Текст книги "Последний император. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Максим Черный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

На следующее утро, когда поезд тронулся дальше и начал медленно, натужно взбираться по уклону в горы, Кирилл вызвал к себе в вагон начальника своей походной канцелярии, молодого ещё, но чрезвычайно расторопного полковника из военно-походной канцелярии, фамилию которого он всё время забывал, но ценил за исполнительность. Он продиктовал ему три коротких распоряжения, которые должны были быть переданы по телеграфу немедленно. Первое: министру финансов Витте – подготовить смету на строительство военной академии на Урале и представить предложения по отводу земельного участка. Второе: военному министру – начать подготовку к масштабным манёврам с использованием железнодорожной переброски войск, с целью выяснить реальную, а не бумажную пропускную способность российских железных дорог в военное время. Третье: адмиралтейств-коллегии – представить в месячный срок полный отчёт о состоянии Тихоокеанского флота, с указанием реальной, а не штатной численности экипажей, состояния артиллерии и боеприпасов, и с особым вниманием к тому, насколько наши порты и базы способны обеспечить снабжение эскадры в случае конфликта.

Он подписал все три телеграммы, и полковник, вытянувшись, отправился исполнять. А Кирилл снова остался один с картами, с бумагами, с неотвязными мыслями. За окнами, наконец, показались горы: невысокие, сплошь покрытые тёмной, угрюмой тайгой, с седыми пятнами нестаявшего снега на вершинах. Это был Урал, та самая граница между Европой и Азией, которую он пересекал сейчас в прямом и в переносном смысле. Позади осталась та Россия, которую он застал, вступив на престол. Впереди была та, которую ему предстояло построить. И между ними пролегала не географическая граница, а длинная, трудная дорога перемен, на которую он уже встал и с которой не свернёт, пока не доведёт дело до конца или пока не убедится, что это невозможно.

Поезд медленно преодолевал подъём. Кирилл стоял у окна и смотрел на горы, на леса, на маленькие, прилепившиеся к склонам посёлки горнозаводских рабочих, и чувствовал, как внутри него крепнет та спокойная, холодная, но не злая воля, которая когда-то делала его лучшим в своём деле кризис-менеджером, а теперь должна была сделать его лучшим в истории России императором. Он не знал, получится ли. Но он знал, что попробует. И он знал, что те, кто попытается ему помешать, те, кто всё ещё плетёт интриги в петербургских гостиных, кто ворчит на молодого царя, кто мечтает о возврате к старому, спокойному застою, эти люди ещё не поняли, с кем они имеют дело. Но скоро они поймут. Очень скоро.

Глава 10
Аудитор

Возвращение в Петербург вышло не таким, каким его представляли себе столичные сановники. Они ждали, что молодой государь, наездившись по захолустьям, надышавшись паровозным дымом и наглядевшись на чумазые лица заводских рабочих, въедет в столицу с облегчением, как въезжает путник, уставший от долгой дороги, и с радостью окунётся в привычную жизнь, а именно балы, приёмы, разводы караулов, церемониальные доклады и всё то, что составляло повседневный ритм императорского двора на протяжении десятилетий. Они ждали, что он захочет отдохнуть. Что он ослабит хватку. Что он, может быть, даже заскучает по тому размеренному, предсказуемому укладу, который оставил ему в наследство покойный отец. И надежда эта, невысказанная, но витавшая в гостиных и приёмных, рухнула в первый же день после прибытия императорского поезда на Николаевский вокзал.

Кирилл не стал задерживаться в Царском Селе, куда ему предлагали проехать для отдыха. Не стал он и принимать череду поздравительных визитов, которые уже начали выстраиваться в длинную очередь у дверей Зимнего. Он занял кабинет в Аничковом дворце, том самом, который покойный Александр Александрович предпочитал парадной анфиладе Зимнего, и превратил его в штаб, работавший с раннего утра до глубокой ночи. Секретари сбивались с ног. Курьеры носились между дворцом, министерствами и штабами, как челноки. Телеграфный аппарат, установленный в смежной комнате, стучал почти без перерыва, и полковник походной канцелярии, фамилию которого Кирилл наконец запомнил это Стрепетов, едва успевал подшивать расшифрованные ленты к делам. В воздухе стоял тот особый запах, какой бывает в помещениях, где много и сосредоточенно работают: пахло бумажной пылью, сургучом, чернилами и ещё чем-то неуловимым, что Кирилл про себя называл запахом порядка. Порядка, который он наводил в этом колоссальном, страшно запутанном механизме с методичностью инженера, получившего наконец доступ к главному распределительному щиту.

