Текст книги "Вспомни мое имя (СИ)"

Автор книги: Мара Шейд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

Я знаю его достаточно долго, чтобы это заметить. Он никогда не показывает слабости. Никогда не жалуется. Но я вижу. Я всегда вижу.

Он поднимает голову и смотрит в мою сторону. На секунду мне кажется, что он заметил меня. Сердце пропускает удар. Но его взгляд скользит дальше, по пустой улице, по серому небу. Он не видит меня.

Девица тянет его за руку, говорит что-то, прижимается к нему, тащит его куда-то вниз по улице.

Смотрю им вслед, пока они не исчезают за поворотом. Дождь продолжает идти. Капли стекают по моему лицу, много капель.

Разворачиваюсь и иду обратно в аптеку. Внутри меня пустота. Такая же серая и бесконечная, как этот дождь. Я знаю, что он не мой. Никогда не будет. Но я всё равно смотрю на него. Всё равно замечаю каждую мелочь. Всё равно чувствую боль, когда он уходит с другой.

Возвращаюсь в аптеку через чёрный ход. Снимаю мокрое пальто, вешаю на крючок. Прохожу в свою комнату, сажусь за стол. Все привычно. Все как всегда.

– Фло, это ты? – спрашивает из зала мистер Харрисон. – Купила булочку?

– Нет, мистер Харрисон. Выпечки сегодня нет, – отвечаю я. Голос предательски дрожит.

Я опускаю голову на руки и впускаю в эту комнату дождь.

7.

7.

Я стою в углу зала и разминаю плечи. Несет потом, дешёвым пивом и той херней, которой они тут полы моют. Вонь такая, что волк внутри меня скребётся, просит наружу. Не даю. Здесь нельзя. Здесь надо быть человеком. Или хотя бы притворяться. Терпеть.

Ринг пустой пока. Охрана таскает маты, бармен натирает стаканы, Макс где-то в своём кабинете считает бабло. Скоро начнётся. Очередная ночь, очередные бои, очередная кровь на бетоне.

А я смотрю на дверь за которой коридор.

Там эта, рыжая.

Сколько я здесь? Почти месяц уже. И весь этот срок она сурово обрабатывает мои царапины. И колет обезбол, когда совсем уже хуево.

Мелкая, тощая, вечно в этом белом халате, который на ней как палатка. Волосы в пучок собраны, но всё равно выбиваются, эти рыжие патлы, и лезут ей в лицо. Она их всё время поправляет. Я замечаю. Каждый раз, когда она проходит мимо, она поправляет волосы. Или халат. Вечно ёрзает, будто ей неудобно в собственной шкуре.

Здесь она врач. Шьёт нас, когда мы разваливаемся на куски. У неё руки холодные, но пальцы ловкие, и она не дёргается, когда крови много. И еще она пахнет травами. Мятой. Сухой, горькой мятой, как от тех мешочков, что бабки в церкви продают. И ещё немного – молоком.

А ещё я знаю, что она уродливая. Ну правда.

Это не зло, а так, факт. Бывает же так. На левой щеке у неё шрамы. Глубокие, тяжёлые, розовые и белые, как будто кто-то плеснул ей в лицо кипятком. Ожоги. Когда она улыбается, один шрам натягивается и делает улыбку кривой. Она этого не замечает. А может и знает, привыкла. Это с детства, парни рассказывали. Она вроде чудом и горящего дома спаслась. А остальные все ее погибли. Жаль девчонку. Так-то она хорошая – молчит все время, строгая, но дело знает. И еще видно, что переживает за каждого.

Я должен был бы отворачиваться. Я привык отворачиваться от такого – от людей со шрамами, с болезнями, с тем, что нельзя починить. Привык уже, что мир – это дерьмо, и люди – это дерьмо, и если ты выжил – ты не должен смотреть на тех, кому хуже.

Но я смотрю.

Сука, я смотрю на неё каждый раз, когда она появляется в зале. Стою и смотрю.

Она напоминает мне одну девчонку.

