Текст книги "Виленские коммунары"
Автор книги: Максим Горецкий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)
Только лег – прибегают жена и мать.
– Воронья окружена!
– Не может быть, я ведь только что оттуда…
И пошел с шурином-монтером, как бы по монтерскому делу, для маскировки…
Так он сам рассказывал мне много лет спустя.
Другой мои знакомый, X., хороший слесарь, горячая голова, в этот день выпил по случаю праздника. О нем рассказывали, что, услышав об окружении Вороньей, он сразу же оделся, схватил железный ломик.
– Ты куда?
– С панами биться!
– Не пущу! – заголосила жена и так вцепилась в него, что рукав оторвала.
Пока пришивали рукав, пока переругивались, он поостыл. Покричал, пошумел и одумался.
А еще один мой знакомый, ассенизатор А. с Погулянки (помните, учивший меня обращению с крысами?), хотя и не был выпивши, но, рассказывали, все бегал от одного товарища к другому, уговаривая идти освобождать Воронью.
– Соберемся, нападем с тыла!
Его никто не слушал.
– Оружия нет… Как полезешь с голыми руками?
И тогда он один, с каким-то ножичком поперся на Воронью, к клубу.
С первым же патрулем поскандалил, разругался, сгоряча влепил патриоту по уху…
Понятно, арестовали… Отобрали ножик и выбросили в канаву, как барахло.
Все это потом вспоминали, пересказывали, смеялись, расписывая подробности.
А мы тем временем остались ночевать на Вороньей одни. Все ждали помощи с воли, но она так и не подошла. Не могли понять, почему.
* * *
Самыми сильными были две атаки. Первая в третьем часу ночи. Вторая – уже под утро. Теперь у поляков было больше убитых и раненых. И, хотя атаки мы отбили, придвинулись они значительно ближе. За нами, кроме клубного здания, оставались лишь дом Помарнацких и дом Антоновича.
Ну, все же ночь продержались.
Перед рассветом поляки немного приутихли, и мы получили возможность отдохнуть. Всякая надежда на помощь с Порубанка была потеряна. Мы были убеждены, что товарищи погибли, так и не добравшись до Вороньей.
Когда рассвело, перестрелка возобновилась. Теперь мы хорошо видели наступающих. Большинство их было в немецкой военной форме. Скажу о себе: хотя я знал, что это поляки, а не немцы, немецкая форма все-таки пугала.
Мы видели, как они делают перебежки, как жмутся к стенам, ползут по канавам… Стреляли по ним без промаха. Но опять скажу о себе: страшновато мне было, что их много, а нас мало.
Прошло еще часа два, а может, три, может, больше. Ощущение времени было потеряно. Не знаю, кто первым заметил, кто сказал первый, от кого первого я услышал, что у нас мало патронов.
Потом говорят: «Вышли патроны…» Хорошенькое дело! Остались, значит, одни гранаты и револьверы?..
Настроение сразу упало.
Это был самый критический момент.
«Почему так неэкономно стреляли? Кто должен был за этим следить? Кто виноват? Наверно, Тарас», – лезли в голову нехорошие мысли.
И закипала злость.
«Эх, были бы у нас патроны, мы бы еще долго не подпускали их близко… Что же теперь будет?» – думал я, и постепенно мною овладевало какое-то отупение.
Патронов ни у кого нет. Кобак последний патрон спрятал. Шутит:
– Неприкосновенный запас: или для самого пана Вейтко, или лично для товарища Кобака…
Сдали дом Помарнацких…
Во-первых, кончились патроны. А во-вторых, если бы даже они и были, все равно подносить их туда стало невозможно.
Держались лишь в клубе, а дом Антоновича уже был как бы ничей… Стянули всех в одно место, людей стало вроде бы больше. Но что с того, когда без патронов – как без рук…
* * *
Видимо, в это время или что-то около того Туркевич, товарищ К. и товарищ А. и побежали смотреть, что происходит на Вороньей. Польская застава задержала их. Товарища К. опознали и сразу арестовали. Увели и товарища А.
Туркевич же был научен. Вырядился так, что его трудно было узнать. Воротник поднял, шапку надвинул… И когда он бежал оттуда, навстречу ему выбежала девушка, которой удалось прорваться с Вороньей.