Одним из первых его распоряжений по возвращении был вызов, адресованный военно-морскому ведомству. Кирилл знал, что российский флот это одно из самых больных мест империи, причём больных не столько численностью вымпелов, сколько тем разрывом между бумагой и реальностью, который, как он уже успел убедиться на примере сухопутной армии, был свойственен всем вооружённым силам. Флот требовал аудита, не поверхностного, не парадного, а такого же безжалостного и тотального, какой он уже поручил провести в армии. Но аудит флота имел свою специфику. В отличие от сухопутных сил, где многое можно было оценить и в Петербурге, по сводкам, флот требовал выезда на места. Требовал осмотра кораблей не у причальных стенок, надраенных к высочайшему смотру, а в будничном, рабочем состоянии. Требовал опроса офицеров и нижних чинов. Требовал проверки снабжения, состояния доков, погребов, арсеналов. И он знал человека, который мог справиться с этой задачей.

Этим человеком был адмирал Макаров, Степан Осипович Макаров, имя, которое в истории, оставшейся за спиной Кирилла, прогремит и как имя создателя первого в мире ледокола, и как имя флотоводца, погибшего на борту «Петропавловска» в русско-японскую войну. Тогда, в той реальности, его талант использовали вполсилы. Теперь Кирилл намеревался использовать его полностью, и не на вторых ролях, а на тех самых, на которых и должен использоваться человек, сочетающий в себе исследовательский ум, административную хватку и боевой опыт. Макаров, в отличие от многих адмиралов, не был кабинетным деятелем. Он плавал, изобретал, писал труды по тактике, спорил с начальством и наживал себе врагов с той же неизбежностью, с какой талантливые люди наживают их в любой забюрократизированной системе. И это делало его идеальным кандидатом на роль аудитора, человека, который не побоится сказать правду, даже если эта правда кому-то не понравится.

Макаров прибыл в Аничков дворец через два дня после вызова, с Дальнего Востока не прискачешь быстро, но он, к счастью, находился в Кронштадте, где занимался очередным проектом, связанным с минной обороной. Кирилл принял его в кабинете без посторонних, усадил в то же кресло, в котором сиживал Витте, и заговорил с ним без обиняков, как привык говорить с людьми дела.

– Степан Осипович, я изучал ваши труды. Я знаю, что вы один из немногих людей в русском флоте, кто понимает, что война будущего будет выигрываться не числом пушек, а умом, подготовкой и техническим превосходством. Я вызвал вас не для того, чтобы дать вам очередное почётное поручение, с которым вы и так справляетесь десятилетиями. Я хочу, чтобы вы провели полный аудит Тихоокеанского флота. Не инспекцию, инспекций было много, и все они закончились ничем. А аудит. Я хочу знать правду. Сколько кораблей реально готовы к выходу в море. В каком состоянии артиллерия. Каков запас снарядов. Каков уровень подготовки экипажей. Как работает снабжение в Порт-Артуре, во Владивостоке, на всех базах, которые у нас есть и которые мы считаем опорными точками. Я хочу знать, сколько времени потребуется эскадре, чтобы выйти в море по тревоге. Я хочу знать, кто из офицеров на своих местах, а кто только занимает эти места. И я хочу, чтобы вы сделали это быстро, честно и без оглядки на чьи-либо обиды. Вам будет дана полная свобода действий и прямой доступ ко мне. Докладывать будете лично. Никаких посредников. Вы понимаете задачу?

Макаров, невысокий, коренастый, с седеющей бородкой и живыми, острыми глазами, смотревшими на императора с тем особым выражением, в котором смешивались уважение и профессиональная оценка, выслушал всё, не проронив ни слова. Потом, выждав ровно столько, сколько требует приличие от адмирала, говорящего с государем, ответил и Кирилл мгновенно понял, что не ошибся в выборе.