Мне тогда лет десять было, может, олиннадцать. Приют. Серые стены, серый двор, серая еда, от которой тошнило.

Ее привезли однажды – рыжая. Тощая, как эта наша врачиха. С веснушками. И такая же пугливая. Плакала все время.

Я с приюта мало помню. То, что дрался все время, и то, что она плакала. Вот это и сошлось. Меня старшие побили. Сильно. Я заныкался в сарае с какими-то старыми лопатами и пауками. Больно было – аж выть хотелось. Это я помню. Точно. А как эта рыжая подошла – не помню.

Я хотел послать её на хуй. Но не послал. Она постояла, посмотрела на меня, скрючившегося. И ушла. А потом вернулась. Её глаза были такие же – испуганные, но упрямые. Она боялась меня, но всё равно подошла, платком кровь вытерла. И села рядом. Мы не говорили.

Потом её удочерили. Через месяц что ли. Я стоял у ворот и смотрел на машину, которая увозила её. И мне хотелось выть. Не потому что я любил её. Я просто понял, что, блядь, она была единственной, кто посмотрел на меня, как на человека. А не как на зверя.

Я потом не видел её больше никогда. Даже имени её не помню. Только рыжие волосы. И запах. Она пахла хлебом почему-то.

И вот теперь я стою в этом вонючем зале и смотрю на другую рыжую. И мне снова хочется выть.

Сжимаю кулаки и делаю вид, что разминаю кисти.

Шаг в сторону коридора. Глаза поднимаю – стоит.

Рыжая стоит у входа в свою комнату. Спиной ко мне. Халат белый, на плечах выцвел, видно, старый. Она тянется к полке, которая висит высоко, и не достаёт. Перекатывается на носки, смешно так, неуклюже.

Я мог бы подойти и помочь. Я бы взял эту коробку, которую она пытается достать, и подал бы ей. Легко.

Но я стою и смотрю. Потому что если я подойду, она обернётся и увидит меня. И улыбнётся. Улыбнётся своей кривой, страшной улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивается, как от удара.

А я не знаю, что делать с этим.

– Эй, волчонок, – голос Броди. Шумный, тяжёлый медведь. Пошел бы ты на хуй.

Он подходит ко мне и хлопает по плечу. Я дёргаюсь, но сдерживаюсь. Не люблю, когда меня трогают. Особенно сзади. Но привык.

– Чего уставился? – спрашивает он.

– Ничего, – буркаю я.

– Ага, – он усмехается. – Я тоже ни на что не смотрю, когда пялюсь на цыпочек.

Я поворачиваю голову и смотрю на него. У него широкая, глупая рожа, шрам через бровь, и глаза маленькие, хитрые.

– Она не цыпочка, – говорю я. И сам удивляюсь, как это звучит. Зло. Глухо. Как выстрел.

Броди хмыкает.

– А кто? Наша врачиха? – он кивает в сторону коридора. – А смотрю, ты к ней, как к мамке, таскаешься. Каждый раз. До боя. После. Зачем, а?

– Она врач, – повторяю я, как попугай. – Осмотр.

– Ага, – тянет Броди. – Осмотр. Ты в жизни ни разу к врачу не ходил. Ты вывихи ж себе сам вправлял, когда я тебя в зал приволок. Помнишь? А тут – осмотр.

Я молчу. Что я могу сказать? Что она единственная, кто смотрит на меня не как на кусок мяса, который можно выбросить после боя? Что она не спрашивает, сколько я выиграл и кому должен? Что она просто говорит: «Сядь», – и я сажусь? Как пёс. Как ёбаный пёс. И у нее… спокойно. Нет, не так. Рядом с ней спокойно.

– Ты поосторожнее, Дэм, – говорит вдруг Броди. Голос становится тише, серьёзнее. Это необычно для него. Он обычно орёт и смеётся. Но сейчас он наклоняется ближе, и я чувствую его запах – пот, кровь, немного апельсиновой жвачки. – Ты слишком часто таскаешься к обожжённой. Сайлас не любит, когда бойцы привязываются к обслуживающему персоналу.

