: клиентов здесь мало – ассортимент специфический – и хорошо, если пара человек в неделю забредет. Наши основные клиенты – “Клетка”, потому что человеческие лекарства на оборотней действуют не всегда так, как на людей. А вот травы – другое дело. Травы надежнее. Поэтому лавочка все еще существует, все еще держится на плаву. Но хозяин ее все равно на всем экономит. Впрочем, и ладно. Пусть.

Мистер Харрисон уже сидит за прилавком, дремлет. Я киваю ему, он открывает один глаз, морщится и снова закрывает. Мы давно не разговариваем. Нам не о чём говорить. Старик просто существует, как и я. Мы оба – часть этой старой аптеки, которая давно уже не приносит дохода, но работает, потому что так надо. Потому что Сайласу нужно место, где можно легально отмывать деньги и получать нестандартные, нелегальные и иногда запрещённые препараты.

Ступка с пестиком, весы, мензурки, баночки с засушенными листьями и кореньями. Я сажусь за стол и смотрю в окно. Дождь. Серый, бесконечный, как моя жизнь. Капли стекают по стеклу, размывают очертания улицы. За ним – мокрые крыши, тусклые фонари, бесконечное небо без просвета.

Беру в руки пучок сухой мяты. Растираю листья между пальцев. Запах – резкий, свежий, горьковатый. Я вдыхаю его и на секунду закрываю глаза. Мята всегда успокаивает меня. Она пахнет чем-то настоящим. Чем-то, что не врёт. Начинаю сортировать травы – отделяю хорошие листья от тех, что уже начали крошиться. Работа требует внимания, но руки делают всё сами. Годы практики. Годы одиночества.

Серые стены, такие же, как сегодняшнее небо. Воспитатели, которые смотрели сквозь меня, дети, которые отворачивались от моего лица. Я была одна. Всегда одна. Тетя приехала ко мне один раз. И все.

А потом надо было учиться, но государство не намеревалось давать образование сиротам. Неэффективное вложение.

Мне повезло. Маленький сын директора нашего заведения маялся от экземы до тех пор, пока не помогла моя мазь. Я сама ее делала: рубцы становились менее заметны, кожа регенерировала быстрее. Учитель химии, к которому я обратилась с просьбой доступа в лабораторию, знал и скрывать не стал. Мазь помогла. “Тебе надо учиться, Фло”. Я училась. Читала книги, но на колледж не рассчитывала: страховка не покроет и года обучения на фармацевта.

Он приехал в приют. Высокий, улыбчивый, в дорогом костюме. Не человек, это я увидела сразу – настолько сильно проглядывала сквозь дорогую одежду его звериная суть. Изучил мои документы и заявил, что оплатит моё обучение в колледже, если я буду работать на него после. Несколько лет. Всего несколько лет. Я согласилась. У меня не было выбора. Никто не предлагал мне ничего. Никто не хотел смотреть на моё лицо, кроме него. Он видел во мне инструмент. И я стала им. Но лучше так. Конечно, лучше.

Перебираю ромашку. Сухие, ломкие лепестки, золотистые, как солнце, которого я почти не вижу. Я добавляю их в сбор – для успокоения. Мне самой нужно успокоение, но я не пью свои травы. Они для других. Для тех, кто может позволить себе покой.

За окном дождь усиливается. Он барабанит по стеклу, заливает подоконник. Смотрю на мокрую улицу и думаю о том, что когда-нибудь у меня будет своя жизнь. Маленькая квартира, где я буду жить одна. Или, может быть, даже не одна. Там будет светло, тепло, сухо. Я буду открывать окно и слушать дождь, но дождь уже не будет меня пугать. Не будет напоминать мне о том, что я никто. И я буду делать то, что хочу. Я буду ездить, куда хочу. Я буду смотреть на себя в зеркало и не отворачиваться. Я буду любить... если кто-то сможет полюбить меня. Сможет, конечно. Заведу кота.

Я усмехаюсь своим мыслям. Мечтать не вредно, вредно верить в мечты. Я знаю это. Я знаю, что когда-нибудь я просто перестану быть нужной Сайласу, и тогда меня выбросят, как старую вещь. Или просто исчезну. Никто не будет искать меня. Никому я не нужна.

Я смотрю на свои руки. На шрамы от ожогов, которые покрывают мои запястья. И прячу их под рукавами, как и всё остальное. Я привыкла прятаться.

Дождь не прекращается. Он идёт уже так долго, что я перестаю замечать его. Он стал частью меня. Как травы. Как аптека. Как «Клетка». Как он. Как моя любовь к тому, кто никогда меня не увидит; любовь, которой никогда не суждено сбыться.

Закрываю глаза и слушаю дождь.

Дождь всё идёт. Но внутри меня становится чуточку теплее. Потому что я знаю: сегодня вечером я снова увижу его. Я буду стоять в проёме и смотреть на ринг. Я буду ждать, пока он войдёт в мою комнату, усталый и злой. И мы будем молчать.