– Наши не хотят сдаваться, – говорит ему взволнованно. – А бундовцы и остальные хотят…
Туркевич побежал искать Красную Армию. Решил, что Ошмянским трактом будет быстрее.
А мой отец вышел раньше, в девятом часу утра. И не Ошмянским, а Свентянским трактом, на Неменчин.
Думаю, он всю дорогу ругал большевиков. Зачем они засели на Вороньей?! Не сомневаюсь – ругал и меня, и, наверное, больше всех, потому что наделал ему столько хлопот.
Ругал, но все прибавлял шаг, чтобы как можно скорее привести Красную Армию.
* * *
К сожалению, уже было поздно…
В одиннадцатом часу бундовцы стали шушукаться. Собралась их целая группа – что-то говорят, советуются…
Смотрю: притащили откуда-то шест, нацепляют на него белый лоскут…
Никто их не остановил. Никто им слова не сказал. И они пошли, не оглядываясь… Потопали вниз, открыли дверь, робко выглянули на улицу…
Из-за косяка окна мне было видно, как поляки им что-то кричали, махали руками, однако подняться не решались.
Бундовцы – их было человек тридцать, – пригнувшись и понуря головы, поплелись в их сторону, а передний нес шест, на котором болталась белая тряпка…
VI
БОКОВУШКА
Левинсон глубоко верил в то, что движет этими людьми не только чувство самосохранение, но и другой не менее важный инстинкт, скрытый от поверхностного глаза, неосознанный даже большинством из них, по которому все, что приходится им переносить, даже смерти оправдано своей конечной целью и без которого никто из них не пошел бы добровольно умирать а Улахинской тайге. А. Фадеев
И когда они ушли и сдались, никто из нас ничего не сказал. Все молчали, словно и не заметили.
Рядом со мной стояли два товарища, – я их почти не знал, оба русские, из бывших военнопленных. Они не разговаривали, стояли молча и настороженно следили в окно за врагом, держа наготове гранаты.
Я пошел взглянуть, что происходит в других комнатах. В первой увидел Раковского. Перед ним, в углу, лежало несколько гранат. Он внимательно перебирал их одну за другой. Осмотрит и отложит, осмотрит и отложит… И тут возле окна стояли двое бывших военнопленных.
Во второй комнате, у дверей на балкон, дежурили Арон и Шешкас. Они стояли по обе стороны разбитых стеклянных дверей и из-за косяков наблюдали за улицей.
– Арон! – окликнул я своего брудянишского друга.
– А, Матей!.. Ну как поживаешь, браток? – спокойно отозвался он, подходя ко мне. Но глаза у него были грустные, печальные. Он опустил мне на плечо свою огромную руку и словно не знал, что сказать.
– Ничего, – говорю. – А как ты?
– Да также, между прочим, ничего, – усмехнулся он. – Воюем… Бывает хуже.
– Бундовцы сдались, – тихо сказал я.
– Ну, мы еще поборемся!.. Ты куда идешь?
– Так… Походить хочу, поглядеть…
– А! Ну ладно… Ничего, Матей, выкрутимся!
И мне показалось, что нам обоим стало чуточку веселее.
Проходя по коридору мимо комнаты № 20, я увидел Рома, Вержбицкого, Шимилевича и Кунигас-Левданского. Они о чем-то тихо разговаривали в углу, сбившись в кучку. Ко мне подошел Кобак. Обычным своим голосом, словно сообщая радостную весть, говорит:
– Очищаем первый этаж. Пошли загораживать дверь.
Я отправился за ним. Несколько товарищей под командой Тараса уже волокли столы, стулья, табуретки, сооружая у входа баррикаду. Я тоже притащил что-то и бросил в груду рухляди. Когда работа была закончена, мне вдруг стало нехорошо. Шел назад, еле волоча ноги.
– Ты чего тянешься, что сонная муха? – спросил меня, догоняя, Кобак. – Хочешь есть? Давай перекусим немного.
– Давай… – промямлил я слабым голосом, таким, что самому стало противно. – Давай же! Будем есть! – крикнул я нарочито громко и мощно.
Он затащил меня в небольшую комнатенку, где, по-видимому, была его позиция, тут же куда-то сбегал и вернулся с буханкой хлеба и двумя банками консервов. Сели прямо на полу, под окном, разостлав между собой газету.