Я поднимаю голову.

– Я не привязываюсь. После твоих кулаков только к ней и остается ползти.

Я добавляю последнее, чтоб отвлечь этого мудака. Получается. Броди самодовольно ржет и опять хлопает меня по плечу.

– Ага, – усмехается Броди. – Я тоже не привязываюсь. Но я баб ебу и забываю. А ты к ней ходишь и даже не трахаешь. Зачем? – он качает головой. – А она вообще... ведьма. Пустышка, говорят, но ведьма. Ты знаешь, что такое пустышка? Это когда силы нет, а потенциал есть. Опасное сочетание.

Я смотрю на него.

– Ты о чём?

– О том, – Броди пожимает плечами. – Что Макс не очень жалует, когда его бойцы ходят на поводу у баб. И уж точно не любит, когда они привязываются к ведьмам. Даже если они пустышки.

Он отходит. Идёт к рингу, где уже начали собираться зрители. Я смотрю ему в спину и чувствую, как внутри поднимается злость.

Я не привязываюсь.

Я просто хочу знать, что она здесь. Что она не исчезла. Что она стоит у полки и не может достать коробку, и смешно перекатывается на носки, и поправляет волосы, и не боится меня.

Она не боится меня. Это самое странное. Все боятся. Все. Даже Броди, который лезет с советами, боится меня. Потому что знает: если я разозлюсь, я сломаю его быстрее, чем он успеет обернуться.

А она не боится.

Я отворачиваюсь. Иду к раздевалке. Надо переодеться. Надо приготовиться к бою.

Я думаю о том, как она пахнет. Мятой и молоком. Я думаю о том, как она шьёт меня после боёв. Аккуратно. Молча. Просто вкалывает обезбол, накладывает швы и все. Иногда таблетки сует. И я, блядь, пью их, хотя потом меня чуть не наизнанку с этих антибиотиков выворачивает. Но я пью. Потому что она сказала.

Я идиот.

Смотрю на себя в зеркало в раздевалке. Старое, мутное зеркало, в котором я отражаюсь как призрак. Лицо уставшее. Под глазами круги. На скуле ещё шрам с прошлой недели, не успел зажить.

И мысли. Ебаные мысли. О рыжей. О приюте. О том, что у меня никогда не было ничего, кроме боёв. И что я, сука, начинаю привыкать к тому, что кто-то ждёт меня после боя. Не потому что я приношу бабло. А просто – ждёт. Чтобы дать мне хоть минуту тишины.

Я закрываю глаза. В раздевалке пахнет потом и старыми бинтами. Где-то за стеной гудит толпа. Скоро начнётся.

Выхожу в зал. Прохожу мимо ринга, мимо зрителей, которые уже пьют пиво и делают ставки. Иду в тот коридор. В её коридор.

Она стоит у двери своей комнаты.

– Рыжая, – говорю я.

Она оборачивается. Улыбается. Ее кривая, страшная улыбка. С чего я взял, что страшная?

– Дэм? Уже началось?

Я мотаю головой.

– Не.

Она удивлена.

– Что тогда? Болит что?

– Не, нормально.

– Проходи, – вздыхает рыжая и отступает в сторону, пропуская меня в комнату. – Все равно посмотрю.

Я захожу. Сажусь на кушетку. Смотрю на её руки, когда она готовит инструменты.

И молчу.

Потому что если я скажу ей правду – что я пришёл не потому, что у меня что-то болит, а потому что мне просто нужно её увидеть, – она, наверное, подумает, что я сошёл с ума.

А может, я и правда сошёл.

Закрываю глаза и жду, когда она подойдёт.

Когда её холодные пальцы коснутся моей кожи, я на мгновение перестаю дышать.

Потом она говорит: «Всё нормально. Можешь идти».

Я встаю. Иду к двери.

Останавливаюсь. Тихо. Как же тут тихо. И ухожу в зал, где меня ждёт бой. Где боль и кровь – привычные вещи. Где не надо думать. Где нужно просто бить.

И мне спокойно.

Сука.