– Ваше Величество, если позволите говорить прямо, то я давно ждал, что кто-нибудь задаст мне этот вопрос. Инспекции, о которых вы упомянули, это не инспекции, а театр. Командиры знают о них за месяц, успевают подкрасить борта, привезти недостающие детали, списать негодное и сделать вид, что всё благополучно. Я согласен провести аудит. Но мне потребуются помощники это люди, которым я доверяю и которые не связаны обязательствами перед адмиралтейств-коллегией. Я хотел бы взять с собой нескольких инженеров-механиков, чтобы осмотреть машинные отделения, и нескольких артиллеристов, чтобы проверить материальную часть. И ещё, он чуть помедлил, мне потребуется ваше письменное полномочие с правом действовать по обстоятельствам. Без этого меня просто не пустят на некоторые корабли, сошлются на регламент, на субординацию, на отсутствие бумаги из Петербурга.

Кирилл, не отвечая, взял со стола заранее заготовленный лист с тиснёным орлом и протянул адмиралу. В листе было всего несколько строк, написанных его размашистым, уже вполне уверенным почерком: «Податель сего, адмирал Макаров С. О., действует по моему именному повелению. Требования его исполнять беспрекословно, как если бы они исходили от меня лично. Николай». Макаров прочитал, аккуратно сложил лист и спрятал во внутренний карман кителя. По его лицу пробежала тень улыбки, быстрой, почти незаметной, но Кирилл её заметил.

– С этим, – сказал адмирал, – я доберусь до истины, даже если для этого придётся перевернуть вверх дном весь Тихоокеанский флот. Когда прикажете отправляться?

– Вчера, – ответил Кирилл, и они оба, не сговариваясь, усмехнулись.

Следующим делом, которое требовало его немедленного внимания, была Япония. Точнее, не сама Япония, а тот клубок противоречий, который завязывался в эти годы на Дальнем Востоке и который, если не принять мер, должен был привести к войне, той самой войне, которую он знал из истории и которую намеревался либо предотвратить вовсе, либо, если предотвратить не удастся, сделать быстрой и победоносной. Для этого нужно было понять расстановку сил. Япония в 1894 году только что вышла победительницей из войны с Китаем. Её армия и флот, выстроенные по европейским образцам, находились на подъёме. Её амбиции росли. Её элиты всё громче говорили о «великой азиатской миссии» и о том, что Корея, Маньчжурия и даже часть российского Дальнего Востока должны войти в сферу японского влияния. Всё это было известно и в Петербурге, но реакция столичных кругов на японскую угрозу варьировалась от пренебрежительного фырканья до ура-патриотических заверений в том, что «шапками закидаем». Кирилл не собирался ни фыркать, ни закидывать шапками. Он собирался действовать.

Он вызвал к себе министра иностранных дел – князя Лобанова-Ростовского, опытного дипломата старой школы, который служил ещё при Александре II. Князь был умён, осторожен и, что особенно ценно, лишён иллюзий относительно международной политики. Кирилл изложил ему своё видение: Россия не стремится к войне с Японией, но не может игнорировать японское усиление. Необходимо, с одной стороны, дать понять Токио, что любое посягательство на российские интересы будет встречено жёстко. С другой не провоцировать японцев без нужды и, по возможности, попытаться достичь мира в корейском вопросе. И параллельно с этим готовить военную инфраструктуру на Дальнем Востоке так, чтобы в случае конфликта Россия могла не просто отбиться, а нанести молниеносный и убедительный ответ, не растягивая войну на годы позорных поражений.

Лобанов-Ростовский, в отличие от многих своих коллег, не стал возражать. Он, видимо, уже успел понять, что спорить с новым императором это занятие бесполезное. Вместо этого он предложил конкретный план: отправить в Токио ноту, выдержанную в спокойных, но твёрдых тонах, и одновременно начать негласные консультации с Англией и Германией о дальневосточных делах, чтобы Япония не чувствовала себя защищённой союзниками. Кирилл этот план одобрил и добавил от себя: как только Макаров вернётся с результатами аудита флота, будет принято решение об изменении дислокации корабельных сил на Тихом океане. Не дожидаясь войны, а упреждая её.