Красивым складным ножом он стал открывать банку, но сразу же сломал лезвие. Мне было очень жалко такого хорошего ножика. И он покраснел, но шутливо буркнул:
– Ерунда… Тут и не такое ломается…
Я отнял у него сломанный ножик, но тоже ничего не добился, только искромсал крышку. Соус вытек, я измазал руки, штаны.
– Ты не откроешь, – усмехнулся он. – Дай-ка я еще раз попробую. – Взял и с завидной легкостью тут же срезал крышку. – Вот как надо! – говорит.
В этот момент к нам в окно влетело несколько пуль: дзнн! дзнн! дзнн! – в потолок, в штукатурку. Зазвенели, посыпались стекла; на голову, в консервы полетела меловая пыль…
– Что у них там? Холера схватила? – насторожился Кобак.
Но снова все стихло. Лишь изредка где-то шпокнет выстрел – и опять тишина.
Мы спокойно принялись подкрепляться. А вкусно до чего! Мясо кусочками, белый, застывший жир, лавровые листики. Съели мы одну банку. Кобак открыл вторую. Мне стыдно, что я накладываю себе больше, чем он, но не могу удержаться.
Ем и размышляю: видимо, он всегда мало ест, а ведь, поди ты, какой здоровяк, щеки – кровь с молоком. Чего же я такой хлипкий? Съедаю все до крошки, ем, что ни придется, и есть мне всегда хочется, а бледный как смерть. С чего бы это? Порода такая или в желудке непорядок?
– О чем задумался? – спрашивает. – Брось, Матей, тужить. Дела наши неплохие. Во-первых, мы все же здорово проучили их. А во-вторых, «пролетариям нечего терять, кроме своих цепей».
– Однако же лучше жить, чем умирать, – возразил я. Видимо, дала себя знать привычка постоянно спорить, говорить всегда «но» или «однако» против сказанного.
– Зачем нам умирать? Пока что еще не убили. А придется умирать – что с того? Двум смертям не бывать, одной не миновать! – ответил он присказкой и засмеялся.
Съели вторую банку. Он принес еще две. Съел я и те. Тогда он принес сразу штук десять.
– Бери, – говорит, – про запас. Ты, как видно, любишь консервы. – И встал у окна.
Я рассовал банки по карманам. Отломил порядочный кусок хлеба и тоже пошел на свое место. И хрипа в горле не стало, и голос сытый появился. И вообще я был очень доволен тем, что так хорошо поел.
* * *
Не знаю, кому первому из них пришла в голову мысль покончить самоубийством. Они ведь нам ничего не сказали. Собрались в кучку и постановили. Какие у них были мотивы – мне неизвестно.
Кто-то позже вспоминал, что Шимилевич будто бы сказал:
«Живыми не дадимся, они с нас шкуру сдерут».
На что Ром как будто заметил:
«Это самое лучшее, что мы теперь можем сделать».
Не знаю, кто из них, что и как говорил тогда, но, думаю, если что и было ими сказано, то, скорее всего, для других, для тех, кому им нужно было что-то сказать.
Ими руководила одна линия, которая была присуща всем им и которая кое у кого проявлялась, быть может, лишь подсознательно, зато казалась всем наиболее правильной линией.
Тарас рассказывал позже, что он руки Шимилевичу целовал, умоляя не идти на самоубийство. Однако они стояли на своем. Ром прямо ему ответил:
– Не проси, Тарас, не надо. Если прорваться не удастся, мы должны так сделать.
Сговорились – Ром, Шимилевич, Кунигас-Левданский и Вержбицкий. Знал об этом Тарас. Как догадался Кобак – не знаю.
Когда они шли к умывальнику, умывались, обтирались и беседовали между собой, к ним подошел товарищ Аз. Я его очень мало знал. Это был маленький, щуплый, некрасивый еврей с рыжими лохматыми, обвислыми усами, рабочий, лет сорока. Мне говорили потом, что раньше он примыкал к анархистам и в компартию перешел летом 1918 года.
Тихий, незаметный. Жил где-то в Зверинце. Там у него была семья.
Услышав, о чем они беседовали, он сказал:
– Я тоже пойду с вами…
Они стали его отговаривать:
– Зачем? Тебе ничего не будет.
Но он пошел.