Пять часов дня – полно времени до того момента, как сначала в зал начнут собираться сотрудники. Сначала приходят уборщики, потом бармен начинает таскать коробки, натирать стаканы, готовить свое место. Потом прихожу я.

Обязанностей много всегда. Но сегодня Макс велел проверить годность препаратов и составить список для новых закупок. В аптеке сегодня клиентов не было и список новых препаратов я уже успела составить. Осталось проверить маркировку имеющихся и добавить то, что следовало докупить или обновить.

По дороге – маленькая лавочка со всякой снедью. Держат ее пожилые супруги, поэтому у них можно найти то, чего не сыщешь в супермаркетах: молоко в бутылках, выпечка из собственной пекарни, сладости малоизвестных фирм. Я люблю этот магазинчик. В нем уютно и мне кажется, что здесь пахнет домом.

Сегодня ограничилась картонной коробкой молока и маленькой порционной упаковочкой меда. Теперь можно идти дальше.

Я заканчиваю раскладывать всё по полкам, смотрю на часы. До начала боёв ещё три часа.

Я ставлю молоко греться в маленькой кастрюльке на старой электроплитке, включаю чайничек и сажусь за стол. Сегодня дождь, опять дождь. Сыро. Серое небо чуть не задевает дома своим брюхом и если я смотрю в маленькое окошечко почти под потолком, кажется, что отяжелевшая туча вот-вот ввалится внутрь, в подвал.

Обхватываю ладонями горячий керамический бок чашки – горячий чай с травами первое дело в дождь – и закрываю глаза на секунду.

Тепло разливается по пальцам. Почти счастье. И тишина.

Дверь открывается без стука. Дэм никогда не стучит. Я не вздрагиваю – уже привыкла. Дэмиан вваливается внутрь, недовольно встряхивает мокрые волосы. Дождь не смотрит, кто ходит с ним по одним улицам, человек ли, оборотень, ведьма… все одинаково промокают. Дэмиан терпеть не может дождь, называет его “неприятным говном”, а иногда и грубее. Он бурчит что-то, но покорно приходит последние пару недель намного раньше остальных – проверить плечо и просто посидеть в тепле.

– Привет, рыжая, – бросает он. Как обычно, он даже не смотрит на меня.

Скидывает куртку, садится на кушетку, прислоняется спиной к спинке и закрывает глаза.

– Сил нет, сука. Броди с утра достал меня в зале. Да и потом… еле отвязался.

– У него три боя сегодня, – отвечаю я спокойно. – Он нервничает.

– У меня четыре, – бурчит Дэм. Он осторожно из-под прикрытых век наблюдает, как я мою руки и готовлю необходимое к осмотру. – И эти четыре раза я буду втаптывать каждого в бетон, – самодовольно добавляет он.

Я не спорю. Осматриваю руку. Все нормально. Чего ж еще ждать от оборотня-волка. На них все заживает моментально и чаще всего без последствий.

У него привычка закрывать глаза, когда он со мной говорит. Будто доверяет мне настолько, что может позволить себе не видеть меня. Или просто неприятно смотреть. Скорее всего. Все отводят взгляд, чтобы не смотреть. Я знаю. Я уже не обижаюсь.

А может, ему просто плевать.

Сегодня он почему-то выглядит особенно уставшим. Под глазами залегли тени, движения вялые.

– Что случилось? – спрашиваю я. – Ты не спал?

– Эта дура прицепилась, – брезгливо отвечает он. – Но было хорошо. Еще бы она ушла пораньше – было б еще лучше.

Дэмиан не скрывает, что берёт всё, что дают. Девушки липнут к нему, как бабочки к цветку. Красивый, сильный, опасный – и абсолютно одинокий. Ну все при нем. Все-то они замечают. От чего только ни одна не заметила, что у него свитера нет. Как носил по осени кожаную черную куртку и черную майку, так и носит. А ведь зима уже.

Я все вожусь у шкафа с лекарствами, пять раз уже переложив нужный антибиотик из одного места в другое. Только чтобы не смотреть на него. Не хочу видеть, как он устало трёт лицо ладонями.