Я закрываю аптеку на обед ровно в час. Мистер Харрисон все так же дремлет за прилавком, приходится будить его и предупредить, что я ухожу.

Обычно я перекусываю в аптеке: сэндвич с сыром или лапша, которую удобно развести кипятком в стакане. Старый аптекарь предпочитает не обедать, а просто перекусывать сухарями, которые вечно крошатся на его жилетку.

Но сегодня какой-то странный день. Снимаю свой халат, надеваю пальто, повязываю шарф. За окном всё тот же дождь – мелкий, противный, который пробирается под одежду и оседает на коже холодной влагой. Я выхожу на улицу и чувствую, как ветер бьёт в лицо. Сегодня мне почему-то не хочется привычного. Сегодня мне хочется чего-то тёплого. Или сладкого. Домашнего.

В маленькой лавочке на соседней улице, которую держат пожилые супруги и где я иногда беру молоко, продают ещё и выпечку. Собственную, домашнюю, которую они сами пекут по утрам. Я уже несколько раз останавливалась перед витриной с пирожками и булочками, но никогда не покупала – слишком дорого для моего бюджета. Но сегодня, под этим бесконечным дождём, мне вдруг отчаянно захотелось чего-то горячего и свежего. Может быть, пирожок с капустой или с мясом. Или даже маленькую булочку с корицей. Я заслужила. Я же работаю, я плачу долги, я почти не жалуюсь. Один раз можно.

Поднимаю воротник, пряча лицо от дождя, и уже жалею, что вышла. Дождь настырный, колется и бьет по щекам. Улица почти пустая – только редкие прохожие с зонтами, машины, которые шумят по мокрому асфальту. Я уже повернула на нужную мне улицу, мне остается пройти шагов пятьдесят до магазинчика, как вдруг замечаю знакомую фигуру у входа.

Дэмиан?

Он стоит рядом со входом в лавочку, прислонившись плечом к стене. В руке – бутылка дешёвого пива в тёмном стекле. Рядом с ним – девица. Высокая, яркая, с длинными волосами, которые мокнут под дождём. Но она из не убирает. Длинные волосы это красиво. Правда, это красиво, если в сухую погоду. В дождь длинные намокшие волосы висят патлами и это вовсе не красиво. Девушка что-то говорит ему, смеётся, касается его руки. А Дэм и не смотрит на неё. Он смотрит в сторону, на пустую улицу, на серое небо, на дождь. Но она ничего не замечает – она слишком занята собой и захватившим ее азартом.

Я замираю за углом, не решаясь подойти. Не хочу. Не могу. Сердце колотится где-то в горле. Я не должна смотреть. Я не имею права. Он не мой. Никогда не будет. Но я не могу отвести взгляд.

Он выглядит как всегда – растрёпанные седые волосы, в своей старой чёрной кожаной куртке, из-под которой видна тонкая майка. Майка, чёрт возьми, даже без рукавов. Я вижу, ему ведь явно холодно. Я знаю это. Он чуть заметно ёжится, и его пальцы сжимают бутылку с пивом чуть крепче. Но он не показывает вида. Он стоит с ленивой, почти скучающей грацией, как будто ему всё равно. Как будто он не чувствует холода. И девушку.

Наконец, она выговорилась, и Дэм обнимает девицу. Небрежно, как одолжение. Одна рука лежит на её плече, но пальцы не сжимаются. Он не прижимает её к себе. Он просто держит, потому что так надо, потому что она этого хочет. И потому что это его самка. Я вижу, как его взгляд скользит по её лицу, но остаётся пустым. Он улыбается ей – той самой улыбкой, от которой в клубе тают все девушки. Лёгкой, отстранённой, наглой. Но я знаю эту улыбку. Она не настоящая. Это маска.

Стою как дура и смотрю на него. На его острые скулы, на его красивое лицо. Он очень красивый. Очень. А глаза сейчас кажутся серыми, а не голубыми – наверное, из-за облачного неба. Его вечно растрёпанные пряди прилипли ко лбу от дождя. И руки, которые я знаю так хорошо. Шрамы, которые я видела и выучила уже. На костяшки, которые я перевязывала столько раз за этот месяц.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри меня что-то ноет. Глупая, никчёмная надежда. Он стоит здесь, с другой. Он пьёт пиво и смеётся. И вообще не думает обо мне. Вспомнит вечером, когда завалится в “Клетку” перед боями. Я для него – врач. Фармацевт. Рыжая, которая латает его после ринга. Я не женщина.

И всё равно я не могу уйти.

Еще замечаю, как он трёт переносицу. Устал. Короткое, почти незаметное движение. И еще у него круги под глазами – тени. Он не спал. Или спал очень мало. Или спал плохо.

Он пытается казаться обычным. Расслабленным, беззаботным. Улыбается девице, говорит ей что-то, от чего она звонко смеётся и прижимается к нему. Но я вижу, как его челюсть сжата чуть сильнее, чем обычно. А пальцы, в которых он сжимает бутылку, слегка дрожат. Ему холодно. Он устал. И с ним что-то происходит.