Во дворе пригнулись и со всех ног побежали мимо поленницы дров, к дощатому забору, отделявшему двор Антоновича от клубного. Выломили доску, пролезли в дыру и подались к квартире Вержбицкого.
Впереди шел, естественно, Вержбицкий, как хозяин. За ним – Ром, Шимилевич, Кунигас-Левданский. Сзади, не отставая, Аз. У самого дома их нагнал Кобак. Всего шестеро. Шли на смерть…
Тетя Зося, конечно, обрадовалась мужу и всем им; целы – живы-здоровы! Ни она, ни дети не знали, что их привело. Вержбицкий ничего им не сказал. Думали, что приди спрятаться.
Заперлись в небольшой боковушке. Сидели. Ждали, посылали детей посмотреть, что и как. Их у Вержбицкого было четверо – девочка и три мальчика. Девочке шел тогда же четырнадцатый год.
Время тянулось… Еще и еще раз посылали старшего мальчика разузнать, нельзя ли воспользоваться затишьем и прорваться. Прорваться было невозможно. На улицах как будто спокойно, но повсюду были поляки.
VII
«БЭНДЗЕ СПЕВАЛ»
Когда подоспевшие казаки тащили Метелицу за ноги, он еще цеплялся за траву, скрипел зубами, стараясь поднять голову, но она бессильно падала и волочилась по земле… А. Фадеев
Вайнштейн и Новиков, как мне рассказывали потом, залезли на чердак и там спрятались. Кажется, в дымоходе.
Не представляю, как им удалось разобрать дымоход и как они в него влезли, на чем там сидели. Разве что легли под боровом.
Сидели они там, притаившись, всю ночь или даже две, потом выбрались неслышно и задали стрекача. Правда ли это?
Оставшиеся открыли дверь на улицу и вышли с белым флагом. Сдались. Поляки согнали всех в одну кучу с бундовцами, которые все еще стояли недалеко от клуба, окруженные часовыми.
Я пошел было за Ароном, как вдруг уввдел, что по двору бежит Тарас. Не раздумывая повернул назад – и за ним…
Подбежали со стороны Газового переулка к забору и стали на него карабкаться. Не там, где висел труп, а на земле валялся другой, а немного правее, – ближе к флигелю и дровам.
Не успели мы влезть, над нами со всех сторон засвистели пули, да так близко, что Тарасу почудилось, будто ему отсекло ус и обожгло лицо. Я был уверен, что пули летят над самой головой: не пригнись – шапку собьют…
Тарас – назад… Я оторвался от забора – и камнем на землю. Бросились бежать. Тарас – впереди, я – сзади. С ходу влетели в квартиру к пани Кондрацкой, кассирше нашего клуба.
Не помню, Кондрацкая, кажется, плакала. Она все еще жалась к каменной стене, боясь пуль. А Тарас шутил с ней, просил зеркальце – поглядеться.
– Мне, – говорит, – пуля кончик уса отсекла и опалила…
– Кажется, ус как ус, – отвечаю. А у самого в горле все пересохло и голос пропал.
Просидели мы у Кондрацкой с добрый час. Никто не шел забирать нас… Наконец не выдержали и подались обратно в клуб. Там пусто. Все двери настежь…
Уже темнело… Не понимаю, что руководило нами, что толкало нас выйти на улицу. Но только мы высунули нос за дверь, как сразу же со стороны костела святого Якуба раздались выстрелы. По стенам, по окнам: тук! тук! тук! Дзнн!..
Мы – назад. Замерли. У меня сердце колотится. Тарас достает из кармана белый платочек. Вышел, помахал. Я – за ним. Идем к врагу в полон…
Тут откуда ни возьмись поручик Хвастуновский.
– Кто там еще есть? – крикнул злым, хриплым голосом.
– Никого нет, – равнодушно ответил Тарас.
Его повернули, чтобы вел их в клуб, а меня погнали по улице. Вижу – все наши стоят кучкой, мерзнут. А поляки – на тротуаре. Стерегут, наведя на них карабины…
* * *
От Тараса я узнал позже, что поляки вели его впереди себя, а сами шли сзади с карабинами наизготовку. Поручик Хвастуновский приказал:
– Стреляйте в него, – в Тараса, значит, – если хоть одного там найдете.