– Молоко, – вдруг говорит он, втягивая воздух.

Молоко и правда кипит. Я возвращаюсь в реальный мир и тоже начинаю ощущать запах.

Поворачиваюсь к кушетке. И вижу, как он смотрит на плитку. Будто перед ним роскошный ужин, а не эмалированная кастрюлька с дешевым напитком.

– Да, – осторожно отвечаю я.

– Пахнет как...

Он не договаривает. Сглатывает, стараясь, чтобы это было не заметно, и снова закрывает глаза.

Я переливаю молоко в керамическую кружку и протягиваю ему:

– Пей.

Он открывает глаза и недоуменно смотрит на меня. В его взгляде мелькает что-то странное – не благодарность, а удивление. И настороженность.

– Твое, зачем, – говорит он. – Запах сильный. Дом напоминает.

– У меня есть ещё, – вру я. – Я позже согрею. Напоминает, да. Мне тоже.

– Спасибо, – говорит он растерянно.

Берёт кружку, подносит ближе к носу, вдыхает пар, и его плечи чуть расслабляются.

Он пьёт медленно. Каждый глоток смакует. Я сажусь за свой стол и смотрю, как его руки сжимают керамику – большие, жилистые, с разбитыми костяшками.

Через пять минут кружка пуста. Дэмиан ставит её на пол и откидывает голову к стене.

– Я посижу немного, – бормочет он. – Ты не против?

– Сиди, – говорю я.

Я выключаю яркий свет, оставляю только тусклую лампу у раковины.

Неожиданно он засыпает. Дышит тяжело, изредка вздрагивает, будто во сне продолжает драться. Я осторожно касаюсь его плеча. Он бормочет что-то, но глаз не открывает, спит.

– Ложись, Дэм, – тихо говорю я, и он покорно ложится, так и не просыпаясь до конца. Накрываю его пледом – старым, выцветшим, но теплым, который держу здесь для себя и подсовываю под голову диванную подушку.

Он не просыпается.

А я замираю на секунду. Чувствую тепло, исходящее от его тела. От него пахнет потом, улицей и чем-то звериным.

Я убираю руку и выхожу. Нужно найти Макса.

Выхожу в зал, прохожу мимо пустого бара, заглядываю на склад. Макса нигде нет. Я уже собираюсь свернуть в свое крыло, когда меня окликают.

– Наконец-то! – истерично и зло говорит девичий голос. Визгливый и злой голос.

Я оборачиваюсь. Передо мной стоит девушка – высокая, ярко накрашенная, с блестящими серьгами в ушах. Я видела её вчера. И пару дней назад тоже.

– Ты та самая, типа врач, ты, да? – она подходит почти вплотную. От нее несет тяжелым запахом дешёвых духов и пивом. – Сучка, ты к чему ему голову морочишь? Что он к тебе таскается постоянно?

– Кто именно? – уточняю я, хотя что уж, кто еще может такую девицу настолько возбудить. И так понятно!

– А то ты не знаешь! – заводится она.

– Ребята приходят на осмотр. До боев и после – это распоряжение директора. Я ничего сделать не могу.

– И чего ему таскаться к тебе? – бурчит она злобно. – На осмотр?! – она расхохатывается. – К уродке? Да ты взгляни на себя, ты ему чего, интересна что ли? Он с такими, как я, спит, а к тебе только за бесплатным лечением. Только оно ему без надобности! А ты его привораживаешь, ведьма! Осмотр осмотром, а парня моего не трогай! Он мой!

– Он ничей, – говорю я тихо.

– Ах ты, тварь! У тебя сидит сейчас? Дай пройти, гадина. Если у тебя…

– Он не сидит. Спит. Никуда не пройдешь.

Я загораживаю проход к моему кабинету, даже понимая всю бесполезность этого действия – если решила, девица все равно пройдет.

– Он спит, – повторяю я. – У него четыре боя сегодня, дай ему отдохнуть!