Разобравшись с флотом и дипломатией, он перешёл к вопросу, который считал не менее важным, хотя он и не лежал на поверхности. Вопрос этот касался государственного аппарата, той самой машины, которая должна была исполнять все его указы, но которая, как он уже успел убедиться, была устроена так, чтобы саботировать любые перемены. Чиновничество в России представляло собой не просто слой людей, получавших жалование из казны. Это была система, выстроенная вокруг принципа личной лояльности к начальству и круговой поруки. Система, в которой карьера зависела не от способностей и результатов, а от умения нравиться и быть удобным. Система, в которой любое новшество, любое отклонение от рутины воспринималось как угроза и либо хоронилось в бесконечных согласованиях, либо выполнялось так, что лучше бы не выполнялось вовсе.

Кирилл понимал, что ломать эту систему целиком и сразу это самоубийство. Аппарат всё равно возьмёт реванш, найдутся тысячи способов не исполнить указ, исполнить его с точностью до наоборот, потопить реформу в бумагах. Поэтому он решил действовать иначе. Он начал создавать параллельные структуры. Не ликвидировать старые министерства, а создавать при них или при себе небольшие, мобильные группы из преданных делу людей, которым поручались самые важные задачи. Витте со своей командой экономистов и инженеров был первой такой группой. Макаров с его ревизией флота становился второй. Затем должны были появиться и другие: военные, промышленники, педагоги, аграрники, каждый со своей сферой ответственности и с прямым выходом на императора, минуя министерские канцелярии.

Этот подход, разумеется, вызывал глухое раздражение у старой бюрократии. В кулуарах Государственного совета, в приёмных министров, в офицерских собраниях гвардейских полков всё громче раздавались голоса, что молодой государь подрывает устои, что он окружает себя выскочками, что он правит, как директор завода, а не как помазанник Божий. Кирилл эти слухи знал и Стрепетов исправно докладывал ему о настроениях в столице, но не придавал им значения. Пусть ворчат. Лишь бы работали. А кто не сможет работать, тому найдётся место на обочине, почётное и тихое. Или не почётное. Тут уж как человек сам решит.

Он помнил одну из фраз, которую часто повторял в своей прошлой жизни, когда ему приходилось проводить жёсткие кадровые чистки на предприятиях: «Незаменимых у нас нет, кроме тех, кто действительно умеет работать». И сейчас эта фраза обретала новый, государственный масштаб. Империи, чтобы выстоять в надвигающемся столетии, нужны были незаменимые: инженеры, стратеги, организаторы. А те, кто только и умеет, что кланяться да интриговать, те были заменимыми. И он постепенно, шаг за шагом, начинал их заменять.

Из дел первостепенной важности выбивался ещё один вопрос, а именно аграрный. Кирилл не был специалистом в сельском хозяйстве, но он знал достаточно, чтобы понимать: без решения крестьянского вопроса все его заводы, железные дороги и академии повиснут в воздухе. Крестьянство составляло подавляющее большинство населения империи. Оно кормило армию, давало рекрутов, платило налоги, которыми финансировалась индустриализация. И оно же, это крестьянство, было задавлено общиной, малоземельем, выкупными платежами и той архаичной системой землепользования, которая не давала развиваться ни аграрному капитализму, ни простому крестьянскому достатку. Переломить это можно было только одним способом, постепенным снятием оков с крестьянского хозяйства, переселением малоземельных в Сибирь и на Дальний Восток, созданием дешёвого кредита, агрономической помощью, то есть всем тем, что в известной ему истории пытался делать Столыпин, но слишком поздно и с недостаточной поддержкой наверху.