Убедившись, что двери открыты и все оставлено на месте, они ринулись по коридору, как стадо диких кабанов в огород. Рассыпались по комнатам, ломают, бьют, разбрасывают бумаги, книги, рвут портреты, топчут ногами…
Его привели в комнату № 20.
Как только поручик Хвастуновский отлучился куда-то, один легионер схватил с крючка чьи-то штаны, висевшие в углу, и завертелся волчком, не зная, как бы спрятать их на себе…
И у других глаза разбежались. Хватают что ни попало под руку, суют по карманам. Про Тараеа совсем забыли. Он стоит в дверях, молчит…
Вдруг все выбежали… Видя, что никого нет, Тарас стал осторожно пробираться к выходу, рассчитывая найти убежище опять у Кондрацкой. Вдруг видит – Подлевский! И спрятался в первой попавшейся комнате за дверью. Туда же заскочил и Подлевский. Набросился на вещи: схватит, пощупает, бросит. Увидел на столе ножичек – сунул в карман. Отпирает шкаф.
– Ты что же это делаешь? – не утерпел Тарас. Подлевский вздрогнул. Но, когда увидел Тараса, смутился, стал вроде бы оправдываться:
– Все равно большевики заберут, как придут…
Набежали остальные. Объявился и поручик Хвастуновский:
Где прячется Реввоенсовет?
– А что?.. Нету? Скрылся? – усмехнулся Тарас.
Его погнали назад, к нам, а сами помчались, – должно быть, искать вождей.
* * *
Кобак же рассказывал мне, что они сидели в боковушке долго, может быть, часа два, а может, и больше. Перебрасывались короткими фразами:
– Почему рабочие не выручили?
– Почему спокойно в городе?
– А с Порубанка так и не приехали. Почему?..
Вдруг – идут… В дом вошла группа с капитаном Домбровским во главе. Пришли с обыском.
– Есть кто? – спрашивают.
– Нет, нет, никого нет! – отвечает жена Вержбицкого. В боковушке замерли. Лежат на полу. Приготовились дать залп в дверь, после чего последний патрон себе. Идут…
Прошли. В боковушку не заглянули. Пошли назад… Ушли…
Минут через пять снова группа, на этот раз побольше. Снова с обыском. Из кухни идут в комнату, подходят к боковушке, останавливаются у двери…
Что думал и что переживал в этот момент дядя Бонифаций Вержбицкий? Конечно, примирился с тем, что жена и дети останутся без него. Но мог ли он примириться с тем, что так неладно обернулось дело? И, должно быть, утешал себя, что своей смертью завершит все как подобает…
А Юлиус Шимилевич? Улыбнулся, наверное, в последний раз и твердо, упрямо сделал по-своему…
Кунигас-Левданский… Может, вспомнил он напоследок свою бедную литовскую деревню, вечных тружеников – отца и мать, и сурово, навсегда унес все с собой…
Товарищ Аз… Разве не познал он до конца всей глубины, чтобы принять смерть как необходимость? Труд – изнурительная, полная лишений работа, голод, болезни, унижения, оскорбления и вечный протест в сознании, вечный огонь борьбы в сердце… Не это ли дало ему неизмеримую силу?
Все четверо – Вержбицкий, Шимилевич, Кунигас– Левданский, Аз – все четверо через минуту навсегда уйдут из той великой, удивительной лаборатории, где проводили свой опыт, уйдут с завода, шумного, неумолчного завода, на котором они хотели сделать этот опыт достоянием всех…
Дверь ломают… Выломали… Шесть револьверов залпом с пола встретили пришедших. Те отпрянули… Кто лез вперед, тот упал…
И тогда в боковушке стали стреляться. Ром и Кобак лежали рядом. У Рома осталось в памяти: лежал на левой руке, навел револьвер дулом в сердце, короткое мгновение – и он нажал на спусковой крючок… В этот миг и встрепенулся Кобак… Задел локтем, да поздно. В грудь ударило, обожгло, в глазах закружились искры. Ром потерял сознание…
Так оно и было. Кобак вскочил, и тут же раздался выстрел. Лютым зверем набросился парень на врага… Замахнулся. Кому-то успел двинуть кулаком с бешеной силой. Схватили, поволокли… Вырывался, отбивался яростно, но силы уже иссякли.
* * *
Вержбицкая ворвалась в боковушку и упала мужу на грудь. Он был мертв. Вержбицкий стрелялся в горло, и кровь из широкой раны залила его. Дети испуганно голосили; их отбросили прочь.