– Спит! – почти выплевывает девица. – Сука! Приворожила, да? Ведьма! Даром своим пользуешься, чужих мужиков к себе тащишь! Только он мой! Слышишь? Мой!

Она пытается оттолкнуть меня, пройти в коридор. Я снова перекрываю проход. А внутри закипает что-то тёмное и злое.

– Угомонись и не ори.

Девица застывает. Её глаза расширяются – сначала от удивления, потом от ярости. Я вижу, как она сжимает кулаки, как её лицо наливается красным.

– Ты... ты что сказала? – шипит она. – Уродка! Он на такую, как ты, даже не взглянет, а ты уже возомнила?! Да ты даже не женщина, так, клизма с ручкой! Использовал и забыл!

Она распаляется все больше и ее противно-визгливый голос разносится по пустому коридору.

– Он ко мне приходит, потому что таковы правила клуба. Хозяину, понимаешь, не выгодно, чтобы он сдох на ринге. И я выполняю свою работу. С ним. С остальными. Успокойся. Он твой. А я всего лишь врач.

Девица смотрит на меня с ненавистью.

– А чего ты хочешь, а? – она подаётся вперёд, почти касаясь меня лицом. – Чего ты хочешь от него, уродка? Чтобы он тебя полюбил? Да он смотрит сквозь тебя! Ты для него – мебель! Когда он будет меня трахать сегодня, он даже не вспомнит, что ты существуешь!

Я молчу. Все мои слова разбиваются о ее непрошибаемую ревность. А ревность отбивает последние остатки соображения.

– Ты даже в зеркало не смотришься, потому что боишься! Ты просто жалкая, никчёмная, уродливая… ведьма!

Она замахивается. Я вижу её руку с длинными красными ногтями, сжатые пальцы. Успеваю отметить, что этот маникюр считается классическим. И вроде даже респектабельным. Красные ногти. Белые волосы. Наверное, это правда красиво. Мне не понять.

Внезапно она подается вперёд, вцепляется в мои волосы, дёргает так, что я едва могу устоять.

– А ну, руки убери, дрянь! – рявкает голос сзади.

Девушку отбрасывает от меня так резко, что она ударяется спиной о стену. Дэмиан стоит в коридоре – взъерошенный, с горящими глазами. В его лице звериного сейчас больше, чем человеческого.

– Она тебя ударила? – спрашивает он, глядя на меня.

Ответ ему не интересен. Он уже берёт меня за плечи и отодвигает в сторону. Встаёт напротив неё. Он выше. Намного выше. И в его глазах – жёлтый огонёк. Оборотень внутри него проснулся.

– Радуйся, что я женщин не бью, – рычит он, хватает девицу за руку и тащит к выходу. – Вон отсюда. И попробуй только еще раз появиться.

Она пробует сопротивляться, всхлипывает, упирается и бормочет что-то о любви.

– Какая любовь? Потрахались раз и разбежались! Я даже как звать тебя не помню! – рычит Дэм, выталкивает поклонницу в зал и что-то говорит подошедшему охраннику.

Я всё ещё стою, прижимая руку к голове. Волосы растрепались, несколько прядей выдернуты из косы, я машинально пытаюсь их заправить. А ведь и моего имени он не помнит, вдруг приходит мне в голову.

Я сейчас какая-то заторможенная. Не замечаю, как он возвращается.

– Идём, – говорит он и тянет меня за руку обратно в кабинет. – Сука, я такой сон видел!

Он втаскивает меня внутрь, закрывает дверь, поворачивается ко мне и на секунду замирает. Я стою у стола, глядя в стену. Не плачу, но очень хочу. И очень боюсь не сдержаться и разрыдаться прямо сейчас, при нем.

– Ты… чего? – спрашивает он. – Больно тебе сделала?

Я мотаю головой.

Он подходит вплотную, разворачивает меня к себе. Видит, я понимаю, что он все видит. И почему-то обнимает меня. Резко, неуклюже, так, что я утыкаюсь лицом в его грудь.

– Не слушая ее, – говорит он глухо. – Никакая ты не уродка. Ты самая лучшая. Они все взгляда твоего не стоят, поняла?

