Текст книги "Последний император. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Максим Черный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Кирилл усмехнулся и ответил, не оборачиваясь:

– Я не продаю идеи, Сергей Юльевич. Я их реализую. Это разница.

Он подошёл к окну и, глядя на зимний Петербург, добавил уже тише, словно размышляя вслух:

– Но вы правы в одном: эта фабрика – только начало. Когда она заработает, когда пойдёт прибыль, когда эти же люди увидят, что государство не обманывает и не отнимает, а даёт честно заработать, – тогда я предложу им ещё кое-что. Что-то, что изменит всё. Но об этом пока рано.

Он не стал уточнять, что имел в виду. Даже Витте, который за последние недели стал, пожалуй, самым близким к нему человеком в правительстве, не знал пока, что в голове императора уже складываются контуры ещё одного проекта, не связанного ни с лесом, ни с пошлинами, ни с железными дорогами. Проекта, который в двадцатом веке будет стоить миллиардов и ради которого Кирилл уже сейчас, в декабре 1894 года, начал исподволь собирать информацию о лабораториях, работающих с радиоактивными веществами, и об учёных, имена которых пока ещё никому ни о чём не говорили.

Но до этого было ещё далеко. А сейчас главное было начать. Лесная фабрика даст работу тысячам людей, наполнит казну, создаст прецедент успешного государственно-частного партнёрства. И, что не менее важно, покажет всем и в Европе, и в самой России, что новый император не просто говорит о переменах, но и делает их. Что он строит. Что он умеет считать деньги и не боится больших проектов. Это был сигнал. И сигнал этот должен был услышать каждый.

В дверь кабинета постучали, вошёл Стрепетов с очередной депешей от Макарова, только что прибывшей по проходящей через всю империю телеграфной линии. Кирилл развернул бланк и пробежал глазами по строчкам. Адмирал докладывал, что начал проверку тихоокеанских баз и что первые выводы будут готовы к концу января. В сухом, лаконичном тексте угадывалось то же, что и в докладах Витте, что и в разговорах с промышленниками, нечто среднее между тревогой и азартом. Азарт был хорошим знаком. Он означал, что люди, на которых Кирилл делал ставку, начали понимать: они участвуют не в рутинной инспекции, а в чём-то большем. В постройке нового корабля, который, возможно, доплывёт до таких берегов, о каких они и не мечтали.

Он отложил депешу и взял чистый лист. Вверху размашисто вывел: «О лесном деле». Затем пункт за пунктом: дорога, причалы, концессия, налоговые льготы, акционерное общество, приглашение иностранных инженеров, стандартизация, марка, экспортные контракты. Он писал быстро, уже не замечая, как перо скользит по бумаге, рука, ещё недавно неловкая в обращении с письменным прибором, теперь работала автоматически, как и всё в этом теле, которое наконец стало подчиняться ему полностью. За окнами темнело. Где-то далеко, за Невой, сгущалась декабрьская ночь, а он всё сидел и писал, потому что знал: каждая минута, потраченная сейчас на планирование, сбережёт потом годы. И в этой работе, в этом непрерывном, поглощающем его целиком движении мыслей, цифр, схем и распоряжений он чувствовал себя не просто императором. Он чувствовал себя тем, кем всегда и был: управляющим. Самым главным управляющим самого большого предприятия в мире.

Глава 13
Академия

Бумаги по военной академии легли на стол императора в конце января, три пухлые папки, перевязанные суровой бечёвкой и запечатанные сургучом военного министерства. Кирилл, едва завидев их в руках у Стрепетова, который внёс папки с той особой осторожностью, с какой носят вещи заведомо важные и требующие немедленного внимания, отодвинул в сторону текущую переписку и взялся за нож для бумаги. Он ждал этого доклада уже несколько недель, с тех самых пор, как вернулся с Урала и набросал первые контуры будущего военного городка, и теперь, развязывая бечёвку, чувствовал то самое нетерпение, с каким в прошлой жизни вскрывал проекты реконструкции заводов, присланные из министерства после долгих согласований. Тогда от содержимого таких папок зависели судьбы предприятий. Теперь судьба армии, а значит, и судьба самой империи.