Тут легионеры заметили, что один из большевиков, Ром, еще дышит. Кто-то из них навел на него карабин…
Но Домбровский остановил:
– Бэндзе спевал!
«Бэндзе спевал!..» Вот оно что! Запоет еще, будет давать показания…
Пригнали повозку, чтобы отвести его в госпиталь. Рома вытащили за руки во двор и бросили в повозку головой вниз. Сверху на нем уселся легионер. И повезли в госпиталь святого Якуба.
Трупы забрали в морг при госпитале.
VIII
РАСПРАВА
Vae victis.
Гope побежденным. Латинская поговорка
Бундовцы стояли на улице, неподалеку от клуба, с одиннадцати часов утра, с момента сдачи. Все замерзли, стоя на морозе, без движения, голодные, подавленные.
Ни двигаться, ни разговаривать не разрешали. Издевались. Шпыняли. И все допытывались:
– Кто там еще есть? Много осталось там?
Но никто не проговорился.
Наконец, уже в сумерки, снова привели Тараса и всех погнали по Вороньей к Юрьевскому проспекту. Куда нас гонят, мы не знали и не могли понять. Гнали, окружив со всех сторон плотным кольцом, наведя карабины, как на самых опасных преступников. Процессия растянулась… На тротуарах стояли, злорадно усмехаясь, патриоты, торжествуя победу… Так мне казалось, и было противно, и брала злость.
На Юрьевском нас только подвели к дому № 8. Это – огромный белый каменный дом, в котором раньше помещался Земельный банк.
И загнали всех внутрь…
* * *
Водили, водили по лестницам – снизу вверх, сверху – вниз, то туда, то сюда, словно взбесились и не знали, куда бы нас загнать.
И, прогоняя сквозь строй, шпыняли, били, ругали:
– Большевики! Жиды! Пся крев! Холера!
У меня кровь лила из носа, голова гудела, и все же сознания я не потерял. А некоторые товарищи уже и ходить сами не могли…
Но ведь и самый лучший вид спорта может когда-нибудь надоесть даже самому тупоголовому спортсмену. Вот и им наконец наскучило учить нас этой нехитрой шагистике. И впихнули всех в зал. Худо-бедно, человек сто! И сразу же занялись художественной гимнастикой: велели всем встать на колени, поднять руки вверх, держать их прямо и не шевелиться. Замри!
Главным «физкультурником» был тут какой-то человечек в штатском, но, полагаю, военный, потому что все обращались к нему не иначе, как «пан капитан».
Он здесь командовал всеми. А злой, кривомордый!..
Капитан Ёдка и поручик Хвастуновский своей внешностью и манерами были в сравнении с ним, с этим дьяволом, – просто херувимчиками.
Они тоже вертелись тут, но недолго. Пан так рявкнул на них пару раз, что они живо смотались и больше не показывали носа.
Перед ним все тряслись. Разумеется, все, кроме нас. Он было напустился на Тараса, почему тот плохо держит руки. А Тарас взял и совсем опустил их. За Тарасом – и мы все. И все сели, а кое-кто даже лег. И он ничего не смог с нами поделать, как ни прыгал.
По его приказу в зал внесли длинный стол, накрыли черным, траурным покрывалом с кистями. За стол уселись в один ряд сам этот дьявол, а по правую и левую руку от него по три дьявола рангом ниже.
К этому семисвечному светильнику нас вызывали по одному, предварительно велев раздеться догола и подойти в чем мать родила. Только после этого приступали к исповеди…
Пока паны исповедовали, легионеры-чернорабочие обыскивали грязное белье грешников. И все, что они находили в карманах, выкладывали на стол, записывали в гроссбух и прятали в мешки.
Рядом с голым грешником стоял палач-верзила с кольтом в руке и в гражданской одежде. Как только исповедуемому разрешали взять одежду и он нагибался за ней – палач поддавал ему сзади ногой.
Мы, понятно, не сидели при этом сложа руки: шумели, кричали, протестовали, – одним словом, активно исполняли роль «толпы». Но театр оказался неинтересным – полным примитивной человеческой пошлости со стороны наших малокультурных и в большинстве своем еще только начинающих постановщиков… Чем они могли удивить нас, людей высшей культуры?