Кирилл решил, что Столыпинская реформа начнётся не через десять лет, а сейчас. Не под дулом революции, а в условиях стабильности, пока ещё не поздно. Он поручил Витте создать комиссию по аграрному вопросу с привлечением земских деятелей, экономистов и представителей самого крестьянства, насколько это было возможно. И, обдумывая это поручение, он впервые за долгое время почувствовал нечто похожее на оптимизм. Не лёгкий, беспочвенный оптимизм мечтателя, а твёрдую, подкреплённую расчётами уверенность человека, который видит путь и знает, как по нему идти.

Дни его проходили теперь в Аничковом дворце по одному и тому же, им самим установленному распорядку. Подъём в шесть утра. Час на просмотр ночных депеш. В семь лёгкий завтрак, во время которого он нередко принимал первых посетителей из числа тех, кому не требовалась долгая аудиенция. С восьми до полудня работа с документами, доклады министров, разбор почты. После полудня выезды, которые он старался совершать как можно чаще, потому что не доверял бумагам. Затем, до вечера снова кабинет. Вечером работа с Витте или с кем-то ещё из ближнего круга. И так день за днём, без выходных, без балов, без охоты и без прочих развлечений, которые составляли привычный досуг его предшественников. Он знал, что придворные считали его сухарем, чуть ли не монахом. Он знал, что его мать, вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, с тревогой говорила близким, что «Ники совсем не бережёт себя». Но он не обращал на это внимания. Беречь себя он будет потом. Сейчас нужно было строить.

И где-то в глубине всей этой кипучей деятельности, среди карт, графиков, телеграфных лент и докладных записок, у него начало вызревать новое понимание происходящего. Понимание того, что он, Кирилл Воронов, бывший кризис-менеджер из Новосибирска, больше не является чужеродным телом в этом организме. Он больше не чувствовал себя самозванцем, притворяющимся императором. Он становился императором на самом деле, не по титулу, а по сути, по тому, как он мыслил, как принимал решения, как смотрел на людей и как люди смотрели на него. Тело Николая Александровича Романова, которое ещё недавно казалось ему чужим костюмом, теперь было его телом. Лицо в зеркале больше не удивляло. Почерк, интонации, жесты, всё становилось естественным, как дыхание. И это слияние с ролью, эта постепенная, неотвратимая трансформация в того, кем он должен был стать, была одновременно и пугающей, и освобождающей. Пугающей потому что он терял самого себя прежнего. Освобождающей потому что теперь он мог действовать без оглядки на внутренний разлад, без того мучительного раздвоения, которое преследовало его в первые дни.

Однажды вечером, отпустив последнего секретаря и оставшись в кабинете один, он подошёл к большой карте Российской империи, висевшей на стене, и долго стоял перед ней, скрестив руки на груди. Карта была утыкана булавками и помечена карандашными значками, которые он наносил сам: здесь запланированный завод, здесь будущая линия железной дороги, здесь место для академии, здесь угольный бассейн, требующий разведки. Империя лежала перед ним, как гигантский, ещё не собранный конструктор, в котором каждая деталь должна встать на своё место, чтобы механизм заработал. И он, глядя на эту карту, вдруг с полной ясностью осознал, что впервые за много лет может быть, за всю свою жизнь находится именно там, где должен находиться. Что всё его прошлое: институт, работа, бессонные ночи над отчётами, бесконечные перелёты по стране было лишь подготовкой к этому. К этому кабинету. К этой карте. К этой империи.

Он взял карандаш и, чуть помедлив, прочертил тонкую линию от Петербурга до Владивостока. Линия получилась неровная, так как карандаш дрогнул на ухабе картографической проекции, но в этой неровности была своя правда, своя суровая, непарадная реальность. Дорога, которую ему предстояло построить, не будет прямой и гладкой. Но он её построит. И по ней пойдут поезда с людьми, с товарами, с пушками, с книгами, и эти поезда изменят всё.

Он положил карандаш и вернулся к столу. За окнами Аничкова дворца, засыпанный первым, ещё неглубоким ноябрьским снегом, спал Петербург, город, который он так и не успел полюбить, но который теперь был его столицей. В трубе камина завывал ветер, ровно, монотонно, почти по-сибирски. И этот звук был ему приятен. Он напоминал о доме. О том доме, которого у него теперь не было и который он должен был построить заново, уже не для себя, а для всех.