Первая папка содержала доклад главного военно-инженерного управления. Это был документ сухой, технический и, как вскоре выяснилось, почти бесполезный. Военные инженеры, получив высочайшее повеление проработать вопрос о строительстве «крупного учебного и исследовательского заведения», поступили так, как привыкли поступать с любым новым делом, исходящим сверху: они отнеслись к нему как к очередной стройке. В докладе говорилось о необходимом количестве кирпича, о потребности в цементе и стали, о сроках подвоза материалов, о том, сколько потребуется земли под казармы, плац и конюшни. Конюшни это слово резануло Кириллу глаз острее всего остального. Он несколько раз перечитал раздел о зданиях и сооружениях, и чем дальше читал, тем больше мрачнел. Конюшни. Плац. Казармы. Лазарет. Офицерское собрание. Всё это было нужно, спору нет, но нигде, ни на одной странице, ни в одном абзаце он не нашёл того, что считал главным: лабораторий, полигонов, опытных мастерских, залов для штабных игр, аудиторий, оборудованных для лекций по стратегии и тактике, помещений для хранения карт, библиотеки с новейшей военной литературой на трёх-четырёх языках. Перед ним лежал проект самой обыкновенной юнкерской школы, только раза в три большей по размеру и, соответственно, втрое более дорогой.

Он отложил первую папку и раскрыл вторую. В ней содержался проект, подготовленный департаментом военных учебных заведений. Этот документ был уже ближе к делу: авторы его, люди, вероятно, более образованные, чем военные инженеры-строители, всё же попытались представить себе, чему и как должны учиться будущие офицеры. Но и здесь Кирилла ждало разочарование. Программа, предложенная департаментом, была основана на тех же принципах, что и программы существующих училищ: строевая подготовка, уставы, фортификация, артиллерийское дело, начала тактики, Закон Божий и отечественная история. Ни слова о логистике в её современном понимании. Ни слова о военной экономике, о мобилизационных планах, о взаимодействии родов войск в масштабе фронта. Ни слова о новых технологиях: о пулемётах, о полевой связи, о применении воздухоплавания в разведке, о перспективах бензиновых двигателей для армии. Ни слова об аналитике, о штабной культуре, о том, как работают генеральные штабы в Европе и чему у них можно и нужно учиться.

Кирилл прочитал и эту папку от корки до корки, и к концу чтения на его лице застыло то выражение, которое бывало у него в кабинетах кризисных заводов, когда он обнаруживал, что местное руководство годами симулировало деятельность. Он не сердился. Сердиться было глупо: люди, составлявшие эти доклады, не были врагами или саботажниками. Они были продуктом системы, которую сами же и обслуживали. Они не понимали, чего от них хотят, потому что никто и никогда не требовал от них ничего подобного. И теперь ему предстояло объяснить им это так, чтобы поняли не только головой, но и, как говорится, спинным мозгом.

Он взял третий пакет, на этот раз не казённый, а частный, присланный не из министерства, а от одного из уральских горных инженеров, с которым Кирилл познакомился ещё там, во время поездки, и которому тогда же, в минуту неожиданного доверия, поручил подумать над планом академии не как чиновник, а как инженер. Звали этого человека Александр Павлович Гуляев, он работал на одном из старых демидовских заводов, но слыл человеком широких взглядов, много читал по-немецки и по-английски, интересовался новинками техники и, что для Кирилла было особенно ценно, не боялся начальства. Его записка была написана от руки, на простой бумаге, без тиснёных орлов, но именно она, третья по счёту, оказалась той самой, которую император читал с настоящим, живым интересом.

Гуляев писал о том, что будущая академия должна стать не просто военно-учебным заведением, а заводом мысли. Что в ней, помимо аудиторий и полигонов, должны быть устроены исследовательские мастерские: артиллерийская, химическая, электротехническая, где офицеры и вольнонаёмные инженеры могли бы работать над новыми образцами вооружения. Что при академии необходимо создать опытное производство, способное выпускать небольшие партии новой техники и тут же испытывать её на близлежащем полигоне. Что учебная программа должна включать обязательное изучение математики, физики, химии и иностранных языков, потому что без этого современный офицер не командир, а фельдфебель с эполетами. И что строить всё это следовало не в столице, а именно на Урале, подальше от границ, но при этом достаточно близко к горным заводам, которые могли бы снабжать академию и металлом, и людьми.