Меня так огрели по лицу, что кровь хлынула из носа… Но это было в самом начале, когда нас еще вели по лестнице вверх. Счастье его и мое, что я не видел, кто ударил: я бы дал ему сдачи полной мерой, даже если бы он и убил меня на месте.
Характер у меня раздвоенный: с одной стороны ум как будто бы трезвый, на рожон никогда не попру, с другой стороны – сердце иной раз так зайдется, впопыхах, сгоряча могу наделать такого шума, что потом и сам не рад…
Тарасу надавали оплеух. Хорошо еще, что вышел он из всей этой истории с душой в теле: ведь могли расстрелять.
Арон что-то брякнул перед столом напрямик, по-кузнечному, с открытым сердцем, а они, дураки, навалились на него за грубость и покатили по полу всей оравой…
Это был момент, когда все мы дружно и грозно зарычали и поднялись со своих мест ему на выручку. После этого наш дьявол немного присмирел в своем зверстве. Осадили! Ведь такой зверь всегда трус.
А товарища из Москвы, еврея, большевика, в кожушке, куда-то увели…
Чернявый, суровый, в изодранном кожушке, страшный. Помните господина из-под Орши, который выступал на хадецком митинге? Так вот, теперь он каким-то образом очутился здесь. И донес на московского товарища:
– Он у меня в имении речи говорил. Грабил. Дочь мою, девочку десяти лет, напугал. Я, – говорит, – могу сейчас привезти ее сюда, она тоже покажет, что это тот самый, да боюсь, как бы она снова не занемогла…
Внесли в зал московского товарища, на руках, идти он уже не мог…
«Всенощная» окончилась только в седьмом часу утра.
Это была ночь!..
Все наши мысли летели теперь к одному спасителю – к Красной Армии.
IX
РАЗВЕДКА
Отец вышел из Вильно в девятом часу утра 2 января, когда мы еще держались на Вороньей. Вечером он был уже в Неменчине, где встретил 33-й Сибирский полк. Впереди полка, вспоминал отец, шел полковой командир Мохначев. Отец подлетел к нему.
Хотел за одну минуту рассказать, что Воронья окружена и засели там такие дурни, вроде его сына Матея, что перестреляют их там всех, как куропаток, если не подойдет вовремя помощь…
Так он мне позже рассказывал, но я думаю, что не назвал он нас тогда дурнями и о себе, что он меньшевик, тоже, наверное, не стал бахвалиться, а вежливо промолчал.
– Скорей же, ведь помочь надо! Всего двадцать пять километров! К утру будем там! – старался он, рассказывал, «расшевелить» товарища Мохначева.
Однако сначала его отвели в штаб. Там попросили рассказать подробно, что ему известно о положении в Вильно. Потом долго вдавались в разные мелочи. Наконец один из красных командиров сказал:
– Ну что ж… Вполне возможно, что завтра к вечеру будем наступать на Вильно.
Только завтра вечером?.. Отец пришел в замешательство. Но из дальнейшей беседы он понял, что воюют не так быстро, как ему хотелось бы, а наступление поведут, как видно, даже не из Неменчина, а с другой стороны – из-за Вилейки, от Бездан. Зачем нужно так кружить, если там, на Вороньей, гибнут люди, отец никак не мог понять…
* * *
В Неменчине полк переночевал (в это время шла уже наша первая ночь на Юрьевском).
На следующий день, 3 января, отец повел полк до Бездан (приблизительно двадцать километров).
Пришли в Безданы лишь около полудня. Походным порядком, всем полком, пока дотянулись тылы… В Безданах сделали привал на обед.
От Бездан до Вильно еще километров двадцать.
Отец места себе не находил. А командир полка товарищ Мохначев вызывает его к себе и говорит:
– Пойдешь с красноармейцем в разведку?
Отец охотно согласился: ему не терпелось поскорее узнать, что происходит в Вильно.
Вышли они (отец мой и красноармеец) из Бездан сразу после привала. Отец – в «вольном», его спутник вырядился под пленного: желтую повязку нашили на рукав шинельки. Ни дать ни взять – возвращается человек из немецкого плена к себе в полесскую глушь.
Отойдя немного, зашли в деревню, чтобы нанять возницу. Проходят мимо одного двора, видят – во дворе мужик с запряженным конем. Подошли.