Он еще что-то бормочет, но уже не так связно. Он совсем не умеет успокаивать – ему просто не приходилось это делать.

Я замираю в его объятиях.

Я знаю. Я для него не женщина. Я для него “больше”. Женщин он меняет часто, чаще, чем партнеров на ринге. А я слежу за здоровьем, останавливаю кровь, зашиваю раны, конечно я значу для него больше. Я – неизменная и необходимая константа. Друг. Хороший человек.

Но не женщина.

Я поднимаю голову и смотрю на него.

– Все хорошо, – говорю я. – Всё в порядке. Спасибо.

Отстраняюсь, поправляю волосы.

Я люблю его. Это ведь никому не мешает. Это мой выбор.

Дэмиан смотрит на меня и чувствует, что что-то не так. Он хочет сказать что-то ещё, но не знает что.

– Мне надо идти, – говорю я. – Макс ждёт. А ты, если хочешь, – оставайся. Еще полтора часа до боев. Может, тебе чай заварить?

Он хмурится, не понимая, что происходит.

И хорошо. Ему и не надо ничего понимать.

И я выхожу, оставляя его одного.

Я не знаю, зачем я это сделал.

Правда, сука, не знаю. Она не моя женщина. Она вообще никто. Просто врач, который латает меня после боёв. Я должен был пройти мимо, как прохожу мимо всего остального. Но я услышал сквозь сон голос – агрессивный и визгливый – и вышел. Какая-то девка, с этими белыми волосами и дурацкими серьгами, накрашенная так, как и проститутки не красятся, вцепилась в рыжую. А рыжая сжалась, приготовилась к удару. Разве ж к этому можно быть готовым. И что-то во мне щёлкнуло.

Я не помню, как оказался рядом. Помню только, как схватил ту дуру за шкирку и отшвырнул к стене. Она ударилась и заверещала, как недорезанная. А я захотел ей врезать. По-настоящему. Хорошо так, чтобы она запомнила. И еще чтоб заткнулась. Но я не бью баб. Никогда. Даже таких истеричных сук.

– Она тебя ударила? – спрашиваю у рыжей.

Та смотрит на меня, и у неё глаза как у затравленного зверька. Она не плачет, стоит и смотрит, и я вижу, как её трясет. Она пытается спрятать руки в карманы, но не успевает – я вижу ж, ходуном просто ходят. Блядь, а она еще пытается скрыть, что ей страшно.

Я отодвигаю её за плечи. Осторожно. Сильнее, чем надо, наверное, но я не умею по-другому. Она маленькая и худая, и когда я касаюсь её плеч, я чувствую её хрупкость. Как будто если сжать чуть крепче – она рассыплется. Я убираю руки, потому что это ощущение выводит меня из себя.

– Радуйся, что я женщин не бью, – рычу я белобрысой. – Вон отсюда. И попробуй только ещё раз появиться.

Она орёт что-то про любовь. А я тащу её к выходу, потому что если она не замолчит, я всё-таки врежу. Прямо при всех. Хотя я не бью баб, блядь. Но мое терпение уже на пределе.

– Какая любовь? – зло говорю я. – Потрахались раз и разбежались! Я даже как звать тебя не помню!

Я выталкиваю её в зал чуть не в руки спешащему на вопли охраннику. Тот кивает – он знает, что делать. У них тут отлажено: если кто-то из баб переходит границы, их выводят и больше не пускают. Я смотрю, как она упирается, как орёт, как пытается вырваться. И я чувствую только пустоту. Она не важна. Я даже не помню, как она выглядит. Просто белые волосы и красные ногти – ярко и дешево.

Я возвращаюсь в коридор. Рыжая стоит на том же месте. Она не двинулась. Как статуя. Она смотрит в стену, и я вижу, что рыжая все еще дрожит. Волосы растрёпаны – та дура выдрала несколько прядей, и они торчат из косы. Рыжая машинально пытается их заправить обратно, но руки трясутся, и у неё ничего не получается.