Кирилл отложил записку Гуляева на край стола, туда, куда он складывал наиболее важные бумаги, и велел Стрепетову вызвать в кабинет всех, кто имел отношение к проекту: военного министра Ванновского, начальника военно-инженерного управления, представителя военно-учебного ведомства и Витте, без которого он не принимал ни одного крупного решения. Через час все четверо сидели перед ним в кабинете Аничкова дворца, и по их лицам Кирилл видел, что они ожидают если не разноса, то, по крайней мере, серьёзного разговора.

Он начал без предисловий.

– Господа, я прочитал всё, что вы мне прислали. И я хочу сказать вам прямо: это не годится. То, что вы предлагаете, это увеличенная в размерах юнкерская школа, а не та академия, которая нужна России. Мы собираемся строить не казарму с плацем. Мы собираемся строить завод по производству офицеров нового типа. И я настаиваю на том, чтобы этот завод был лучшим в Европе. Не вровень с европейскими академиями, а лучше их. Если уж строить, то строить так, чтобы потом не перестраивать.

Военный министр Ванновский, старый служака, седой и грузный, насупился. Он был человеком честным, но тяжёлым на подъём и не привык к тому, чтобы император говорил с ним таким языком, языком фабриканта, а не государя. Однако возражать он не стал: уроки последних недель уже научили его тому, что у Николая Александровича на каждый довод находится свой.

– Ваше Величество, – произнёс он после паузы, – позвольте доложить, что мы исходили из имеющихся средств и из существующих уставов. Если нужно предусмотреть что-то сверх того, потребуются дополнительные ассигнования и пересмотр программ.

– Потребуются, – согласился Кирилл. – И то, и другое. Я для того и собрал вас здесь. Слушайте, что я хочу видеть в этом проекте, и записывайте.

Он поднялся и подошёл к карте Урала, висевшей на стене. Палец его упёрся в точку севернее Екатеринбурга, в район, где сходились отроги Уральских гор и где уже проходила ветка будущей Транссибирской магистрали.

– Первое. Место. Академия должна стоять на Урале, достаточно далеко от любой европейской границы, чтобы в случае войны до неё не долетел ни один снаряд и не дошёл ни один десант. Она должна стоять вблизи железной дороги, чтобы туда можно было быстро доставить людей и материалы. И она должна стоять вблизи заводов, которые станут её поставщиками. Я хочу, чтобы вы немедленно выслали на место изыскательскую партию. Пусть обследуют грунты, водоснабжение, подъездные пути. Через месяц я жду точной карты участка и заключения о возможности строительства.

Он перевёл дух и продолжил.

– Второе. Состав. Академия это не одно здание. Это целый городок. В нём должны быть: учебный корпус с большими аудиториями на пятьсот человек каждая, с чертёжными залами, с библиотекой, способной вместить не менее ста тысяч томов. Жилые корпуса для слушателей и преподавателей, отдельных, квартирного типа, а не казарменного, потому что офицер должен жить по-человечески. Лабораторный корпус: физика, химия, электротехника, металловедение, взрывчатые вещества. Опытный завод с кузницей, литейным цехом, механической мастерской. Полигон для стрельб и испытаний. Конюшни и гаражи да, и гаражи тоже, господа, потому что через десять-двадцать лет бензиновые машины будут на поле боя не редкостью, а нормой. И, наконец, так называемый «стратегический павильон» это здание, оборудованное для штабных игр, с большими столами для карт, с хранилищем мобилизационных планов, с телеграфной станцией для отработки связи.

Начальник военно-инженерного управления что-то быстро писал в блокноте, и Кирилл заметил, как на лбу у него выступила испарина. Он понимал, что требования, которые он предъявляет, грандиозны. Но он не собирался снижать планку.

– Третье. Программа. Я хочу, чтобы академия готовила офицеров генерального штаба, командный состав для полков, бригад, дивизий и корпусов, военных инженеров-исследователей, артиллерийских конструкторов и штабных аналитиков. Не просто храбрых командиров, а людей, которые понимают войну как науку. Война, господа это не рубка на саблях. Война это логистика, связь, снабжение, мобилизация, разведка, промышленность, финансы. И тот, кто этого не понимает, проиграет раньше, чем начнёт воевать. Я хочу, чтобы наши офицеры умели считать: считать вагоны, паровозы, тонны угля, суточный расход снарядов. Я хочу, чтобы они читали по-французски и по-немецки, чтобы читать то, что пишут о войне в Европе. Я хочу, чтобы они умели работать с картой быстрее, чем противник. И для этого мне нужна академия, которая даст им эти умения.