– Бог в помочь! – говорит отец.
– На веки, амэн! – отвечает крестьянин, но неохотно и с подозрением…
– Нам в Вильно нужно. Дал бы коня?
А мужик только приехал из лесу, дров привез и еще не успел поскидать их.
– Не могу, – говорит. – У меня, – говорит, – одного коня уже забрали большевики в лесу… (Брехал ли, правду говорил – кто его знает.)
– Большевики ту-у-ут? – переспросил отец, изображая на лице испуг.
– А как же!
– Напэвно веш? – вдруг перешел отец с белорусского языка на польский. И тихо добавил: – Я польский лазутчик. Выручай, брат.
Тот сразу же свалил остаток дров, оделся потеплее, наложил в сани соломы, чтобы польским лазутчикам было мягче сидеть, взял сена для лошади, посадил их и повез… Около деревни Поспешки в сумерки заметили вдали конницу. Шла гуськом, шагом, по опушке леса…
А на околице попался мужичишко, который вез в саночках дрова. Бедняк, должно быть, раз сам впрягся. Отец и спрашивает у него:
– Яке там вуйско?
– Ото ж нашы, – говорит, – польска кавалерыя!
Возница услышал – и тихонечко отцу:
– Может, к ним? – и показывает в ту сторону, куда направилась конница.
– Э, нет! – зашептал отец. – Что ты! У меня дела секретные…
Но, чтобы не влипнуть с ним, поспешил расплатиться, дал ему десять рублей и отпустил домой. Возница аккуратно завернул деньги в тряпицу, спрятал в карман, переложил в другой, несколько раз пощупал, надежно ли спрятаны, наконец повернул коня и пустил своей дорогой назад.
А отец с красноармейцем направились к деревне Гуры.
Гуры, потом Дворчаны, лесок, а там уже дачи, Антоколь.
Но темно, ночь, в городе военное положение. Поэтому посоветовались и решили заночевать в Гурах. От Вильно километра три – четыре, совсем рядом.
В деревне у отца нашлись старые знакомые – свояки Туркевича. Зашли к ним. Праздник, святки, по хатам гуляют. А что творится в Вильно, знают мало… Каких-то, говорят, большевиков поймали и постреляли… У отца сердце екнуло…
А как на Вороньей – сдалась ли, держится ли еще, – никто не говорит. Ох, темнота! Интересуются: далеко ли Красная Армия, правда ли, что она загоняет всех в коммуну? Отец пожал плечами: работает в лесу, на лесопилке, откуда ему все знать…
* * *
На другой день (4 января) около девяти или десяти часов утра они уже были на Антоколе. Видят: польские патрули стоят. Все больше – молодежь, учащиеся, паничи.
Зашли в чайную. Сели. Отец за один столик, красноармеец – за другой. Будто не знают друг друга.
Вскоре заглянул легионер с польской повязкой на рукаве: белое с малиновым.
– Коллего! А цо слыхать? – с подчеркнутой любезностью, вежливо спросил отец. И приглашает выпить чайку.
– Ох, ца́ла ноц на ва́рте…
– То можэ вудки?
Хозяйка подала.
У легионера развязался язык. Болтун оказался то ли сержантом, то ли плютановым, командовал своим отдельчиком.
– Ну, как наша оборона? – спрашивает отец. – Большевицы, пся крев, близко. Тжэба брониться. Хватит ли у нас сил?
Легионер успокоил его, что сил хватит, на подходе новые части. Отец, однако, высказал беспокойство: дескать, одними ружьями не оборонишься, есть ли орудия?
– О, юж цала батэр’я пшыехала и стой на Кальварыйскай улицэ: тшы тшэхцалювки и една шэстицалювка!
Спрашивать о Вороньей отец не решился. Пришел из деревни, откуда ему знать, что творится в городе… Но сердце, рассказывал, замирало: держатся ли, жив Матей или уже?
Распрощался с болтливым воякой и что было мочи поспешил домой. Отец – впереди, а сзади, в некотором отдалении, не отставая, красноармеец.
По пути отец купил в киоске газету. Развернул – и на первой же странице прочитал о Вороньей… Не все понял: о главном, видимо, писали раньше, теперь шли несущественные дополнения. Отец совсем упал духом.
«Опоздала Красная Армия… Должно быть, все там погибли».