– Идём, – говорю я.

Я беру её за руку. Её пальцы холодные, как у покойницы. Я тащу её в кабинет – туда, где она обычно сидит и куда обычно она меня затаскивает. Пахнет спиртом, травами и бинтами. Запихиваю ее внутрь, закрываю дверь.

Она стоит и всё ещё не смотрит на меня.

– Ты… чего? – спрашиваю я. – Больно тебе сделала?

Она мотает головой. Но я вижу – ей больно. Не физически. По-другому. Я не знаю, как это назвать. В груди неприятно сжимается, когда я смотрю на неё. На её плечи, которые она сжала, как будто пытается стать меньше, незаметнее. На её руки, которые она прячет за спину.

Я делаю шаг. Ещё один. Я подхожу к ней и разворачиваю за плечи. Она утыкается лицом в мою грудь. Не понимаю, зачем я это делаю.

– Не слушай её, – говорю я. И сам не верю в то, что говорю. – Никакая ты не уродка. Ты самая лучшая. Они все взгляда твоего не стоят, поняла?

Её волосы пахнут мятой. Сухой мятой и чем-то ещё – аптекой, наверное. Тёплым чем-то. Я чувствую, как она дышит – прерывисто, как будто сдерживает слёзы. Но не плачет. Она не позволяет себе плакать. Я прижимаю её крепче, потому что не знаю, что ещё сделать. Я никогда никого не утешал. Я не умею.

– Спасибо, – говорит она. Тихо. Так тихо, что я почти не слышу. – Всё хорошо. Всё в порядке. Спасибо.

Она отстраняется. Поправляет волосы, хоть они всё равно торчат. Делает вид, что ничего не произошло. Она привыкла делать вид, я знаю. Я замечал это раньше – она всегда улыбается, даже когда ей хреново. И не жалуется. Никогда. И это выводит меня из себя ещё больше, чем её слёзы.

Я хочу сказать ей что-то. Что-то, что сделает её сильнее. Но я не знаю, что сказать. Я просто стою и смотрю на неё.

– Мне надо идти, – говорит она. – Макс ждёт. А ты, если хочешь, – оставайся. Ещё полтора часа до боев. Может, тебе чай заварить?

Она предлагает мне чай. После того, что случилось. После того, что эта дура ревнивая в коридоре орала, она предлагает мне чай. Потому что у меня бой через полтора часа. Потому что я могу устать или замёрзнуть. Она думает обо мне. Всё время. Даже когда ей самой хреново.

Я не понимаю этого. Не понимаю, как можно быть такой. Что она, моя женщина? Ну не как врач же эта рыжая мне все предлагает... Я не давал ей обещаний. Я не говорил, что она мне нужна. Я трахаю других баб, и она знает об этом. И всё равно она стоит здесь, с этим своим чаем, и смотрит на меня так, будто я – самое важное, что есть в её жизни.

Это пугает меня.

Я хочу сказать ей, чтобы она не делала этого. Чтобы не ждала от меня ничего. Чтобы не тратила на меня своё время. Но я молчу. Потому что мне страшно. Потому что если я скажу это, она, возможно, перестанет быть рядом. И я останусь один. Опять.

– Ладно, – говорю я. – Я здесь посижу еще. У тебя тихо.

Она кивает. Выходит. Дверь закрывается.

Я сажусь на кушетку и закрываю глаза. В голове пустота. Я слышу, как она идёт по коридору – лёгкие шаги, потом затихают. И я остаюсь один в этой комнате, пахнущей мятой и лекарствами.

Она не моя, – думаю я. – Она не моя женщина. Я не обязан о ней заботиться.

Но я уже влез. А если продолжу, я привяжусь. А привязываться нельзя. Я уже пробовал. Всё заканчивается плохо. Или они уходят. Или я ухожу. Так всегда.

Я сжимаю кулаки и смотрю в потолок.

– Зачем ты это сделал, Дэм? – шепчу я себе. – Зачем?

Но ответа нет. Только тишина. И запах мяты, который остался в комнате после неё.