Он остановился и обвёл глазами присутствующих. Ванновский сидел с каменным лицом, но теперь в этом лице читалось не столько несогласие, сколько усталое понимание того, что придётся перестраивать всю систему. Представитель военно-учебного ведомства, человек с бледным, кабинетным лицом, нервно крутил карандаш. Витте, напротив, смотрел с интересом, он привык к размаху императора и уже не удивлялся.

– Четвёртое, – сказал Кирилл, и голос его стал чуть тише, но твёрже. – Стандарт качества. Мы строим это заведение для того, чтобы оно было лучшим в Европе. Я хочу, чтобы каждый кирпич, каждая балка, каждый лабораторный стол были сделаны по высшему разряду. Если мы строим аудитории, то они должны быть светлыми, тёплыми, с хорошей вентиляцией. Если мы строим лаборатории, то они должны быть оборудованы новейшими приборами, пусть даже их придётся закупать за границей, пока наши не научились делать. Если мы строим жильё, то оно должно быть просторным и достойным, а не солдатской казармой с нарами. Я не хочу, чтобы через десять лет выяснилось, что крыша течёт, фундамент трескается, а печи дымят. Это должен быть образец, такой, чтобы европейцы, приехав к нам, сказали: «У них получилось лучше, чем у нас». Вы поняли меня?

Начальник военно-инженерного управления сглотнул и коротко ответил: «Так точно, Ваше Величество». Витте, не удержавшись, хмыкнул, то ли от удовольствия, то ли от того, что представил смету, которая вырастет после всех этих требований.

– И, наконец, пятое, – продолжил Кирилл, подходя к столу и опираясь на него обеими руками. – Сроки. Я хочу, чтобы строительство началось весной этого года. Проект должен быть готов через три месяца. Смета через месяц. Первая очередь: учебный корпус столовая и один жилой блок должна быть готова через два года. Полный ввод академии в строй через пять лет. Это жёсткие сроки. Я понимаю, что они потребуют мобилизации всех сил. Но я уверен, что они выполнимы. Витте обеспечит финансирование. Вы, – он повернулся к Ванновскому, – обеспечите рабочую силу и надзор. Я лично буду контролировать ход дела и, возможно, ещё раз съезжу на место, чтобы посмотреть, как идёт стройка.

Он взял со стола записку Гуляева и, подержав её в руке, добавил:

– Кстати, о людях. Вот этот человек, Александр Павлович Гуляев, горный инженер с Урала, прислал мне свои соображения по академии. Они на голову выше того, что представили ваши ведомства. Я хочу, чтобы его включили в комиссию по строительству и дали ему реальные полномочия. Он не военный, тем лучше. Он инженер, и он понимает, как строить новое, а не как перестраивать старое. Найдите его, вызовите в Петербург, поговорите с ним. Если он согласится работать, я утвержу его на должность главного инженера проекта.

Ванновский кивнул, хотя по его лицу было видно, что идея поручить военно-учебное строительство штатскому инженеру ему не слишком по душе. Но он уже знал, что спорить с императором в таких вопросах это занятие пустое. Витте же, напротив, оживился и даже записал что-то в своей книжечке, вероятно, фамилию Гуляева, чтобы при случае использовать его и в других проектах.

Кирилл выпрямился и обвёл всех взглядом, который означал, что совещание окончено.

– Господа, я жду результатов. Не бумаг, не отписок, а реального движения дела. Те, кто работает хорошо, получат награды и повышения. Те, кто затягивает, – получат отставку. Я не угрожаю, я просто объясняю, как будет. Приступайте к работе.

Он отпустил всех, кроме Витте, и когда дверь за последним из ушедших закрылась, позволил себе опуститься в кресло и потереть виски – жест, который он редко позволял себе при посторонних, но который Витте уже научился понимать как знак того, что за внешней железной невозмутимостью скрываются и усталость, и напряжение, и та особая, ни с чем не сравнимая тяжесть, которую несёт на себе человек, взваливший на плечи государство.

– Сергей Юльевич, – сказал он, не поднимая глаз, – я понимаю, что всё это стоит денег. Огромных денег. Но я уверен, что это самое выгодное вложение, которое мы можем сделать. Один хороший офицер, обученный в этой академии, спасёт нам в будущей войне столько солдат и столько золота, сколько не сберечь ни одной экономией на стройке. Поэтому денег не жалейте. Жалейте только времени. Времени у нас с каждым годом всё меньше.

Витте, стоя у двери, ответил спокойно и без тени лести, как говорил с императором всегда, когда они оставались вдвоём:

– Вы знаете, Ваше Величество, что я не из тех, кто боится больших расходов. Я боюсь глупых расходов. А это не глупые. Я найду деньги. Но мне нужно, чтобы вы держали ту же твёрдость, когда придворные начнут шушукаться, что молодой царь тратит казну на какие-то лаборатории вместо того, чтобы строить новые броненосцы. Они будут шептать. Они уже шепчут.

– Пусть шепчут, – Кирилл поднял голову, и в его глазах загорелся тот самый стальной огонёк, который появлялся у него всякий раз, когда речь заходила о сопротивлении его планам. – Лишь бы не мешали делать дело. А если начнут мешать я им напомню, кто здесь император.

Витте поклонился и вышел. Кирилл остался один. Он подошёл к окну и долго смотрел на заснеженный сад Аничкова дворца, на голые деревья, на серое петербургское небо, и в голове его уже рисовалось нечто совсем иное, не этот сад, не этот дворец, а далёкое, заснеженное урочище на Урале, где через несколько лет встанут из земли корпуса из красного кирпича, зажгутся окна аудиторий, загудят станки в опытных мастерских, и первые курсанты сядут за парты, чтобы учиться войне, не той, которую знали их отцы, а той, которую им предстояло вести. Молниеносной. Технической. Беспощадной. И он знал, что строить эту академию нужно так же, как и всё, что он делал: не жалея ни сил, ни средств, ни чужого непонимания. Потому что это не просто здание. Это кузница победы. И если уж строить кузницу, то такую, чтобы звон её молотов был слышен во всех столицах мира.

Глава 14
Невидимый фронт

Великий князь Владимир Александрович получил приглашение прибыть в Аничков дворец не в обычный приёмный день, а в неурочное время, в понедельник вечером, когда столица уже погружалась в раннюю зимнюю тьму и на улицах зажигались редкие газовые фонари. Это было сделано намеренно: Кирилл, обдумывая план предстоящего разговора, решил, что дело, которое он собирается поручить дяде, не должно привлекать лишнего внимания. Никто из посторонних не должен был знать, что великий князь провёл во дворце несколько часов после того, как все обычные посетители разошлись. И никто не должен был догадаться, что именно обсуждалось за плотно притворёнными дверями.

Он выбрал дядю для этого поручения не случайно. За те недели, что прошли со смерти отца, Кирилл успел достаточно присмотреться к Владимиру Александровичу, чтобы понять: перед ним не просто интриган, потерпевший поражение при смене власти, а человек деятельный, честолюбивый и по-своему талантливый. Его заговор рухнул не потому, что он был глуп, а потому, что он столкнулся с противником, которого не ожидал. Теперь, когда вопрос о регентстве был закрыт, а присяга принесена, дядя оказался в странном положении: он не был в опале, но и не был в фаворе. Ему требовалось дело, такое дело, которое и удовлетворило бы его амбиции, и крепко привязало бы его к трону, и, что немаловажно, заняло бы его деятельную натуру до такой степени, чтобы на интриги просто не оставалось времени и душевных сил. Именно такое дело Кирилл и собирался ему предложить.

Владимир Александрович вошёл в кабинет насторожённый, как всякий человек, которого вызывают не в срок и без объяснения причин. Он был в генеральском мундире, при всех орденах, словно явился на парад, а не на частную беседу, и в этом тоже сказывалась его натура: он привык к тому, что разговоры на высшем уровне обставляются церемониями. Кирилл встретил его стоя, пожал руку, жест, который в отношении великого князя был скорее знаком равенства, чем субординации, и жестом пригласил садиться не за стол, а в кресла у камина, где тлели дрова и было немного теплее, чем в остальной части кабинета.

– Дядя, – начал он, опускаясь в кресло напротив, – я просил вас прийти не для парадного разговора. У меня есть к вам дело чрезвычайной государственной важности. Дело настолько деликатное, что я не могу поручить его никому из министров, никому из чиновников, никому, кроме вас. Потому что вы мой ближайший родственник. Потому что вы человек военный и понимаете то, чего штатские никогда не поймут. И потому что я знаю: вы способны хранить тайну.

Великий князь, который ожидал, вероятно, очередного поручения вроде инспекции войск или участия в какой-нибудь комиссии, заметно напрягся. Но в его глазах мелькнул и тот самый огонёк, который Кирилл надеялся увидеть: любопытство, смешанное с предвкушением.

– Я слушаю вас, Ваше Величество, – произнёс он, чуть наклонив голову, как человек, который ещё не знает, что ему предложат, но уже готов принять предложение, лишь бы оно не было оскорбительным.

Кирилл помолчал немного, собираясь с мыслями. То, что он собирался сказать, не имело прецедентов в российской государственной практике. Вернее, прецеденты, конечно, были, вся история дипломатии и войн полна примерами разведки и тайных операций, но всё это делалось, как правило, спорадически, от случая к случаю, без системы, без школы, без того, что можно было бы назвать институтом. Он же собирался заложить институт. И институт этот должен был работать на десятилетия вперёд.

– Дядя, я хочу, чтобы вы создали две школы. Не обычные школы, не кадетские корпуса, не юнкерские училища, не реальные гимназии. Две особые, тайные школы, о существовании которых будет знать только крайне узкий круг лиц. Школы эти не будут значиться ни в одном открытом бюджете, их здания будут затеряны вдали от столиц, и даже те, кто в них будет учиться, до определённого момента не будут знать, куда и зачем их направили служить.

Владимир Александрович подался вперёд, и его лицо, до этого момента сохранявшее выражение насторожённой почтительности, теперь стало лицом человека, которому предлагают нечто совершенно неожиданное и потому требующее немедленного осмысления.

Кирилл снова повернулся к камину и некоторое время смотрел на угли, собираясь с мыслями. То, что он собирался сказать дальше, не укладывалось ни в одну военную доктрину, известную русскому Генеральному штабу. Там, в будущем, из которого он пришёл, тайная война стала самостоятельным фронтом. Она начиналась задолго до того, как первая пушка пересекала границу, и часто решала исход кампании ещё до того, как армии вступали в соприкосновение. Разведка, диверсии, промышленный шпионаж, дезинформация, всё это было не вспомогательным инструментом, а полноценным оружием. И те, кто пренебрегал им, платили самую высокую цену.

Он вспомнил Цусиму. Не ту Цусиму, что ещё не случилась в этом времени, а ту, о которой читал в прошлой жизни. Японская разведка знала о движении русской эскадры едва ли не лучше, чем само русское командование. Агенты работали на всём пути следования кораблей, от Балтики до Мадагаскара. Они сообщали в Токио каждый манёвр, каждую стоянку, каждую задержку. И когда эскадра Рожественского вошла в Корейский пролив, адмирал Того уже ждал её там. Не потому, что угадал, а потому, что знал точно.

Этого нельзя было допустить снова. Если война с Японией неизбежна, а Кирилл, глядя на донесения из Токио, всё больше убеждался, что она неизбежна, то она должна начаться на его условиях. И первый залп должен быть сделан не пушками, а информацией. Точнее, её отсутствием у противника.

Он представил себе японский порт Сасебо, главную базу императорского флота. Угольные склады, сухие доки, мастерские, арсеналы. Тысячи тонн угля, без которых броненосцы превращаются в мёртвый металл. А теперь представь, что однажды ночью, за несколько часов до объявления войны, эти склады вспыхивают. Не от случайной искры, а от точного, рассчитанного удара. И флот, который ещё вчера был грозной силой, оказывается прикованным к берегу на недели. А за эти недели русские корабли успевают выйти в море и занять позиции. Вот что такое диверсия в современной войне, дядя. Это не удар в спину. Это удар по колёсам вражеской военной машины, который останавливает её до того, как она наберёт ход.

Но чтобы нанести такой удар, мало иметь смелых людей. Нужно знать всё о том месте, куда они пойдут. Расположение складов, систему охраны, смену караулов, где проходят патрули, в какие часы гасят фонари, через какие ворота въезжают повозки с углём. Это знание добывается не за один день. Месяцы, годы терпеливой работы, вот что предшествует одной-единственной диверсии. И эту работу должны сделать разведчики. Не военные атташе, которые сидят в посольствах под присмотром контрразведки. А люди, которые живут там, в стране, годами. Которые говорят на языке без акцента. Которые знают обычаи и умеют растворяться в толпе. Которые создают сети из местных жителей, не из патриотизма, а за деньги или из мести. И вот когда такая сеть будет создана, тогда мы сможем сказать, что готовы к войне по-настоящему.

– Первая школа, – продолжал Кирилл, – будет готовить разведчиков. Не просто шпионов, каких посылают в мирное время в соседние страны наблюдать за передвижениями войск. Я говорю о разведчиках нового типа, о людях, которые будут владеть языками, знать экономику, промышленность, военное дело, уметь читать чертежи и вычислять по косвенным признакам то, что противник пытается скрыть. Они будут работать и под видом коммерсантов, и под видом инженеров, и под видом путешественников, и под видом кого угодно ещё. Одна из их главных задач это промышленный шпионаж. Мы отстаём от Европы в технике. Отстаём серьёзно. Но мы можем это отставание сократить, если будем знать в подробностях, что и как делают немцы, англичане, французы, американцы. Не воровать, воровать глупо и опасно, а понимать. Понимать устройство станков, технологические процессы, патенты, которые ещё не зарегистрированы, направления, в которых движется военная техника. Если мы не будем этого знать, мы так и останемся покупателями чужих секретов, а не создателями своих.

– Вторая школа, – произнёс Кирилл, не оборачиваясь, – будет готовить диверсантов. Я знаю, это слово звучит неприятно. Но война будущего это та война, к которой мы должны быть готовы, это не только столкновение армий на поле боя. Это разрушение тыла противника. Это умение взорвать мост за сотни вёрст от фронта так, чтобы неприятельская дивизия опоздала к сражению. Это умение вывести из строя телеграфный узел, железнодорожную станцию, склад снарядов. Это умение малыми силами, в нужный момент нанести удар, который парализует целый участок фронта. Для этого нужны люди особой закалки: физически выносливые, психологически устойчивые, обученные подрывному делу, ориентированию на местности, рукопашному бою, маскировке, выживанию в тылу врага. Это не солдаты. Это не офицеры. Это люди, которые будут действовать там, куда армия ещё не дошла, и делать то, чего армия сделать не может.

Он обернулся и посмотрел на дядю в упор. Владимир Александрович сидел неподвижно, и только пальцы его правой руки, лежавшей на подлокотнике, медленно сжимались и разжимались, жест, выдававший напряжённую работу мысли.

– Вы хотите, чтобы я возглавил эти школы? – спросил он наконец, и голос его прозвучал глуше, чем обычно, но без колебаний.

– Я хочу, чтобы вы их создали, – ответил Кирилл. – С нуля. Сами. Подберите людей. Найдите места, желательно на Урале или в Сибири, подальше от посторонних глаз и от европейских границ. Разработайте программы обучения. Определите, кого набирать в слушатели, из каких сословий, с каким образованием, с какими физическими данными. Всё это должно быть окутано абсолютной тайной. Для внешнего мира это будут просто служебные командировки, какие-то особые курсы, засекреченные воинские части, что угодно, только не то, чем они являются на самом деле. Ни министерство внутренних дел, ни жандармы не должны знать об этих школах ничего, кроме того, что вы сами сочтёте нужным им сообщить. Вы будете отчитываться непосредственно мне. И только мне.

Он помолчал, давая дяде переварить услышанное, и добавил:

– Я понимаю, что предлагаю вам дело необычное. Оно не принесёт вам публичной славы. Ваше имя не появится в газетах. При дворе многие будут недоумевать, чем это великий князь занимается, почему он так часто исчезает из Петербурга, почему у него такой усталый вид. Но я обещаю вам другое. Обещаю, что когда через десять, через пятнадцать лет придёт час испытаний, те люди, которых вы обучите, сделают для России больше, чем целые корпуса. И те, кто будет знать правду, запомнят ваше имя. А главное, вы перестанете быть просто царским дядей, одним из многих. Вы станете человеком, на котором держится самая тайная и, возможно, самая важная часть государственной обороны.

Владимир Александрович встал. Он подошёл к камину и некоторое время молча смотрел на угли, словно видел в их оранжевом мерцании какие-то одному ему ведомые картины. Кирилл не торопил его. Он знал, что дядя сейчас взвешивает, не предложение, предложение он уже принял, а собственные силы. Сумеет ли он? Справится ли? Не станет ли посмешищем в глазах тех, кто всё-таки догадается? И он знал также, что ответ будет утвердительным, потому что Владимир Александрович был человеком действия, а не размышлений, и перспектива создать нечто с нуля, быть первым, быть основателем, эта перспектива для деятельной натуры была сильнее любых сомнений.